Структура операции и структура познания
Моделируя доступные «срезы» объекта, практическая или умственная операция является носителем информации от объекта к субъекту. В процессе познания рано или поздно выявляются снятые в операционной модели содержания объекта и субъекта, т. е. предметный и индивидуально-личностный компоненты идеального образа. Операция детерминируется не только спецификой класса предметов, к которому она адаптирована, но и индивидуальными и социокультурными факторами. Поэтому снятое в операции предметное содержание и тотальное операционное содержание образа далеко не всегда совпадают, между ними подчас возникает противоречие, трансформирующееся в противоречие познавательного процесса. Не совпадают между собой также операции, порождающие идеальный образ, и операции, к которым субъект прибегает в целях опредмечивания уже сформировавшегося идеального образа. Если первые далеко не всегда получают осознание как субстанция образа, та вторые осознаются как особые методы действования, технология, профессиональные приемы. В научно-экспериментальной деятельности различие между этими двумя родами операций не столь уж принципиально, поскольку наука ориентирована на осознанное добывание знания как самоцели. Имея в виду различие между операцией, порождающей образ, и операцией-методом, можно утверждать, что развитие познания подчиняется двум противоположным тенденциям. Первая из них заключается в том, что^ человек стремится наполнить знание методико-операционным компонентом, чтобы применить его на практике. С другой стороны, и это вторая тенденция, человек стремится устранить из создаваемого им знания моменты, обусловленные порождающими знание схемами действия, чтобы познать сущность объекта как «вещи в себе». Обе эти тенденции являются атрибутами познавательного процесса, относятся к общим его закономерностям, и игнорировать ни одну из них нельзя, особенно когда? речь идет о формирующемся знании. «Операцион- ность»— средство достижения истинности знания, истинность же знания, «предметность», обусловливает поиск правильных действий. Коль скоро операция — субстанция идеального образа, то логично из нее, как из исходной клеточки, теоретически выводить структуру познавательного процесса. К актам познания прибегают как для решения непосредственных практических задач, так и для решения непосредственно теоретической задачи. Иными словами, конкретный цикл познания может произрастать из практической операции, а может и прямо развиваться из умственной операции с особого рода знаковыми комплексами. Учитывая к тому же, что подразделение операций на практические и умственные — это довольно сильная абстракция и что граница между ними размыта, будем обсуждать дальше структуру операции в собирательном, а не видовом смысле. Почему возникает процесс познания, что заставляет человека, не удовлетворяясь достигнутым, искать новое? Процесс познания чаще всего возникает, когда наличествует проблемная ситуация, а применяемые методы достижения цели оказываются неэффективными. В проблемной ситуации для удовлетворения практической или теоретической потребности субъект вынужден преодолевать сопротивление объекта и устранять различия между конкретными условиями действования и той применяемой технологией поведения, которая оказывается неадекватной объекту. Возникает разрыв между необходимостью и возможностью деятельности. Ряд известных психологов полагает, что в отличие от автоматического удовлетворения потребностей лишь «проблемное» их удовлетворение вызывает актуализацию ценностей. Только в ориентировочной деятельности при активной работе сознания возможно отношение к объекту потребности как к выявленной ценности. П. Я. Гальперин, раскрывая генезис психических актов заключает: «Субъект прибегает к ориентировочной деятельности именно в тех условиях, когда в наличной ситуации отсутствуют условия, которые автоматически обеспечивают успех поведения; когда нужно обеспечить этот успех иным путем, иногда вопреки сбивающим влияниям внешней среды или прежде усвоенных привычек»75. К. Прибрам показал, что «чем эффективнее выполняемое действие, тем меньше мы его осознаем». Более того, «рефлекторное действие и сознание как бы взаимно исключают друг друга — чем больше рефлекс является рефлексом, тем меньше он осознается»,— цитирует Ч. Шеррингтона К. Прибрам76. Иначе говоря, адекватная своему объекту деятельность рано или поздно перестает порождать осознанные оценки вещей и знаков, становится автоматической; в ней угасает ценностное отношение субъекта к объекту. Скажем, воздух, которым мы дышим в привычных, условиях, не осознается нами как ценность, ибо для его