Три аспекта эйдоса и три современные концепции идеального в отечественной философии
Исходная монистическая доктрина идеального в рамках материализма была сформулирована Демокритом. Если верить Плутарху, Демокрит выдвинул положение, согласно которому объект познается человеком посредством эйдосов. Окружающие вещи испускают в пространство свои вещественные копии («идолы», «видики», «идеи»). Эйдос — такая неотделимая от вещи часть, которая способна нести на себе печать характерных особенностей целой вещи, а потому может быть «представителем» вещи в целом по отношению к человеку. Витающие в воздухе идеи приходят в голову человека и обкладываются в ней в форме элементарного знания о целостных вещах. «Идолы (образы) через поры погружаются в тела и, поднимаясь (в них) производят сновидения ...причем эти образы по своей форме представляют копии тела, от которого они исходят»3. Отвлекаясь от нюансов «теории зрения» Демокрита и не вдаваясь в споры по поводу исторических интерпретаций эдотической доктрины (о размерах эйдосов, формах их пространственного существования вне человека и внутри человека), выделим и хорошо запомним три основных аспекта гипотетического эйдоса (это важно сделать для понимания реальной сути философских открытий наших соотечественников М. А. Лифшица, Э. В. Ильенкова и Д. И. Дубровского). (1) Являясь частью вещи, эйдос воплощает в себе ее целостные характеристики, служит материальной копией определенного рода вещей и может становиться непосредственным предметом отдельного знания. (2) Перенося истинную информацию об отдельных вещах или их родах из внешнего мира внутрь человека, эйдос выполняет роль транспортного средства; выражаясь современным языком, эйдос — это материальный репрезентант некоторой познаваемой предметной области в отношении к познающему индивиду. (3) Оказываясь внутри индивида, эйдос становится не чем иным, как вещественным образом сознания, строительным компонентом сложного знания о мире в целом. Если доктрина Демокрита об эйдосах основана на логике репрезентации частью целого, то в «теории воспоминания» Платона применяется логика общего и единичного. Принцип репрезентации в них примерно один и тот же, хотя толкуется он по-разному. Античная парадигма в понимании идеального сводится к принципу представленности независимого от человека целого или общего посредством особой части или единичности. В концепции Демокрита все три указанных аспекта эйдоса тесно взаимоувязаны, идеальность понимается как репрезентативная адекватность (подобие, сходство, копия). При сравнении концепций идеального Демокрита и Гегеля легко усматриваются следующие различия между ними. То, что Демокрит именует эйдосом, не есть гегелевское «снятие» или «снятое» (Иее1е), но есть вещь, качество, материальный субстрат, имеющий застывшие пространственные границы и непроницаемый для иных внешних ему агентов. Хотя эйдос генетически произволен от своего родового целого, он тем не менее, преимущественно находясь в состоянии свободного полета в пустоте, оказывается реальностью «в-себе и для- себя». К нему неприменимы (в общем случае) определения «быть субъектом или объектом», «быть основанием», «положенностью», «быть признанным и представленным бытием». Философия Демокрита обычно характеризуется историками философии как фаталистическая — в ней как будто нет места для случайности и утверждается абсолютная необходимость. Однако ничто в доктрине эйдосов прямо не указывает на столь однозначный детерминизм. Тот или иной эйдос может попасть, а может и не попасть внутрь познающего человека. Это дело случая. Из исходных посылок атомизма Демокрита не следует также утверждения о том, что эйдос пред-назначен быть объектом чьего-либо созерцания и храниться внутри познающего человека. Такая ситуация, когда эйдос все-таки становится неизменяемым компонентом сложного человеческого знания, вряд ли может быть квалифицирована как «железная необходимость». Способность эйдоса быть субъектом, т. е. активно внедряться в человека как в свой объект,— акцидентальная, но не атрибутивная характеристика этой вещи-семени. Если, по Гегелю, «свое иное» (копия внутри основания) перманентно изменяет основание и сама изменяется под отталкивающим и притягивающим воздействием «самобытия», то по Демокриту, эйдос внутри человека сохраняется в себетождественном и неразложимом состоянии, разве лишь меняя