3. Мастерская мага
Еще в начале XX века все Посмертные фрагменты и произведения последнего периода «бури и натиска» объявляются «философской клиникой», продуктом безумия. Макс Нордау, например, пишет: «он совершенно очевидно уже от рождения—душевнобольной, и всякая страница его книг носит отпечаток его болезни»89. Многие авторы утверждают, что Ницше никогда не был психически нормален, и призывают остерегаться чтения его книг. По-своему они правы: Посмертные фрагменты— скорее не философия в общепринятом смысле, а патография нашей культуры. Произведенная в них радикальная переоценка старых ценностей— действительно безумие для тех, кто остается на позициях старого гуманизма и старой философии. Срыв же Ницше в клиническое помешательство они набожно будут рассматривать как «кару Божью» и как лишний аргумент в пользу незыблемости старых ценностей.
Конечно, у новых критиков хватило вкуса и такта не реанимировать в полной мере тезис о безумии для компрометации позднего творчества Ницше. Однако его отголос- ки слышатся в характеристике времени создания Посмертных фрагментов как теоретического упадка, творческой инволюции, утраты мужества и т. д. Дж. Колли, например, пишет: «...В решении отказаться от «Воли к власти» сыграло появление чувства пустоты, теоретического оскудения, нехватки новых прозрений, абстрактных изобретений»90.
Эти доводы призваны принизить Посмертные фрагменты, своего рода планктон, из которого рождалась «Воля к власти», как теоретически слабые. Этот же тезис развивает и его соратник Монтинари: «Ницше не оставил ни одной строчки, которая могла бы содержать альтернативное решение политических, социальных и моральных явлений, которые он критиковал. Ницше не созидатель, а скорее разрушитель мифов»2. А ведь это пишет филолог—знаток ницшевских текстов. Но знать тексты еще не означает понимать философию!Еще большее непонимание, переходящее в страх, демонстрирует Шлехта: «Эти призраки Сверхчеловека, Вечного возвращения и т. д. носятся так, что невозможно осознать, что предполагают эти зловещие понятия отчаяния»91. Он предельно заостряет аргументацию против «Воли к власти»: «То, что существует под этим заглавием, не представляет никакого позитивного интереса...». Более того, добавляет он, «Ницше сказал все, что мог сказать и что имел сказать, в работах, опубликованных им самим... Если отвлечься от нюансов, посмертные философские записи, включая «Волю к власти», не дают ничего нового»92. А Р. Холлингдейл считает, что эта книга — своего рода отходы, забракованные самим Ницше93. Но тогда зачем же ломать столько копий об эту книгу? Зачем столько усилий для развенчания? И наконец, зачем такой уважаемый исследователь Ницше, как Хол- лингдейл, потратил немало времени и сил, чтобы вместе с У. Кауффманом в переводе донести до англоязычного читателя этот брошенный самим Ницше проект? Приведем в противовес этой позиции мнение мыслителя, чей философский авторитет на порядки превосходит авторитет указанных ницшеведов,— Хайдеггер отмечает: «Все, что опубликовал сам Ницше, является лишь «закуской»... Собственно философию Ницше следует искать в «посмертных» записях»94.
Я исхожу из того, что после «Заратустры» начинается не спад, завершившийся безумием, а напротив, Ницше восходит на такую творческую высоту, которая и по масштабу затрагиваемой проблематики, и по нестерпимому напряжению сопоставима лишь с единичными примерами взлета человеческого духа.