поглощения не нужно решать никаких проблем. Но в условиях его недостатка или загрязнения чистый воздух осознается как ценность, так как мы вынуждены специально создавать особые условия для нормальной работы легких. Аналогично, хорошо освоив какой-нибудь иностранный язык и легко читая написанный на нем текст, мы не замечаем словарных трудностей и прямо потребляем концептуальную информацию. Но такое потребление становится невозможным, как только мы сталкиваемся с сопротивляющейся нам материей языка, незнакомыми словами и выражениями. Тогда приходится переключаться на иной вид интеллектуальной деятельности — рыться в словарях и искать значения терминов. Что же из себя представляет внутридеятельностное противоречие в исходной клеточке познавательного цикла, в операции? Как и всякое явление, операция есть противоречивое единство противоположностей — противоположностей взаимополагающих друг друга субъекта и объекта. Операция раздваивается на противоположности, из которых, одна имеет прежде всего технологическое и социокультурное содержание, обусловлена групповыми свойствами предметов и социальными нормами их преобразования, а другая детерминирована конкретными и неповторимыми обстоятельствами труда индивида. Условимся называть первую сторону операции «операцией вообще», а вторую сторону — «единичной операцией». Основание для такой терминологии, пусть не очень удачной, дают сочинения П. У. Бриджмена; она использовалась В. П. Бранским77, а также нами в наших прежних книгах78. «Операция вообще» — это не только наименование того общего, что растворено в совокупности конкретных единичных действий. «Операция вообще» может иметь и относительно дискретно выделенный аналог в практической или умственной деятельности. Это постепенно выработанные человечеством и имеющие для него первостепенное значение стереотипы действия, приемы, применяемые относительно независимо от специфических ситуаций, технология действия. В них как бы закреплена более или менее глубокая сущность класса объектов, многие из них признаны в качестве идеалов и профессиональных норм, а некото- рые даже сакрализованы, имеют священный характер. Средневековые мастера, например, хранили их в секрете, передавали по наследству детям или приближенным подмастерьям и ученикам. Изучением, развитием и внедрением в производство «операций вообще» занимается наука технология и институты по трансляции опыта. Технологические карты, используемые на производстве, содержат предписания, какие стереотипические действия и в какой последовательности должен выполнить работник. Человек может связывать между собой различные мысли и обмениваться ими с другими людьми благодаря содержащимся в идеальных образах «операциям вообще». Условием успешного воспроизводства человека является разделение труда и коллективный способ обработки природы и людей посредством отысканных методов. В свою очередь, разделение труда немыслимо без обмена умениями и навыками. Передать другому найденную мною «единичную операцию» можно только в том случае, когда будет перекинут мостик между тем, что умею делать я, и тем, что умеешь делать ты. Передача уникального опыта основывается на сумме общеизвестных стереотипических операций. «Единичная операция» одного индивида становится коллективным достоянием только через посредство «операций вообще». «Операция вообще» унифицирована, легко поддается словесному и графическому обозначению. Поэтому ее можно передавать другому не только прямо зрительно- остенсивно, но и в форме языкового знака, закрепившего в себе ту или иную схему действия. Способность к вербальной и графической передаче способов действия — величайшее завоевание человечества. То, насколько богат арсенал «операций вообще» и насколько точно его умеют вербализовать и выразить в иконических знаках, является важнейшим показателем уровня развития цивилизации. «Единичная операция», напротив, сама по себе непередаваема другому в общезначимой форме. При попытке схематизировать ее она утрачивает свою чувственную индивидуальность, неповторимость. Нередко возникает противоречие между потребностью передать уникальную «единичную операцию» и наличными средствами коммуникации. Противоречие разрешается тогда, когда удается отыскать такие «операции вообще», кото- 22 Заказ 51 рые в комплексе очерчивают особенности «единичной операции», построенной как нерасчленимое единство общего и отдельного. Увязывание между собой «операций вообще» и закрепление получаемых результатов в новых терминах, т. е. их категоризация, лучше всего производит теоретическое мышление. Чем более самостоятельно теоретическое мышление, тем свободнее оно творит все более сложные