свой црошлый статус субъекта на роль объекта чистого внутреннего созерцания. В данном состоянии эйдос репрезентирует объективную реальность в отношении субъективной реальности человека, причем репрезентирует внешнюю родовую целостность в достаточно полном и совершенном виде, истинно и неизменно. Возможность человеческого заблуждения коренится не в природе эйдоса, но в характере ассоциации разных эйдосов, хранящихся в памяти индивидуального человека. Образы русалок или кентавров — сложные ассоциации простых и абсолютно истинных эйдосов женщины и рыбы, мужчины и лошади. Сказанное позволяет утверждать, что понятие эйдоса напоминает только один из аспектов гегелевской концепции идеального, а именно идеальное как Ideale, совершенный предмет, образец, чувственно явленную сущность. Правда, то лишь сходство, но не тождество, ибо Ideale имеет как материальный, так и нематериальный (виртуальный) полюса, тогда как у Демокрита эйдос во всех случаях сугубо материален, физически протяжен, относится не к бытию сущности, а к бытию физических тел. Вплоть до XVII в. материалистическая теория познания тяготела к позиции Демократа, однако по мере развития экспериментального естествознания от нее пришлось отказаться: эмиссия эйдосов не обнаруживалась никакими микроскопами и телескопами, не увенчались успехом поиски дубликатов внешних вещей в теле и головном мозге человека. Не будем излагать метаморфозы последующей материалистической теории познания. Скажем лишь, что материализм не сумел построить простую модель механизма переноса информации от объекта к субъекту, отказался от первых двух аспектов эйдо- са — эйдоса как совершенной копии-части оригинала и эйдоса как переносчика информации от непосредственно недоступного челореку целого предмета к познающему это целое индивиду. Через философию Л. Фейербаха в марксистскую теорию познания вошло лишь понимание идеального как субъективного образа объективного мира (третий аспект эйдоса). Причем экспериментальная необнаруживаемость Первых двух аспектов демокритовского эйдоса была зарегистрирована в суждении о нематериальности и невещественности идеального образа. «Идеальный образ не содержит в себе ни грана вещества и соответствующих характеристик как отображаемого объекта — оригинала, так и нейрофизиологического субстрата образа»4. Вместе с тем решившийся на провозглашение такого тезиса материализм оказался в тяжелейшем логическом противоречии с исходным материалистическим постулатом о первичности материи и вторичности ее идеального отображения, коль скоро не подкрепил тезис о нематериальности идеального образа осмысленной моделью механизма свойства нематериальности. Объяснительные способности материализма всегда покоились, прямо или косвенно, на механических моделях процессов, а квазидиалектические оговорки относительно, например, «материально-нематериальной (целенаправленной)» природы практики как основы познания или «неабсолютности противопоставления материи и сознания, реального и идеального» на поверку оказывались эклектикой, логической натяжкой. Если от вещи- оригинала не исходит никаких материальных копий, то как в веществе человеческого мозга ‘ могут возникнуть нематериальные дубликаты внешнего мира? При такой постановке вопроса материализм, не желающий впадать в «диалектическую» мистику, последовательно завершается либо агностическим тезисом о мысли как особом вещественном выделении мозга (мысль — функция мозга), либо не менее агностическим бихевиоризмом, но не в состоянии ясно решать проблему .истины и аргументировать положение о совпадении образа и оригинала. Не будучи ни пантеизмом, ни доктриной о предустановленной в мире гармонии, «диалектический» материализм способен только уверять, но не доказывать, что наряду с материальным бытием есть нематериальное бытие идеального и что эти разновидности бытия способны взаимопереходить и соответствовать друг другу. Свой мистический характер «диалектический» материализм унаследовал от эклектического объединения учений Гегеля и Фейербаха, что тем более обнаруживалось, чем более его сторонники пытались сублимировать тяжесть и грех идейной наследственности в антимистических декларациях. Объяснение природы идеального в рамках «диалектического» материализма многие годы ^вращалось в дилемме натурализма (идеальность — функция мозга) и маскируемого мистицизма, пока не появились альтернативные