Операционный аспект философско-методологического знание

От конкретно-научного знания философия отличается особой проблемностью. Основные вопросы, которые она решает,— проблемы истины, добра, смысла жизни, закона, субстанции и т. д.— являются для нее вечными.

И решает она их с помощью особых схем действия. Философию неправомерно записывать в ведомство узко понимаемой науки, квалифицировать как отеоретизированное искусство или сводить к идеологизированному обыденному сознанию. На протяжении столетий она оттачивала свое логико-грамматическое мастерство в формулировании не ясных еще для науки проблем и дефиниций терминов, являлась повивальной бабкой науки. Как существо рефлектирующее человек двойствен. В проблемных ситуациях мир чувственно дается ему иначе, чем объясняется разумом. Каждая конкретная наука по-своему и весьма специфично рано или поздно добивается согласования концептуальных схем с потоком являющегося. Но иначе обстоит дело с философией, понимаемой не как какое-то отдельное философское направление или школа, а как особая отрасль человеческой познавательной деятельности вообще. Она стремится разрешить внутридеятельностное противоречие в родовом человеке, представленное на уровне процесса познания противоречием чувственного и рационального, в самом общем виде. Эта задача, распадающаяся на ряд проблем, оказывается одним из вечных движителей философской активности. Вот некоторые из таких проблем. 1. Что представляет собой окружающий мир: сумму вещей или сумму свойств? Чувства «говорят» нам, что мир составлен из вещей, разум же пока способен описывать вещь как систему свойств, сопряженных с некоторым пространственно-временным интервалом. Столетиями одни философы пытались растворить «вещь» в ее предикатах, тем самым как будт*о превращая понятие материи как носителя всех свойств и отношений в пустой по своему значению термин. В противовес Беркли, Юму, Расселу материалисты отстаивают тезис о том, что вещь есть нечто большее, чем сумма чувственно воспринимаемых качеств.

2. Подчиняется ли поток этих качеств каким-то объективным законам или помимо явлений нет ничего, нет никаких сущностей? Чувства преимущественно фиксируют явления, их изменчивость, но не фиксируют непосредственно законы природы. Разум же за явлениями и текучестью старается «разглядеть» законы. Не надо удваивать мир и за явлениями искать невидимые сущности, говорят одни философы, склоняясь к сенсуалистическому номинализму. Законы правят миром, говорят сторонники рационализма. 3. Каков по преимуществу окружающий мир: устойчив или изменчив, необходим или случаен, действителен или только возможен, прогресс или регресс господствует в нем? , Вообще при анализе любой пары противоположных философских категорий нетрудно обнаружить заключенное в ней противоречие чувственного и рационального. В чувственном отражении мир преимущественно изменчив, случаен, действителен, единичен, качествен, содержателен и т. д. Разум же ищет в нем больше устойчивость, необходимость, возможности инобытия, общие и количественные определенности, законы и формы. Одна из категорий, входящих в пару противоположностей, может закреплять в себе главным образом чувственный опыт, а другая —. опыт интеллектуальный. Противоречия чувственного и рационального в диалектических парах категорий выражают непосредственно вечное противоречие субъекта и объекта, которое, разрешаясь в одних формах, возобновляется в других. В конечном счете пары категорий диалектики отображают в исторически обусловленных и ограниченных формах фундаментальные противоречия мира. Различные противоборствующие философские направления по-своему решали эти проблемы. Сторонники платонизма усматривают в мире господство необходимости, закона, формы, покоя. Юмисты, наоборот, толкуют о существующем как о потоке случайно являющегося изменчивого содержания. Марксисты, полагая практику подлинной внелогической мерой противоположных категорий диалектики, в одном случае говорят о доминировании сущности над явлением, необходимости над случайностью, в в другом — о приоритете изменчивости над покоем, о главенстве содержания над формой.

Если внимательно исследовать определения основных философских категорий, то убеждаешься в их изначальном операционном статусе. Например, в гносеологической дефиниции «материя есть объективная реальность, данная нам в ощущении», речь идет, прежде всего, не о материи как таковой, не о природе вне наблюдателя, а о критерии, с помощью которого можно отличить материальное от нематериального, объективную реальность от реальности субъективной. Марксисты постоянно подчеркивают, что вопрос, как отделить объективное от субъективного, есть прежде всего вопрос практический. Если допустить, что критерием объективной истины является практика, то в основании гносеологического опре- деления материи находится и подразумевается категория практики. Смысл гносеологического определения материи состоит не в формулировании предельно сущностного определения материи, а в указании на критерий для различения того, что есть материя, а что материей не является. . Теоретический анализ деятельностного субъект-объектного отношения и намеренное гипертрофирование тех или иных составляющих его структуру элементов может позволить понять в самых общих чертах логику историко-философского процесса, а тем самым объяснить методологические тенденции свести то, чем занимаются философы, объективно и всегда, к какому-то одному аспекту их деятельности. Рационалистические интуиции «подлинной философии» черпаются из априорных принципов: прежде философы занимались тем-то и тем-то, а «на самом деле» суть философии иная; она должна быть только антропологией (логикой, теорией познания, аксиологией, методологией и т. д.— в зависимости от диктата соответствующего априорного принципа). Эмпирицистское обоснование предмета философии, наоборот, произрастает из актуального философского опыта: коль скоро сегодня больший процент людей, относящих себя к профессиональным философам, отдает предпочтение антропологии (логике и т. д.), то, в зависимости от конъюнктуры, философия может успешно развиваться только как антропология (логика и т.