комбинации из вербализованных «операций вообще». Выделяется особая группа людей — ученых и технологов, задача которых заключается в мысленном поиске новых вариантов деятельности и внедрения этих вариантов в воспроизводство человека. Логика и математика— науки, изучающие специфические умственные действия с абстрактными объектами; они вырабатывают операционный язык науки, «стратагемы действия» (К. Маркс). Таким образом, заключенное в операции противоречие порождает проблемное мышление, а последнее, в свою очередь, согласуясь в процессе своего совершенствования с сущностью преобразуемого объекта, способствует разрешению данного противоречия. Одного проблемного мышления, однако, недостаточно, чтобы реализовать мысленно найденную схему действия. Как не совпадают между собой две противоположные стороны операции, так и не могут совпасть сразу мысленная конструкция и ее чувственное видение. Если чувственный опыт субъекта недостаточен, чтобы, так сказать, в материале представить себе систему «операций вообще», человек не знает, как ему поступить на практике или при решении теоретической задачи. Чтобы возник верный образ действия, необходимо, чтобы система новых найденных «операций вообще» получила свою адекватную чувственную форму. Когда с системой понятий сопрягается повторяющая ее в общих чертах система чувственных представлений, мысленную схему действия удается внедрить в дело. Чувственные представления с познавательной функцией — это интериори- зованные из «единичных операций», т. е. из обусловленной конкретными условиями действования, стороны операции, образы. Они несут в себе информацию о конкретных обстоятельствах деятельности, об ее успешности или неуспешности. Поясним сказанное простыми примерами. Допустим, заводской токарь, совершая комплекс предписанных стандартных операций, производит из металлического прутка сложную деталь. Он делает это изо дня' в день, достиг автоматизма, и от него уже не требуется в этом деле познавательных усилий. Но вот кончился пруток из освоенного металла и поступила партия заготовок из стали иной марки. Скорость его работы резко упала, резец быстро перегревается и тупится, требуемая точность обработки не достигается и идет брак. Возникает проблемная ситуация — противоречие между конкретными условиями действия и применяемой технологией. Автоматически это противоречие не разрешается, и оно> запускает познавательный цикл. Рабочий прерывает рутинный процесс производства, пытается либо самостоятельно изменить технологию, либо обращается за советом к мастеру или инженеру. Задача по преодолению сопротивления металла начинает решаться графическим путем, в чертежах фигурируют данные о конкретных условиях действования (мощность на валу станка, конкретные параметры металла, физические и геометрические характеристики резца и т. п.) и новых возможных приемах обработки (отжиг прутка, перезаточка профиля резца, смена типа резца, выполнение некоторых операций нетокарным способом и т. д.). Рано или поздно решение отыскивается, технология корректируется и адаптируется к изменившимся обстоятельствам («единичной операции»), познавательный цикл завершается проверочными действиями. В новом утвержденном чертеже достигнуто согласование конкретной и абстрактнотехнологической сторон токарных операций. Из примера видно, что проблемная ситуация в практике переводится в познавательную проблемную ситуацию, обозначенную специальными знаковыми средствами. Проблема начинает существовать как эпистемологическое противоречие между особым образом представленным прошлым неудачным чувственным опытом и образцовыми стратагемами действия. По-новому согласуя чувства и разум, субъект наполняет полученное знание более эффективным методическим содержанием. Из примера также видно, что люди далеко не всегда имеют потребность в познании и совершают познавательные действия. Познание происходит там и тогда, где и когда в конкретной деятельности человека обостряются противоречия между «единичной операцией» и «операцией вообще». 