концепции Д. И. Дубровского, Э. В. Ильенкова и М. А. Лифшица. Рассмотрим, какие же значительные открытия этих философов, взятые вместе и взаимосогласованные, но, к сожалению, реально пока воплощенные в порознь существующих альтернативных теориях, создают основу для восстановления на новой теоретической основе трехаспектной концепции идеального Демокрита. Назовем их в логическом порядке, противоположном истории их появления. Зададим себе вопрос: почему человек, действуя с отдельными вещами, способен отражать их целостные, общие, сверхчувственные, существенные, родовые черты? Причина тому — индукция, могут ответить нам. Однако такой ответ нас мало устраивает, поскольку часто (например, в научно-теоретическом познании) практическое или умственное действие с одним-единственным уникальным объектом сразу же интериоризуется в общее понятие или представление. Тут должен быть какой-то иной фактор. Он был открыт А. Ф. Лосевым и М. А. Лифшицем. Если перед вами высыпать на стол, скажем, горсть кристаллов горного хрусталя, то какой из них вы выберете для себя в первую очередь, признаете самым лучшим (образцовым среди прочих)? Конечно же, тот огранку которого природа уже закончила, т. е. прозрачный, со всеми гранями, без выбоин и т. д. Оставшиеся кристаллы можно расположить в порядке их приближения к выбранному эталону, и этот порядок мало зависит от субъективного произвола. Выходит, в природе существуют совершенные и несовершенные вещи, относящиеся к одному и тому же роду.* Какой-то элемент множества объективно вбирает в себя главные характеристики самого множества в большей степени, чем его иные элементы. Поэтому он может служить хорошим репрезентантом рода (целого, общего) по отношению к человеку, и, действуя только с . ним, субъект как бы сразу отражает'весь стоящий за данным эталоном класс вещей. Именно такие эталоны ищет человек, превращая их в орудия труда, измерительные инструменты, эстетические предметы. Твердое разбивают наиболее твердым, для разрезания берут наиболее острый предмет. Без открытия совершенных вещей не могло бы сформироваться мышление человека. Понятие совершенного предмета, по М. А. Лифши- цу, имеет прежде всего онтологический смысл. «Эти предметы реальны, принадлежат объективной реальности, и наше сознание или воля не могут их сдвинуть с места по произволу... Сказать, что в природе есть идеальное в виде «естественных пределов» или сказать, что в ней каждая вещь имеет свою собственную «форму и меру», по-моему, одно и то же»5. Оставляя пока в стороне вопрос о правомерности наименования совершен. ного предмета «идеальным», подчеркнем суть открытия: будучи вовлечен в процесс деятельности, эталонный предмет детерминирует схему практики, которая, в свою очередь, превращается в образ рода или класса вещей. Найден реальный эквивалент первого аспекта эйдоса: вещь не удваивает себя в испускаемом дубликате, но материальной копией исследуемого предмета (предметной области) выступает ее особая, совершенная часть, обладающая способностью объективной потенциальной репрезентативности в отношении к субъекту. Изображение скрытых сущностей основано на реальной выразительной способности отдельных, редко встречающихся человеку совершенных предметов. Вспомнйм тезис теории рефлексии Гегеля: одна и та же сущность высвечивается в ее материальных проявлениях с разной интенсивностью, в одних вещах — рассеянно, а в совершенных — концентрированно. Поэтому надо подчеркнуть, что выразительность — свойство не только нашего 16 Заказ 51 сознания, но и объективно-реальных вещей. В частности, благодаря этому свойству они могут быть знаками, заместителями стоящих за ними классов вещей. В отношении художественного познания данную идею настойчиво проводил в течение всей своей жизни А. Ф. Лосев. По мнению А. Ф. Лосева, среди массы однотипных вещей встречается такая одинокая «гениальность», в прозрачной для развитого умозрения плоти которой гармонически спрессованы характерные особенности и противоречия многочисленных ее «родственников». Знакомясь со столь уникальным природным индивидом, получаешь представление о всех его родственниках сразу, в то время как каждый из них однобоко выражает то или иное свойство своего рода. Исследование совершенного предмета заменяет наблюдательному художнику нудный перебор и рутинное описание схожих друг с другом элементов определенного