Nachlass, корпус «Воли к власти», — предельный рубеж, до которого прорвалась ницшевская мысль, подлинная кульминация, вершина творческой страсти и мысли философа.В целом Посмертные фрагменты обозначили радикальный сдвиг всей философской проблематики и дали колоссальный прирост нового концептуального знания. Так, зимой 1884 — 1885 годов появляется термин нигилизм, осенью 1886 года—декаданс, а в 1887 году—ключевые понятия ресентимент95 и генеалогия. Наконец, если в опубликованных самим Ницше работах его главные метаобразы-концеп- ты — воля к власти, вечное возрождение, сверхчеловек — появляются крайне редко, то, бродя по причудливому ландшафту Nachlass, вы будете сплошь и рядом натыкаться на них. Используя выражение Ж. Делеза, можно назвать Посмертные фрагменты «фабрикой концепций». Мы имеем дело с уникальным прототекстом, который представляет собой чрезвычайно богатый конгломерат литературных форм от готовых произведений до записей на квитанциях прачечной. По своему оформлению они напоминают какие-то древнейшие свитки или даже клинописные таблички. Многие фрагменты не афоризмы даже, а обрывки незаконченных мыслей, рубрики, неоформленные куски текста, конспекты и т. д. Как, например, относиться к целым страницам «Бесов» Достоевского, тщательно переписанных Ницше в свои тетради? В какой мере это тоже можно принимать за часть его наследия? Или можно ли публиковать те пассажи, которые сам Ницше вычеркивал? Можно ли нам читать и чтить то, чего сам автор стыдился?
По своей анатомии и духу Посмертные фрагменты структурно аналогичны самой жизни—становящейся, фрагментарной, чередующей вершины и разрывы, неоконченной... Жизни, которая в силу своей незавершенности, нелогичности, «нечеловечности, слишком нечеловечности» и есть воля к власти, становление, борьба, творчество, изменение. В этой калейдоскопической природе Посмертных фрагментов отразилась важнейшая особенность ницшевского мышления, которое словно «идет» за миром, непосредственно отражает всю его пульсирующую тотальность, в принципе отрицая и его (мира), и собственную жесткую структуризацию.
Посмертный корпус «Воли к власти» сродни Млечному Пути, некоей тотальности, в которой многие элементы не находятся в прямой жесткой связи друг с другом, но тем не менее образуют такое сверхплотное вещество, что оно должно неминуемо разрядиться новыми мирами. Словно какая- то гигантская центрифуга вечного возвращения раскручивает фрагменты в вихревую Вселенную, чье звездное вещество может быть разлито во множество конфигураций. Все эти конфигурации могут противоречить друг другу, но, взятые в совокупности, они формируют своего рода сверх-текст, всеобъемлющую Вселенную ницшеанских миров. Центр этой Вселенной — везде, границы — нигде.Этот сверхтекст напоминает бесконечно ветвящуюся решетку наподобие ризомы Делеза-Гваттари или сада расходящихся тропок в духе Борхеса. В каждом зазоре между афоризмами бифурцируется множество вариантов дальней- шей динамики текста. То, что за данным афоризмом идет именно этот, отнюдь не означает, что на его месте не мог бы оказаться другой фрагмент. Это чрезмерное богатство исходного материала сообщает «Воле к власти» необычайное очарование, которое ставит его в преимущественное положение по отношению ко всем «авторизованным» произведениям Ницше. И когда мы попадаем в пространство этой книги, нас охватывает завораживающее ощущение соучастия в творчестве великого мага, работу которого мы незаметно от него наблюдаем, спрятавшись в его волшебной мастерской.
Дело в том, что эта книга—лаборатория всего его творчества, как бы его второе дно. Проникновенная сила этой книги в том, что она вскрывает тело ницшевской мысли. Она открывает окно в бездонную душу автора, где в творческом первобытном хаосе кружат первобытные элементы, которые — в отличие от «Воли к власти» — в изданных самим Ницше произведениях получили законченную, а потому укрощенную форму. Мы низвергаемся в саму бурлящую лаву ницшевского мышления, получаем возможность увидеть его изначальную структуру в самом исконном, становящемся виде. Мы погружаемся на такой уровень мышления, когда слово еще неотделимо от музыки, действие — от чувства, дух — от тела...
Нас властно охватывает магия ниц- шевского текста. С его страниц струится волшебная аура, словно с утреннего озера поднимается к небу облако, розовое от лучей восходящего солнца. В этой ауре мир со всеми его элементами освещен особым светом, они выпуклы и ясны, все связи между ними источают неслыханную доселе музыку. И тогда мы вдруг неизбежно почувствуем как этот Творческий Хаос, эта раскаленная, животворящая плазма, в которой носятся элементы новой картины мира и в которой все главные ницшевские идеи достигают критической массы, взрывается «Волей к власти»...Nachlass, возможно,—самый ницшеанский текст из всего написанного философом. Этот посмертный материал и составляет подводную часть айсберга ницшеанства. «Если бы мы знали только то, что опубликовал сам Ницше, то не имели бы ни малейшего представления об идеях, к которым он уже пришел, которые разрабатывал и о которых постоянно думал, но которые до сих пор придерживал. Только ознакомление с его рукописным наследием впервые дало возможность составить отчетливую картину»96, — отмечает Хайдеггер. Без своего Посмертного наследия Ницше не полон. Только сложенные вместе Nachlass и прижизненные работы создают целостную картину ницшеанства.