22* Рассмотрим другой пример. В далеком прошлом путешественники в пустыне определяли дневное время при помощи воткнутого в песок шеста. Если шест не отбрасывает тени, то время — полдень, если тень падает к западу, то еще утро, если к востоку, то началась вторая половина дня. В зависимости от длины тени можно грубо определить период утра, дня и вечера. Но возрастала потребность во все более дробной и точной оценке времени суток, тем не менее не хотелось и отказываться от столь удобного и простого прибора, как шест. Решение было найдено, когда проблему выразили в икони- ческой знаковой форме: шест — высота прямоугольного треугольника, тень — основание треугольника, а наклон солнечного луча — гипотенуза. Если высота шеста постоянна, равна, например, одному метру, то ее можно принять за эталон для точного измерения времени суток. Анализируя зависимость между углом наклона гипотенузы и длиной основания треугольника, можно систематически умственно обозревать сколь угодно точное время суток, откладывая его в виде отметки на оси тени. Если теперь эталонный шест вертикально прикрепить к заранее отградуированному в единицах времени основанию, то длина западной или восточной тени укажет час или доли часа светового дня. Новый способ математического действия изменил предметно-чувственную форму измерительного прибора, усовершенствовал чувственный опыт людей, по-новому согласовал конкретное и абстрактное в операции измерения времени солнечными часами. Итак, операция, раздваиваясь на «операцию вообще» и «единичную операцию», порождает в процессе ин- териоризации познавательные по своему характеру рациональные и чувственные образы. Если в процессе взаимодействия и взаимообогащения чувства и разум в конце концов совпадают по своему эпистемологическому содержанию, возникает новое знание. Чтобы знать, надо не только понимать сущность объекта, но и представлять себе, как эта сущность проявляется в' процессе взаимодействия субъекта и объекта. Знание — относительно непротиворечивое единство чувственного и рационального, установившееся на основе органического единства интериоризованных «единичных операций» и «операций вообще». Подчеркнем еще раз, что вышеизложенные соображения распространяются на природу внутридеятельностного противоречия как практических операций, так и умственных операций с особыми знаковыми комплексами. Было бы неверно теоретически выводить содержание всякой умственной операции из содержания практической операции и, наоборот, непременно усматривать в практической операции экстериоризованную умственную операцию. Интериоризация и экстериоризация в чем-то совпадают, а в чем-то не совпадают. Вторичная, третичная и т. д. по отношению к исходной интериоризация приводит к появлению более абстрактных понятий и более «абстрактных» эпистемических чувственных представлений, находящихся между собой в противоречивом единстве. Наглядность имеет разные уровни в соответствии с характером используемых знаков и операций над ними. Наглядность, связанная с повседневным опытом, существенно отличается от наглядных моделей в .квантовой физике или аналитической геометрии. Благодаря высоко теоретической наглядности подчас удается радикально изменять содержание практических операций, из чего следует нередуцируемость духовного производства к материальному, субъекта познания — к субъекту практики. Резюмируем сказанное в схеме, представляющей структуру познавательного процесса (рис. 4). Рис. 4 Поясним еще раз схему. Познавательный процесс; протекает как процесс поиска путей разрешения внутриоперационного противоречия. Интериоризованные стороны операции (практической или умственной)—познавательные чувственные и рациональные образы — рана или поздно сливаются в знание, т. е. в особый эмерд- жент. Противоречие между «единичной операцией» № «операцией вообще» инициирует процесс познания, переходит в статус познавательного противоречия. Возникшее в итоге разрешения этого противоречия знание возвращается в исходную операцию в форме откорректированной цели и видоизмененного средства деятельности. Если исходное внутриоперационное противоречие: преодолевается и конфликт между «единичной операцией» и «операцией вообще» перестает быть острым, то познавательный цикл затухает. Если же обновленные схемы действия не позволяют в требуемой мере преодолевать сопротивление объекта, то познавательный цикл снова повторяется, пока не завершится нужным эффектом. Имея циклический характер, познание прерывно. В отношении же человечества в целом оно непрерывно*, поскольку индивидуальные познавательные циклы постоянно накладываются друг на друга. Предложенная схема противоположна традиционным, сенсуалистическим трактовкам познавательного процесса. Сенсуалисты выводят содержание рациональных образов и знания из чувственных данных, трактуют мышление как «шестое чувство» (Д. Дидро). «Образование: понятий идет путем обобщения данных ощущений с последующим повышением общности от одних понятий к другим»79 — вот наиболее распространенная в советской философии формула, повторяющая известное сенсуалистическое утверждение В. И. Ленина: «От живого созерцания к абстрактному мышлению и от него к практике— таков диалектический путь познания истины, познания объективной реальности»80. Но сенсуализм не отвечает фактам и духу современной