множества. Натолкнувшись на подобный феномен, художник испытывает наслаждение от прямого постижения естественной сущности множества родственных вещей йутем чувственного созерцания всего лишь одной, зато совершенной гармонии: он очарован тождеством истины и красоты, и его сознание не может избавиться от желания поведать другим о своем открытии. Не думаем, что каждый из нас способен без труда отыскать уникальное естественное совершенство и, главное, обратить на него внимание других людей. Скорее всего, такое совершенство станет «вещью-для-нас» только после того, как. оно откроется душе столь же редко встречающегося совершенного человека. Именно поэтому талантливого и гениального невозможно заменить всеми посредственными специалистами, вместе взятыми. «Хотя совершенное в вещах и присутствует от природы, но в природе редко встречаются прекрасные вещи,— писал А. Ф. Лосев.— И все же, именно изучая и наблюдая природу, художник находит в ней достойные подражания»6. * Второе открытие связано с вопросом о переносчике информации о реально общем и всеобщем от объекта к субъекту, которое и было совершено Э. В. Ильенковым. Еще И. Кант в «Критике чистого разума» замечал, что всякое понятие содержит в себе схему действия (нельзя мыслить окружность, не проводя ее мысленно), однако не объяснял ее появления в понятии. В соответствии с марксистской традицией выводить знание из практики Э. В. Ильенков строго указал на особый, сигнальный компонент материальной целенаправленной деятельности людей, непосредственно детерминирующей извне формирование субъективного образа общего и всеобщего. Схема практики (алгоритмы, операции, стереотипы) является носителем информации о родовых свойствах вещей в пространстве между объектом и субъектом. (Заметим, что понятие «субъект» Э. В. Ильенков обычно применял в смысле «действующий человек», т. е. узко и без различения активной и положенной сторон внутри самого действующего человека). «Идеальное — это схема реальной, предметной деятельности человека, согласующаяся с формой вне головы, вне мозга. Да, это именно только схема, а не сама деятельность в ее плоти и крови... По отношению к психике (к психической деятельности мозга) это*такой же объективный компонент, как горы и деревья, как Луна и звездное небо... Сознание и воля не «причины» появления этого нового плана отношений индивида к внешнему миру, а только психические формы его выражения, иными словами, его следствие»,— писал Э. В. Ильенков7. Эта мысль впервые была им обоснована в обширной статье «Идеальное» в «Философской энциклопедии»: «Идеальный образ предметной действительности поэтому и существует только как форма (способ, образ) деятельности, согласующаяся с формой ее предмета, и ни в коем случае не как вещь, не как вещественно-фиксированное «состояние» или «структура». Когда идеальное пытаются толковать как неподвижный, фиксированный «идеальный предмет» или «абстрактный объект», как жестко фиксированную форму, то получается неразрешимая проблема — формой чего она является... Стоит только зафиксировать ее (форму деятельности.— авт.) отдельно от деятельности, как она превращается в «чувственно-сверхчувственную вещь» с таинственно-мистическими свойствами»8. В работах Э. В. Ильенкова есть и иные, логически противоречащие изложенному выше смыслы трактовки идеального, когда он, оставаясь мистиком в рамках «диалектического» материализма (Идеальное — это «то, чего нет и вместе с тем — есть... Это бытие, которое, однако, равно небытию...»9), вынужден считаться с «мистической» доктриной Гегеля об идеальном и как о нематериальных процессах внутри «ве щей-в-себе» (сверхчувственном), и как о чувственно данной сверхчувственной сущности в форме совершенной вещи. Правда, тексты Э. В. Ильенкова свидетельствуют, что поверхностно понятая им сквозь призму «Капитала» К. Маркса, теория рефлексии Гегеля не стимулировала автора на логическое завершение им своей концепции идеального; его концепция осталась лишь «заготовкой», на что совершенно справедливо указал в цитируемой выше статье М. А. Лифшиц. Не говоря пока о правомерности именовать «схему действия» идеальным, укажем, что Э. В. Ильенков дал современное, подтвержденное теорией интериоризации, освещение второго аспекта демокритовского эйдоса: не вещество отражаемого предмета переносится в субъею' тивный мир человека, а схема практики (в общем случае— схема