ТЕСТИРУЮЩИЙ ТЕКСТ № 1 ОБ УМЕНИИ СЛУШАТЬ

Если вам есть что сказать и вы можете внятно об этом высказаться — этого недостаточно. Здесь отсутствует еще нечто существенное: нужно, чтобы те, другие, хотели тебя услышать.

Но не хотят.

Недавно я был свидетелем, как один человек — на этот раз вовсе не мой приятель — в разгар важного телефонного разговора вдруг взял и положил трубку. Не хотел слушать дальше своего собеседника. Заткнул глотку человеку на том конце провода. Воспрепятствовал, да, безапелляционно запретил ему продолжать.

Выключил его напрочь.

Изобретение телефона — и многие другие изобретения — позволяют нам выключать собеседника без спроса, вопреки его воле, хотя у него что-то есть на языке и даже на душе. Возможно, это даже не изобретение, а просто символ. Кладу трубку, и баста. Я глухой — ты немой. Тебя вообще нет, во всяком случае для меня.

Я вошел к человеку, которому я хотел рассказать, нет, выложить и вверить свое дело, свои мучения. Для начала он сказал мне:

— У меня для вас четыре с половиной минуты.

Думаю, заурядное мое дело можно было бы разъяснить за четыре с половиной минуты. Теперь я знаю почти наверняка. Но тогда у меня не стало и четырех с половиной минут. Собственно, в моем распоряжении не стало даже сотой доли секунды. Этот человек со всей очевидностью не хотел меня слушать.

Возможно, через четыре с половиной минуты его ждали какие-то неотложные обязанности перед челове

чеством — или хотя бы перед обожаемым, обворожительным существом в соседней комнате. Но если б он хотел меня выслушать, он бы утаил это от меня. И слушал бы меня двести семьдесят секунд. Клянусь, этого было бы достаточно. Но он меня выключил. Перечеркнул одной жирной чертой. Перечеркнул через глаз, через подбородок, через пупок.

Иногда эта жесткость упакована в серебристую фольгу, словно карамелька или орех для рождественской елки. Давай говори, — бодро сказал мне другой мой знакомый, — я тебя слушаю.

При этом он подписывал фантастическое множество бумаг, которые подсовывала ему бойкая секретарша. То и дело он поощрительно, приветливо, даже дружелюбно поглядывал на меня: итак?

Есть люди, способные одновременно и добросовестно справляться с двумя-тремя делами. Вероятно, он бы действительно меня выслушал. Я твердо в это'верю. Но язык у меня стал свинцовым. Бог его знает почему — ведь этот человек был так любезен со мной. А бумаги подписывать тоже, наверное, нужно. И вне всякого сомнения, ваты в ушах не было. Он был ко мне, как говорится, благорасположен.

Третий вел себя совершенно иначе — даже сравнивать нельзя. Он отодвинул работу, лежавшую перед ним на столе, повернулся ко мне всем телом вместе с креслом, уютно откинулся,, переплел пальцы, внимательно уставился мне в глаза и застыл в этой ублажающей меня неподвижности.

Воодушевленный и счастливый, я изложил ему свои мысли: кратко, деловито и даже, по-моему, вполне внятно. И тут он, напряженно следя за моим изложением (так мне казалось), вдруг заметил: Господи, уже без четверти три, а в полтретьего я должен был позвонить Горняку.

Он и не подумал звонить, даже не шелохнулся, и снова с готовностью впился взглядом в мое лицо, сосредоточенный, увлеченный моим делом — мой единомышленник. Но у меня перехватило горло, как будто на нем был ошейник.

Очень немногие люди ходят с ошейником; но и очень немногие после подобных ситуаций сохраняют надежду или даже уверенность, что их выслушают. Даже когда их слушают. Да, тебя слушают, но, господи, слышат ли тебя?