психофизиологии. Позитивистская доктрина «чистого» чувственного данного оказалась ошибочной, когда обнаружилось, что всякое «непосредственное созерцание» теоретически нагружено, опосредовано перцептуальными стереотипами и концептуальными установками. Психология визуального мышления установила, что нет прямого пути от абстрактного мышления к практике и что в практику способен выходить особый синтез чувственных и рациональных образов в форме визуального, аудиального, тактильного мышления. Параллельное выведение познавательных чувственных и рациональных образов из единого для них источника— из противоположных сторон операции — позволяет своеобразно преодолевать дилемму сенсуализма и рационализма, не принижая ни чувственного, ни рационального начала в человеке. В данном случае мы развиваем гипотезу И. Канта. «Существуют два ствола человеческого познания, происходящие, возможно, из общего, но нам неизвестного корня, а именно чувственность и рассудок; посредством первой предметы даются, посредством второго мыслятся» 81. На роль «неизвестного корня» И. Кант примерял человеческую способность продуктивного воображения, но, скорее всего, сама эта способность производна от более фундаментальных структур деятельности — от операций, на что указывал Кант, говоря о заключенных в понятиях схемах действия. Технологическая сторона операции («операция вообще») стихийно вычленяется из огромной массы «единичных операций», поэтому она должна быть в чем-то сходной, но в чем-то различной с «единичной операцией». Следовательно, сходны и одновременно различны между собой интериоризованные из противоположных ^сторон операции чувственные и рациональные образы. Тот, кто замечает только их сходство и игнорирует различие, явно или неявно становится на сенсуалистическую точку зрения, утверждая, будто разум есть лишь простая рекомбинация ощущений. Разумеется, такого рода утверждение в наше время будет замаскировано массой квазидиалектических оговорок относительно «скачкообразного» перехода от чувств к разуму и «обратного активного воздействия» разума на чувства; но суть философской позиции этими оговорками не отменяется. Тот же, кто акцентирует внимание только на различии чувственных и рациональных образов, упуская сходство в их едином происхождении из операции, тяготеет к априористским и рационалистическим концепциям. Наглядно различие между «операциями вообще» и «единичными операциями» можно сравнить с различием между орудием труда и тем множеством объектов, к .преобразованию которых оно приспособлено. Ведь one- рация как способ действия по достижению цели сопряжена именно с орудием труда, инструментом, средством. Орудие труда всегда имеет место общее с преобразует мыми с его помощью предметами, иначе — без наличия общей субстратной основы — оно не сможет изменить эти предметы. Вместе с тем, концентрируя в себе общую с соответствующим классом предметов «субстратную сущность», орудие труда существенно отличается от этих предметов, которые выступают как бы модификациями, проявлениями «субстратной сущности». Примерно так же обстоит дело с отличием рациональных и чувственных образов. Знак, являясь в некотором смысле материальной оболочкой мысли, замещает для субъекта объект И' орудие труда. Видеть в орудии труда (или знаке) предмет, подобный обычным предметам и: только, значит, в конечном счете, не видеть различия между понятием и представлением. Наоборот, воздвигать между предметным миром и орудиями действия «китайскую стену» — значит абсолютизировать мышление, превращать его в совершенно автономный мир. Как противоположны между собой «единичные операции» и «операции вообще», так и противоположны по основным параметрам чувства и разум. Чувственныег образы обладают модальностью, они не выводимы друг из друга, непосредственно не передаваемы другому индивиду, не могут взаимоисключать друг друга, преимущественно сопряжены со сферой явлений. Напротив, рациональные образы не обладают модальностью (зрения, слуха, осязания, обоняния, запаха и вкуса), выводимы друг из друга, передаваемы другому индивиду посредством знака, могут взаимоисключать друг друга, преимущественно сопряжены со сферой сущности. При: определенных условиях эти существенные различия чувства и разума могут превращаться в основное противоречие познавательного процесса, а именно чувства к разум способны взаимоотрицать друг друга, давать прямо противоположные «картины» одного и того же объекта. Саморазорванность человека на чувствующее и мыслящее существа — один из основных драматических цветов в букете человеческой экзистенции. В иных условиях противоречие между чувством и разумом можег разрешаться