деятельности) снимает с предмета информацию об общем (существенном) и транспортирует ее в субъективный мир человека. Идеальное как схема практики стихийно складывается, по Э. В. Ильенкову, в процессе материальной деятельности социальных групп, народных масс, имеет первичную социально-материальную обусловленность, отсюда и классовое происхождение идеалов. Если А. Ф. Лосев и М. А. Лифшиц трактуют, вслед за Платоном и Гегелем, «объективное совершенство» (потенциальный идеал) как нечто, вначале возникающее вне и независимо от деятельности и сознания человека и лишь открываемое в мире совершенной личностью, гением, то Э. В. Ильенков возлагает ответственность за формирование и признание идеалов на трудящихся рядовых людей — на народ; идеологи-интеллектуалы только «аранжируют» уже рожденное народом «совершенство», придают ему блеск и чистоту, отвечая тем самым коренным интересам тех масс (или социальных групп), которые были его истинным творцом. Как тонкий идеолог марксизма-ленинизма, Э. В. Ильенков применял свою концепцию идеального в конце своей жизни для обоснования тезисов об истинности коммунистических идеалов, единстве народа и коммунистической партии СССР, общей ответственности народа и специфической ответственности КПСС (а на деле — полной безответственности) за идеалы коммунизма. Однако нас интересует не столько идеологическая ангажированность Э. В. Ильенкова и его старательность в исполнении партийно-государственного заказа, сколько оригинальность его философской мысли. В то время, когда подавляющее большинство советских философов довольствовались, ‘ без всякой конкретизации и маломальского понимания, формулой Л. Фейербаха об идеальном как нематериальном (?) субъективном образе объективного мира, Э. В. Ильенков попытался последовательно провести принцип материализма и дедуцировать свойство идеальности (невещественности) из определенной стороны материальной практики. Несмотря на жестокую критику и грубо сфабрикованные против него жрецами государственной философии обвинения в «идеализме», Э. В. Ильенков, обретая все больше и больше сторонников, утверждал взгляд на идеальное как на материально-нематериальный феномен. Рождаясь во внешней материальной деятельности и выступая ее реальным моментом, схема практики (идеальное) есть объективная социальная реальность, независимая от сознания индивида. В то же время, согласуясь с особенностями класса вещей и моделируя этот класс, схема действия не содержит в себе вещества объективно воспроизводимых в ней предметов. Она невещественна и в этом смысле нематериальна; как таковую ее невозможно замерить никакими предназначенными для вещественно-полевого измерения приборами, равно как нельзя воспринять невооруженными органами чувств. Следовательно, уже на уровне практической деятельности «идеальное» имеет два полюса — материальный и нематериальный. Когда же схема действия интериоризуется в субъективный (изнутри переживаемый индивидом) образ внешнего мира, то она становится сокращенным и преображенным посредством головного мозга человека образом сознания. Свойство нематериальности как невещественности схемы действия дополняется — после ее пересаженности в голову и преобразования в ней — свойством нематериальности как зависимости от сознания. Сознание же, в свою очередь, способно возвращаться в практику и материализоваться в ней именно благодаря своей производности от практической схемы действия. ^ , Вот как пишет об этом сам Э. В. Ильенков: «Идеальное ни в коем случае не сводимо на состояние той материи, которая находится под черепной крышкой индивида, т. е. мозга. Мыслит, т. е. действует в идеальном плане, не мозг как таковой, а человек, обладающий мозгом, притом человек в единстве с внешним миром. Идеальное есть особая функция человека как субъекта общественно-трудовой деятельности... Идеальное как форма деятельности общественного человека существует там, где происходит... процесс превращения тела природы в предмет деятельности человека, в предмет труда, а затем — в продукт э!