После Второй мировой войны оформились два различных взгляда на Посмертные фрагменты, которые затем были автоматически перенесены на «Волю к власти». Первый взгляд (назовем его филологическим) рассматривает их как грандиозные археологические раскопки, где и поныне копошатся сотни филологов и текстоведов. Второй взгляд (философский) видит весь Посмертный свод как грандиозную строительную площадку, которая в изобилии снабжает современного философа элементами для конструирования собственной философии.
Сторонники первого подхода — профессиональные филологи — Шлехта, Колли, Монтинари (перечисляю только самых видных). Для них подлинно ницшеанские произведения —только опубликованные им самим; посмертные же записи носят сугубо вспомогательный характер, а «Воля к власти» — вообще фальшивка или же, в лучшем случае—«некнига».
Они кропотливо воссоздают аутентичный ницшев- ский текст.Сторонники второго подхода — крупнейшие философы XX века, для которых сам по себе текст в узком смысле этого слова как филологический факт—второстепенен. Для них на первом месте — «Большой текст» как философско- культурная целостность. Для них важна и им нужна творческая конфронтация с Ницше. Вся современная философская мысль в известной мере развивается именно в этом искрящемся противостоянии ницшевской мысли.
Философы (М. Хайдеггер, М. Фуко, Ж. Делез и др.) рассматривают неопубликованное наследие Ницше и «Волю к власти» как вполне равнозначные тем произведениям, которые опубликованы самим мыслителем. Они оценивают «Волю к власти» как вполне ницшевское произведение и интенсивно используют эту книгу для своих собственных философских построений. Они считают, что именно Посмерт- ные фрагменты содержат подлинную ницшеанскую философию. Квинтэссенция этой позиции сформулирована Хай- деггером: «Собственно философия Ницше, фундаментальная, подлинная, исходя из которой он говорит в этих и во всех произведениях, им самим опубликованных, не приняла окончательной формы и не была опубликована ни в одной книге... Те, что сам Ницше опубликовал в течение своей продуктивной жизни, были всегда передним планом... Собственно его философия осталась как посмертная, неопубликованная работа»97. По-видимому, Хайдеггер имеет в виду, что наиболее адекватной формой изложения философии Ницше являются именно Посмертные фрагменты.
Философы ведут на недостроенных громадах ницшев- ской философии собственное строительство, филологи же действуют как трепетные археологи, опасающиеся что-либо повредить, бережно и аккуратно смахивающие пыль с этих посмертных развалин. Филологи, радеющие, так сказать, за «кошерность» ницшеанского текста, за чистоту и точность воспроизведения всего, что написано Ницше, обрушиваются на философов, которые зачастую игнорируют предостережения первых и руководствуются духом, а не буквой ницшеанства. Если «Воля к власти»—объект навязчивого вытеснения для филологов, то для философов эта книга — идеальный текст, который, словно ветер, дует в паруса всех, кто устремляется в открытые Ницше моря.
Филологи обвиняют этот текст в чрезмерной прямолинейности, однозначности формулировок, которые вроде бы не свойственны многозначной манере Ницше. Вполне возможно, что, выясняя для себя многие базисные проблемы, Ницше формулировал их более однозначно, чем если бы предназначал их для печати. Но как раз эта определенность положений «Воли к власти», по-видимому, так прельщает философов. Я берусь утверждать, что для самостоятельного философа, не просто комментирующего наследие Ницше, а строящего оригинальные теоретические конструкции с использованием ницшевских идей, филологическая аутентичность в принципе остается вторичной в сравнение с философской значимостью того или иного фрагмента. Эту философско-филологическую антиномию, пронизывающую «Волю к власти», прекрасно выразил крупнейший американский ницшевед и переводчик Уолтер Кауф- фман: «Пусть расцветает филологическая чистота! Но я сомневаюсь, что результаты будут философски оправданы»98.