относительной гармонией диалектических противоположностей чувственного и рационального. Не должно стоять вопроса о том, может ли одна из; •сторон диалектического противоречия хотя бы временно отсутствовать или непосредственно возникать из другой (разум — из чувства). Противоположности возникают как раздвоение единой для них основы и не сводятся порознь к этому единому. Применительно к нашему случаю недиалектично ставить вопрос, как это делают сенсуалисты, может ли чувственное существовать хотя бы временно без рационального в процессе человеческого познания. Общественно развитый человек не может вначале почувствовать нечто и лишь потом мыслить это нечто; его чувство разумно, а его разум реализуется через чувственно воспринимаемые знаки и модальности геометрических форм, звуковых комплексов, мануальных процедур. В рамках предложенной концепции удается объяснить, почему понятие обладает всеобщностью и существенностью: причина кроется в природе «операции вообще», детерминированной объектными эталонами, выбором «совершенных» предметов как идеалов деятельности. Мы не ставим под сомнение тот факт, что человек связан с миром через органы чувств. Но особо подчеркнем два простых и даже банальных обстоятельства, которые часто не замечают или не оговаривают. Во-первых, следует различать связь идеального образа с операцией и с независимо от операции существующей реальностью. Во-вторых, нельзя отождествлять между собой органы чувств человека с самими чувственными образами. Индивид соотносится с предметным миром, несомненно, через органы чувств, усиленные, как правило, орудиями труда, инструментами. Орган чувств — материальная система, своего рода естественный прибор, встроенный в человеческое тело и приспособленный более или менее адекватно реагировать на определенный диапазон внещних воздействий. Проходя через этот «прибор» и преобразуясь в нем, миллиарды единиц физико-химической информации возбуждают нервную систему и вызывают субъективное переживание внешнедеятельностной ситуации. В самих органах чувств нет ни ощущения, ни мысли. В этом смысле чувственные и рациональные образы находятся в одинаковой параллельной диспозиции к органам чувств, хотя, возможно, физиологически обеспечиваются деятельностью разных полушарий головного мозга. Одна и та же идущая извне в форме сигнала информация может вызывать у индивида самые различные видения объекта в зависимости от характера потребностей, практического и интеллектуального опыта субъекта, социокультурных факторов. Поступающая через органы чувств информация одновременно анализируется посредством двух сигнальных систем, разносится в правое и левое полушарие головного мозга и после специфического преобразования там ее «перцептуальная» и «концептуальная» формы синтезируются благодаря опосредующему звену между полушариями — мозолистому телу мозга. В лаборатории Н. П. Бехтеревой было обнаружено, что одна и та же периферийная информация по-разному кодируется в правом и левом' полушариях мозга, а «перцептуальные» и «концептуальные» коды взаимосоответствуют друг другу в условиях, когда человек не конфликтует с внешним миром,, а его мозг работает нормально. Функциональная асимметрия двух сигнальных систем,, двух полушарий головного мозга, правой и левой руки и аналогичные психофизиологические феномены суть проявление двойственной природы человека: чувства и разум в нем, во-первых, параллельны, произрастают из общего для них начала (операции), во-вторых, не дублируют, а дополняют друг друга как диалектические противоположности, в-третьих, асимметричны у каждого конкретного индивида — у одного индивида доминирует, например, правое полушарие и чувственное начало,, а у другого, наборот, более активно левое полушарие и преобладает рациональное начало. Некритическое перенесение способностей индивидов с доминантой правого полушария на природу всякого человеческого познания может дать почву для философского сенсуализма, а с доминантой левого полушария — для рационализма. Известные опыты И. А. Соколянского и А. И. Мещерякова с группой практически слепоглухонемых людей свидетельствуют, что прямым источником полноценного понятия является технологическая сторона практики («операция вообще»), а не визуальные и аудиальные образы. Если бы понятия были обобщениями зрительных и слуховых ощущений, то у слепоглухонемых из Загорской школы не вырабатывались бы полноценные понятия. Понятие может быть выработано в сопряжении с эталонным объектом, данным индивиду в форме любой чувственной модальности, например, тактильной, причем понятие возникает не столько из цвета, запаха, звука или тактильного впечатления, сколько прямо