ой деятельности; это можно выразить и так: форма внешней вещи, вовлеченной в процесс труда, «снимается» в субъективной форме предметной деятельности; последняя же предметно фиксируется в субъекте в виде механизмов высшей нервной деятельности. А затем обратная очередь тех же метаморфоз — словесно выраженное представление превращается в дело, а через дело — в форму внешней, чувственно со- • зерцаемой вещи, в вещь. Эти два встречных ряда метаморфоз реально замкнуты на цикл: вещь — дело — слово — дело — вещь. В этом постоянно возобновляющемся циклическом движении только и существует идеальное,, идеальный образ вещи»10. Итак, конкретизируя принцип материализма в направлении, противоположном натурализму Кабаниса я Ламетри, Э. В. Ильенков трактует идеальное как такую невещественность, которая имеет «материальную» и нематериальную стороны, переходящие друг в друга в силу своей субстанциальной тождественности; идеальное не есть функция (вещественные выделения) мозга, но есть функция действующего человека как субъекта, описываемая как взаимооборачивание процессов интерио- ризации и экстериоризации схем деятельности, операций. Наконец, третье открытие касается вопроса о том,, почему и каким путем знание об отдельном эталоне- репрезентанте, сформировавшееся под непосредственным воздействием схемы практики, субъективно переживается человеком как образ целой стоящей за репрезентантом предметной области. Информационный подход, предложенный Д. И. Дубровским, связан с выяснением экстраполяционной способности человеческого мозга создавать внутренние условия для элиминации из сознания отпечатков особенностей всего предшествующего сигнального процесса и для субъективного переживания информации о предметной области в «чистом виде», т. е. собственно в 'форме сознания, нематериального копирования внешних целостностей. Иначе говоря, реально взаимодействуя с каким-то фрагментом отдельного предмета, человек при помощи мозга строит нематериальный образ не только этого предмета как целого, но и переносит свое умственное'видение на все предметы единого класса, онтологизирует схему умственного действия, выносит (иллюзорно-субъективно) вовне, в объективную реальность свое переживание информации Б «чистом виде». Без такой уникальной деятельности головного мозга нет никакого опредмечивания и распредмечивания, не может существовать идеальное. «Идеальное — это актуализированная для личности информация, это способность личности иметь информацию в чистом виде и оперировать ею... идеальное есть сугубо личностное явление, реализуемое мозговым нейродинамическим процессом определенного типа (пока еще крайне слабо исследованного)»,— пишет Д. И. Дубровский п. Третий аспект эйдоса, существовавший в когда-то трехаспектной концепции Демокрита, оказался принципиально уточненным. Эйдос не проникает в готовом виде в человека, «его нет в „готовой“ предметности, взятой самой по себе, несмотря на то, что последняя всегда несет в себе человеческое „содержание“» 12. Субъективный образ формируется в процессе снятия сигналь- ности и актуализации стоящего за репрезентантом содержания действительности. Экстраполяционная способность присуща не только мозгу человека, но и мозгу животных; в ней коренится потенция виртуального «выталкивания» внутренней копии внешнего мира в сам чэтот мир, что на уровне человека проявляется как «сознание» и «объективация образов сознания, их онтоло- гизация», а также как «целеполагание», т. е. волевое стремление человека обладать уже не образом целостного внешнего объекта, а самим объектом как целым. На свойстве экстраполяции основаны все человеческие приемы и методы познания, в том числе научные (индукция, дедукция, анализ и синтез, сравнение и аналогия, мысленный эксперимент и т. д.) 13. Согласно Д. И. Дубровскому, идеальное во всех смыслах нематериально: а) оно не включает в себя вещества фрагмента того внешнего объекта, целостный образ которого переживается субъектом; б) оно не со- держит в себе материи внутрителесных физиологиче ских процессов; они устранены из содержания образа,, благодаря чему человек осознает, что образ информирует его о внешнем мире, а не о деятельности собственных почек, сердца, мозга и др. внутренних органов); в) идеальный образ «находится» по ту сторону от всякой предметной чувственности, он принципиально субъективен по форме своегб бытия, не может быть «переме-. щен» из головного мозга во внешнюю деятельность рук, ног и т. д. и от рождения до самой смерти заключен во внутреннюю тюрьму мозга; г) экстраполяция мозгом информации о фрагменте вещи на саму эту вещь или еще шире — на целый род или класс объективно* однопорядковых вещей — по сути есть иллюзия, но не реальное действие перемещения или опредмечивания. Противопоставляя свою концепцию идеального как сугубо субъективной нематериальной реальности концепции Э. В. Ильенкова,-Д. И. Дубровский тщетно пытался отыскать сколь-либо внятные материалистические аргументы против наклеиваемого на него ярлыка эпифеноменалиста. В самом деле, механизм переживания информации в «чистом виде» и нематериальная отнесенность идеального образа к внешнему объекту лишь постулируются как пока неизвестная функция мозга индивида, как нечто теоретически невыводимое ни из идеи о первичности материи, ни из принципа практики. И поскольку Д. И. Дубровский категорически не принимает йи в какой.