Итак, великое искусство высказаться, изречь мысль, даже оригинальную и необходимую, в конечном счете оказывается не таким уж и важным. В безвоздушном пространстве звук не распространяется. Общественное воздействие мысли начинается только тогда, когда ее выслушают.

Моя двоюродная бабушка совершенно одинока, вся ее родня вымерла, а я, внучатый племянник, amp; ее глазах— несусветный шалопай. Так вот, эта старушка — подлинная рекордсменка по части слушания. Из-за скудости собственной жизни она живет жизнями других людей. Она распоряжается ими как сотрудник ЗАГСа, гибридизированный с частным детективом и компьютером.

Она слушает жадно и с пониманием; она впитывает вас вместе с вашими заботами, прегрешениями и наслаждениями. Но делает это как знаток, как собиратель ценностей, который намерен выгодно их перепродать; тетушка вооружается, запасается; для нее это способ приобрести вес, значение, уважение; способ узнать многое о многих и посвятить в него других согласно хитроумному стратегическому плану. И уж конечно, не за просто так.

Мой сосед — искушенный профессионал по части выслушивания своих близких. Он работает в отделе жалоб, и главным компонентом слухового центра в его мозгу является штора. Он принимает посетителей и делает заметки, но при этом штора в его мозгу опущена. За нею, в полутьме, в тишине, он проводит время со своими детьми, пчелами, своей «шкодой», воспоминаниями, грешными увлечениями.

Не то чтобы он не решал дела, он этих дел решает немыслимое множество, но за штору, за свой персональный железный занавес он их не допускает. Он разработал безотказную технику, как выслушать каждого и вообще ничего не слышать. Он утверждает, что в противном случае он бы немедленно спятил, и ему можно верить, и нужно помнить, что он далеко не единственный.

Напротив, многие приклоняют к нам свое ухо, но отнюдь не слух. Выражение «в одно ухо вошло, в другое вышло» — сущая нелепица. Не только, как мы знаем, ничего не может выйти из второго уха, но — в нашем случае — ничто не может войти в первое. Нас не слушают ни «вполуха», ни даже «в четверть уха». Не случайно в разговоре то и дело повторяются словечки вроде «послушай», «слышишь», — люди испытывают панический страх, что обращаются к тугоухому.

Не будучи влиятельными деятелями или миллионерами из американских фильмов, они не скажут: «У меня есть для тебя семь и три четверти минуты»; не будучи записными лицемерами, они не улыбаются поощрительно коллеге, предлагая ему говорить и в то же время любезничая с милой по телефону; не будучи патентованными профессионалами, они не владеют искусством исповеди или техникой использования чувствонепроницаемой шторы — одним словом, надежными способами слушать и не слышать.

Итак, они слушают как бог на душу положит и время от времени вставляют: «очень любопытно!», «неужели?», «чрезвычайно интересно!», давая понять, что это им совершенно неинтересно. Они также говорят в открытую: «и не говорите!» — что в данном случае означает именно то, что означает.

Немудрено, что персонажи сказок и легенд вверяли свои тайны ямкам в песке или дуплистым вербам. Те по крайней мере молчали. Они не владели разговорными стереотипами и унизительными штампами.

Неудивительно, что мы приписываем алкоголю непостижимую способность развязывать языки; это правда, но не вся. Если мы обращаемся к помощи спиртного, то прежде всего потому, что в опьянении блаженно игнорируем, слушают ли нас остальные или нет. Мы не только изливаем (наконец-то), что у нас на душе, но нам и не больно, что мы говорим впустую.

Таким образом, уважение к людям, обладающим даром речи, преувеличено. Нам бы следовало почитать редкостный талант выслушивать, приклонять слух. Нет без него дружбы, любви, подлинных связей между людьми. По-моему, люди, так или иначе ответственные за судьбы других людей, — господи, да разве бывает иначе? — должны бы сдавать сложнейший государственный экзамен на умение выслушивать.

«Иностранная литература», 1990, № 6