ин- териоризуется из схемы действия. Теоретическое выведение принципиальной структуры познавательного процесса из операции как исходной и противоречивой «клеточки» позволяет по-новому решать ряд важнейших философских проблем. Среди них проблема природы эпистемических антиномий-противоречий, проблема парности и асимметрии философских категорий, проблема внутренней противоречивости и саморазорванности человека и его сознания, проблема наглядности и онтологизации идеального образа, проблема природы знания и его проверяемости, проблема сущности и явления, общего и отдельного, случайного и необходимого и т. д. Читатель, возможно, обратил внимание на то, что понятие «операция» используется авторами в узком и широком смыслах. С одной стороны, операция — это схема действия, т. е. «операция вообще», а с другой, операция составлена противоположностями «единичной операции» и «операции вообще». Уточним свою позицию. Когда речь идет об операции как реальном способе действия субъекта с объектом — способе, обусловленном орудиями труда, инструментами, средствами деятельности,— то в ней всегда есть сплав схемы действия с конкретными обстоятельствами действования. Если же речь идет о сущности операции как кристалле действия, то понятие операции сокращается до «схемы действия», «операции вообще». Взятая в ее сущностном определении операция соотносима не со всеми свойствами реального объекта, втянутого в конкретный преобразовательный процесс, а лишь с теми свойствами, которые признаны субъектом как эталонные, родовые или видовые. Иными словами, схема действия, будучи генетически детерминирована групповыми свойствами вещей, вынуждает субъекта обращаться с каждым новым реальным объектом как с чем-то конкретно-всеобщим, подгонять уникальное под прокрустово ложе эталонного объекта. Такова уж природа метода — идеализировать реальность и разлагать се на сумму освоенных и признанных общих параметров. Например, объект научного эксперимента выступает для субъекта как репрезентант какой-то группы природ ных явлений, и в этом смысле объект, оставаясь чувственно воспринимаемым отдельным явлением, предстает как «общее в чистом виде», выполняет функцию знака закона, знамения логоса. Измерительные приборы — эталоны, при помощи которых отдельные вещи предстают перед нами как элементы одного и того же множества. Измеренное посредством эталонов реальное отдельное как бы превращается в сумму абстрактно-общих свойств: вес, длина, температура, электрическое сопротивление, емкость и т. д. От тех свойств, которые не попадают в «эталонное поле», экспериментатор, как правило, отвлекается. Выходит, в эксперименте проявляются два типа связи общего и отдельного: а) синкретический, характеризуемый неразличимой сплавленностыа общего и отдельного и их проявляемостью друг через друга в неразрывном единстве, б) знаковый, в котором объект является нам не столько как неповторимый чувственно воспринимаемый предмет, сколько как система абстрактных предикатов, мысленно «наложенных» друг на друга, подобно пересекающимся логическим объемам понятий. Не только эксперименту, но и любому виду деятельности присущи совмещаемые друг с другом синкретический и знаковый типы связи общего и отдельного. В любом орудии труда легко увидеть своеобразный эталон, примериваемый к целому классу вещей, а объект, на который направлено воздействие субъекта, обычно отсекается от своей естественной или ранее искусственна сложившейся системы связей и включается во взаимосвязь с орудием или средством труда как репрезентант определенного вида вещей и процессов, как носитель общего в этом виде вещей и процессов. Любой акт деятельности строится на основе определения связей, в которые могут быть поставлены орудие труда и предмет труда. Одновременно осуществляется отвлечение от тех связей и отношений, в которых предмет и орудие порознь находились перед началом акта. Человек как бы разрывает своим действием первоначальное синкретическое единство общего и отдельного как в предмете труда, так и в средстве труда и создает такое новое их соотношение, в котором постепенно совпадают между собой (или, наоборот, все больше конфликтуют) синкретический и знаковый типы связи общего и отдельного. Операция, рассматриваемая с ее сущностной стороны как схема действия, оборачивается сферой языковой реальности, предстает миром семиотического взаимодействия знаков-эталонов, значений и смыслов. В деятельности— благодаря ее операционной структуре — выявляется языковой аспект, природа предстает Книгой Природы, а культура — раскрытой книгой сущностных сил человека, составленной идеалами, нормами и правилами жизнедеятельности. Рассмотрим общую знаковую