форме принципы идеализма, то «идеальное» и его концепции действительно предстает лишь как эпифеномен. Вместе с тем весьма привлекательны (для «интеллигентского сознания») гуманистические выводы из концепции Д. И. Дубровского в отношении природы идеала. Коль скоро идеал как продукт идеального процесса имеет индивидуально-мозговое происхождение, то и ответственность за него лежит на отдельных личностях, а не на неопределенной народной массе. Принимать или не принимать какой-либо продукт идеального процесса за идеал есть проблема личного признания и решения, проблема индивидуального творчества, а не нечто непреклонно объективное и «железно» необходимое. Основания идеала персонально-субъективны, зависимы от сознания людей — их корни в экстраполяционной способности индивидуальной головы. Если экстраполяция содержания идеального образа отдельными людьми или социальными группами на окружающий мир чрезмерна и категорична, то другие люди имеют все теоретически законные права насильно навязываемые им идеалы отвергать. Для этого нужно лишь отказаться от признания «идеала» за поиребный им идеал, изменить собственное сознание, «выдавить из себя раба» и свободно мыслить. Проблема отчуждения своей мыслительной способности — исключительно проблема только самого индивидуального сознания и свободы мысленного выбора. Подняться с колен перед великими мира сего, не признавать их идеологических конструкций как единственно законных и обязательных, жить согласно своим собственным и лично сотворенным идеалам — призывы Д. И. Дубровского, с которыми он в последнее десятилетие публично обращался к многочисленным слушателям. Эуа особого рода гуманистическая аргументация косвенно подкрепляет концепцию идеального Д. И. Дубровского, работает на нее и одобряется многими профессионал ами-философами. И тем не менее базовые понятия его теории — информация, переживание информации в «чистом виде», реализация идеального особым (пока неизвестным) мозговым нейродинамическим процессом — остаются крайне туманными и мало что объясняющими. Н. Винер, как известно, определял информацию как «не-материю» и «не-энергию», т. е. отрицательным способом. Иные ныне существующие дефиниции информации (мера неоднородности распределения вещества и энергии или, цаоборот, мера упорядоченности различающихся вещей и процессов) тоже не добавляют ясности в вопрос о том, что же такое есть информация. Современная наука склонна оперировать не понятием информации (ибо оно остается мусорным ящиком, в который бросают, как пока ненужное, неотрефлектированные тексты), а понятием количества информации, не имеющим качественного характера. Поэтому невозможно осмысленно решить, относится ли информация «вообще» к разряду материальных феноменов или это, действительно, не вещество и не энергия. Следовательно, прав' В. В. Орлов, оценивая утверждение Д. И. Дубровского об идеальном как субъективном переживании информации в «чистом виде» как бессодержательное и ни на шаг не продвигающее вперед в изучении онтологии идеального. Но ведь такое же обвинение можно предъявить и к понятию снятия* как виртуального бытия — ключевому понятию в гегелевской теории рефлексии, к которому, как к спасательному поясу, вынужден в конце-концов обратиться Д. И. Дубровский, чтобы хотя бы намекнуть о том, как он все-таки понимает природу информации. В конечном- счете, гипотеза о существовании виртуальных состоянии не может быть непосредственно доказана и проверена философскими средствами, ее прямое подтверждение или опровержение — задача естествознания? Ценность же философских понятий и гипотез (в том числе гипотезы снятия или гипотезы переживания информации н «чистом виде») оправдывается и^ мировоззренческими следствиями, соответствием