Эта двойственность отражает и внутреннюю двойственность самого Ницше — филолога по профессии, философа по призванию. Несомненно, философ победил. Но это не был обычный, профессиональный философ, а своего рода постфилософ, философ-поэт, воссоединяющий в единую целостность философию и искусство.
По сути и филологи, и философы приводят заслуживающие внимания аргументы. Первые считают, что важнее буква Ницше, что нужно быть честным по отношению к не- му—автору текстов. Для вторых важнее — дух Ницше, его всемирно-историческое значение как основателя нового философско-культурного движения. Для них сама жизнь Ницше и жизнь его идей — творческий процесс, столь же важный, как и его тексты. И совершенно не случайно, что вклад в мировую культуру Хайдеггера, Батая или Камю на порядки превосходит то, что сделали для нее Шлехта, Мон- тинари и другие критики.
Современный читатель должен иметь возможность свободно передвигаться по безграничному, переливающемуся пространству ницшеанства, имея доступ и к «Воле к власти», и к Посмертным фрагментам, каждый раз заново и на свой лад примиряя философию и филологию. Тот, кто хочет скрупулезно и филологически корректно изучать Ницше, обратится к широко раскинувшемуся морю полного собрания его сочинений. Но тот, кто решит разом окунуться в философию Ницше, бросится в стремительный поток «Воли к власти». И он должен знать, какие устрашающие опасности подстерегают его в этом водовороте.
Еще по теме 3. Мастерская мага:
- Р А З Д Е Л 30. УПРАВЛЕНИЕ КОПЯМИ И МАСТЕРСКИМИ 1
- РАЗДЕЛ 31. НАДЗИРАТЕЛЬ ЗА ЗОЛОТОМ В ЮВЕЛИРНОЙ МАСТЕРСКОЙ 1
- G.5. Мастерские, кладовые, мелкое оборудование
- МАСТЕРСКАЯ РАБОТА
- А. Сидоров «МАСТЕРСКИЕ» ГРАВЮРЫ ДЮРЕРА
- Мастерская ДПИ и основ дизайна
- бумаге», или Художественная мастерская
- ПОЖАРНАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ В РЕМОНТНЫХ МАСТЕРСКИХ, ПУНКТАХ ТЕХНИЧЕСКОГО ОБСЛУЖИВАНИЯ, СКЛАДАХ ТОПЛИВА
- Виктор Франкл. Психотерапия на практике. Перевод Н. Паньков, В. Певчев. - М.: Ювента. - 256 с. - (Серия: Мастерская психологии и психотерапии), 1999
- Задание 5. «Природа не храм, а мастерская и человек в ней работник», - говорит главный герой романа И.С.Тургенева «Отцы и дети».
- ТРЕТЬЯ СТУПЕНЬ ОБУЧЕНИЯ - Творческая мастерская О работе третьей ступени обучения рассказывает культуролог-искусствовед, методист Л.В. Кузнецова
- РАЗВИТИЕ РЕМЕСЕЛ
- Деревицкий А. А.. Переговоры особого назначения, 2006
- УВЕЛИЧЕНИЕ СПЕЦИАЛИЗАЦИИ РЕМЕСЛЕННОГО ПРОИЗВОДСТВА
- 5.2. ПРОЦЕДУРНО-ОРГАНИЗАЦИОННЫЕ АСПЕКТЫ
- Каждая выставка - это праздник
- Глава 1. Это перечисление отделов и разделов руководства1 Первый отдел. О правилах поведения2
- ПРИЛОЖЕНИЕ 6 КЛАССИФИКАЦИЯ ДЕЙСТВИЯ УДАРНОЙ ВОЛНЫ НА ЗДАНИЯ, СООРУЖЕНИЯ, СРЕДСТВА ТРАНСПОРТА, ТЕХНИКУ, ОБОРУДОВАНИЕ И ДРУГИЕ ЭЛЕМЕНТЫ ОБЪЕКТОВ
- Вопрос: Был ли Христос пророком?