структуру операции. Недостаточно говорить о языке, знаке, значении и смысле «вообще», не дифференцируя их реальности. Если язык является формой существования идеального процесса, а этот процесс обладает сложной структурой, то и язык должен иметь разные полюса и опосредующие звенья. Язык воспроизводит реальность, т. е. закрепляет посредством чередования знаков информацию о тех связях и отношениях, которые вычленились в инварианты деятельности. Благодаря употреблению знаков мир внешних материальных предметов как бы функционально перемещается в субъективный мир индивида, предстает как универсум квазиобъектов — знаковых моделей, выполненных из звуков, жестов или графов. Такое функциональное перемещение внешнего мира в субъективную реальность делает «избыточным» содержание знаковой реальности, не всегда актуально реализуемой в образах сознания. «Избыточность» знаков есть тот внутрилингвистический фактор, «который обусловливает общение... составляет источник внутренней активности субъекта, основу механизма порождения им новых идей» посредством речевых высказываний82. Участвуя в целеполагании, язык накладывает свой неизгладимый отпечаток на характер ориентировки человека в окружающей среде, на формы коммуникации людей, на содержание оценок достигнутых практических результатов. Языковая картина мира является одной из сторон процесса распредмечивания и опредмечивания, опосредует взаимосвязь идеального и реального83. Мир живого языка представляет собой относительно автономную иерархическую систему, элементами которой на разных уровнях, например, вербального мышления выступают звукотипы, фонемы, морфемы, лексемы, а структурными принципами — многообразные и специфичные для каждого уровня членения языка алгоритмы речевой деятельности. Начиная с морфематического уровня значения знаков определяются уже не только положением в языковой структуре; их референты могут находиться и во внеязыковой сфере. Ф. де Соссюр охарактеризовал языковую реальность как единство противоположных сторон: знака и значения, языка и речи, социального и индивидуального. Двуединая природа языка, как нам кажется, обусловлена его ролью посредника между человеком и миром. У практики он заимствует в превращенном виде методы преобразования объекта: каждый специальный методе-действии— это частная модель отдельного объекта. Благодаря сознанию язык обретает способность эксплицировать фиксированную в знаках информацию. Опера- ционность и предметность языка взаимосвязаны, «словесные знаки не просто фиксируют, «одевают» мысли, они выступают орудием осуществления самого процесса мышления. Эти функции «фиксатора» и «оператора» являются общими для знаков как естественных языков, так и искусственных языков»,— пишут А. М. Коршунов и В. В. Мантатов84. Последовательное проведение взгляда на язык как на посредника между реальным миром и миром идеально выявленных сущностей позволяет конкретизировать деятельностную концепцию языка, созданную В. Гумбольдтом, развитую и обоснованную впоследствии многими лингвистами и философами. Эта концепция ныне ?очень часто используется для объяснения генезиса знаковой реальности из схем деятельности, но значительно реже — для анализа взаимодействия реально функционирующих знаковых систем. Когда, например, авторитетные современные лингвисты утверждают, что языковой знак представляет собой настолько неразличимое единство материальной формы и идеального содержания, что эти стороны можно сравнить с двумя сторонами листа бумаги85, то это взгляд на язык, так сказать, с высоты птичьего полета — хорошо видны его общие застывшие контуры, но не видна тонкая и подвижная внутренняя структура. При анализе речевой деятельности следует помнить о диалектике субъекта и объекта, об идеальном как функции субъект-объектного отношения, взаимоотражения человека и мира. Распространяя концепцию субъекта и объекта на
Еще по теме Структура операции и структура познания:
- Формы рефлексивного осмысления научного познания. Проблемное поле философии науки
- 2.2.3. Структура и динамика научного познания
- Научное познание как деятельность
- 15.1. РЫНОК И КРИТЕРИИ РЫНОЧНЫХ СТРУКТУР
- СТРУКТУРАЛИЗМ КАК ПОПЫТКА ПРЕВРАТИТЬ ГУМАНИТАРНОЕ ЗНАНИЕ В НАУКУ
- Сущность и специфика теоретического познания, его основные формы
- § 4. Общественное и индивидуальное сознание, их структура и взаимосвязь. Функции сознания.
- 3. Тождество диалектики, логики и теории познания.
- Т е м а 4. ФИЛОСОФИЯ И НАУКА: ПРОБЛЕМА АВТОНОМИИ ФИЛОСОФСКОГО ПОЗНАНИЯ В КУЛЬТУРЕ НОВОГО ВРЕМЕНИ ПЛАН ЛЕКЦИИ
- Т е м а 12. МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОГРАММЫ ИССЛЕДОВАНИЯ КУЛЬТУРЫ В СТРУКТУРАЛИЗМЕ (2 часа)