или несоответствием прикладных выводов мироощущению современников. В связи с последним утверждением концепция Д. И. Дубровского уязвима не столько со сторонц применяемого в ней «информационного подхода», сколько- как модель идеального (сознания) как театра внутри тюрьмы-мозга, в котором актеры-идеи осуждены на пожизненное заключение. Эта модель сформулирована И. Ньютоном в его «Оптике», подхвачена Р. Декартом и укоренилась с прочностью предрассудка в философии и науке. Остроумно критикуя ее, С. Тулмин пишет: «Мыслить? За нас это делает наш мозг, как говорят французы... С данной точки зрения, ум в самом деле обязан проживать за закрытой дверью, а мы тогда похожи на заключенных, рождающихся, пребывающих и умирающих в одной и той же тюрьме... Проблема понимания (Ь этом случае) начинает походить на вопрос, волнующий пожизненно упрятанного в одиночку узника: как же узнать, что происходит за стенами тюрьмы помимо того, что показывает установленный в камере телевизор?»14. Поскольку концепция идеального как сугубо субъективной реальности описывает человеческое сознание как безнадежно замкнутое в глубинах мозга и никогда не вырывающееся наружу из своей тюрьмы, постольку вытекающая из этой концепции трактовка человеческой свободы не отвечает мироощущению многих людей. Свобода оказывается иллюзией, эпифеноменом. Призыв Д. И. Дубровского к людям свободно творить собственные идеалы и не поддаваться внешнему идеологическому принуждению есть лишь успокаивающая пилюля Я-узнику, приносящая только минутное облегчение, но не дающая ощущения действительной свободы. Однако вернемся к понятию идеального. Исторически описанные выше открытия М. А. Лифшица, Э. В. Ильенкова и Д. И. Дубровского следовали в обратном порядке. Д. И. Дубровский искал идеальное «на стороне субъекта», противопоставляя идеальное как чисто субъективную реальность материальности практики и мира объектов. Э. В. Ильенков расширил понятие идеального, включив в него формы материально-практической социокультурной репрезентации и сосредоточившись на изучении идеального «на стороне практики». М. А. Лиф- шиц подошел к анализу проблемы с объектной стороны субъект-объектного отношения, еще более расширив понятие идеального. Тем самым материалистическому исследованию подверглись все реальные стороны отношения субъекта и объекта, и родовое свойство идеального— не содержать в себе ни грана вещества отражаемого предмета — так или иначе оказалось присущим всем сторонам данного отношения. Действительно, образ сознания невеществен; схема практики лишь моделирует объект, но не переносит вещество объекта в субъектный мир человека; совершенный предмет (эталон) воплощает в себе в концентрированном виде системные свойства целого класса вещей, но вовсе не вещество этого класса. Развитие дискуссии об идеальном в рамках советской философии наталкивает на мысль, что идеальное есть не просто либо субъективная реальность, либо схема практики, либо объектный эталон, но представляет собой системное свойство всего отношения субъекта и объекта. Такой вывод можно сделать, если придерживаться демократической «презумпции невиновности» авторов всех трех альтернатив, т. е. не считать только какого-то одного из них правым, а иных отлучать от науки. Но это как раз такой вывод, который сближает развивающийся материализм с гегелевской теорией идеального. Серьезным подтверждением верности вскрытой нами логики дискуссии об идеальном является история развития психологической теории интериоризации. Ж. Пиаже доказал громадную роль объектного эталона (детской игрушки) в формировании операторной схемы мышления; школа Л. С. Выготского сосредоточила внимание на изучении этапов интериоризации схемы предметного действия; школа Дж. Брунера оказалась оригинальной в выяснении механизмов вычленения целостного психического образа из системы интериоризованных операций. По существу здесь та же логика.
Еще по теме Три аспекта эйдоса и три современные концепции идеального в отечественной философии:
- Формирование филологических подходов в процессе становления гимназического образования в России в середине XIX века (на примере деятельности Ставропольской губернской гимназии под руководством Я.М. Неверова)
- Выдающиеся ученые, сформировавшие отдельные направления в филологии
- Социальное управление и его уровни в истории социологической и социально-философской мысли