д). Метафизическая дилемма должного и сущего в предмете философии как следствие столкновения альтернатив рационализму и сенсуализма находит свое разрешение в простой констатации: насильственное размещение философии в прокрустовом ложе одного из ее многочисленных разделов серьезно препятствует ее нормальной жизнедеятельности. Все разделы философии реально й постоянно, хотя и с переменным успехом, способствуют ее «здоровью», а потому не могут не быть аспектами единого философского знания. Возьмем любую традиционно-философскую проблематику, скажем, проблему закона. Эту проблему в интегральном виде не решает ни одна нефилософская наука. Но можно ли уложить ее в лоно чисто гносеологического исследования, решить ее лишь средствами аксиологии, методологии, логики? Очевидно, что нет. Только в совокупности всех своих функций философия в состоянии построить социально-приемлемую концепцию закона: онтология обобщит характерные примеры объективных законов природы, общества и мышления; гносеология исследует особенности их познания; логика отыщет формальнообразующие предикаты закона; методология превратит обобщенный образ закона в регулирующий принцип познания и деятельности; аксиология в общих чертах оценит возможные социальные последствия использования концепции закона на практике. В состав любой философской системы так или иначе входят следующие основные понятия: 1) «первозданная», «первая» природа, которая не зависит ни от человека, ни от его сознания; в более широком смысле это — мир надчеловеческих объективных порядков; 2) объект — часть объективной реальности, втянутой в сферу человеческой деятельности; 3) деятельность (практика); 4) субъект. Повторим, что все эти понятия — инварианты сколько-нибудь серьезного философского направления, когда-либо существовавшего или существующего ныне. Одни философские школы отдавали предпочтение, скажем, миру внечеловеческих сущностей, будь то мир материи или сверхъестественный мир духовных сущностей. Другие школы акцентировали внимание на субъективном мире человека.

Но так или иначе все вышеназванные понятия включались в философский оборот и по-своему интерпретировались. В их взаимосвязи при гипертрофировании поочередно каждого элемента схемы можно, на наш взгляд, строить обобщенные модели философских течений. Проделаем мысленные эксперименты. 1. Абсолютизировав намеренно субстанциальную роль «первой природы» в появлении человеческого общества, сознания и языка, получаем две традиционные школы классического материализма и классического объективного идеализма. Каковы при этом окажутся свойства человека и его сознания? Человеческое общество, сознание людей фатально предопределены объективными надчеловеческими порядками. Существование человека зыбко, текуче, человек в принципе несвободен, его познание пассивно, целиком обусловлено объектом. 2. Реакция на абсолютный объективизм — абсолютизация субстанциальной роли человеческой деятельности и сознания. Низводя до нуля роль объективных порядков, субъективистская философия от Протагора до Сартра отрицает существование объективных законов, релятивизирует знание. Деятельность оказывается деми- ургдм мироздания и сознания, она творит формы сообщества, человек неограниченно свободен. 3. Абсолютизируя «вторую природу», превращая ее в субстанцию и отчуждая от мира созидающего человека, можно получать различные варианты трансцендентализма, исторически возникавшие как реакция на субъективизм. Человеку и его сознанию вновь пытаются вернуть объективную обусловленность, но теперь уже со стороны «овеществленной силы знания». Так, И. Кант утверждал, что мы познаем в объекте лишь то, что сами ранее вложили в него, но теперь мы ему уже подчинены. В гегелевской философии человек представлен как существо, познающее объективную логику «абсолютной идеи», «абсолютного духа», опредмеченную в природных формах. К этому же разряду относятся философские доктрины, исходящие из языка как самодовлеющей и все предопределяющей силы. Человек теперь есть продукт мира культурных ценностей или языковых структур, он опять принципиально несвободен, его индивидуальное бытие растворено в сфере трансценденций, которой он всецело обусловлен.

4. Эклектический подход к взаимосвязи выщеназван- ных понятий, отказ от выделения в^ ней детерминант и иерархических структур дает нам модели философского плюрализма, начиная от картезианства и кончая учением К. Поппера о трех независимых мирах: физическом, психическом и мире науки в объективном,смысле. Превращая в субстанцию одну из «инвариантных» для всякой философии категорий и соподчиняя ей остальные категории, философ предопределяет общий смысл своей системы. В основном вопросе философии кристаллизованы базовые умственные операции, из которых произрастают различные философские доктрины и которые придают этим доктринам специфические операционные значения. Обратимся теперь к анализу операционного аспекта взаимосвязи категорий диалектики, не претендуя, естественно, на всесторонность в его описании. Диалектика как логика не только изучает своеобразные и универсальные схемы умственных действий, но и является в то Же время «картиной мира». Такая трактовка сущности логики вытекает из культурно-историче- ской концепции Л. С. Выготского. Диалектическая логика изучает одни общие типы умственных действий, формальная — другие. Между ними нет и не может быть, по нашему мнению, противоречия и взаимоисключения, как не исключают друг друга формальная логика и математика в качестве специфических теорий наиболее общих типов умственных действий. Мы не будем здесь вдаваться в давно идущую дискуссию о предмете и сущности диалектической логики, поскольку перед нами стоит другая задача, а именно осветить только один из многих ее аспектов — операционный, т. е. показать ее как науку, изучающую помимо «простых отношений вещей» особые схемы умственной деятельности. Категории диалектики можно анализировать как общие алгоритмы деятельности (а не только со стороны их предметного значения), причем их операционный характер выражен гораздо интенсивнее, нежели у конкретнонаучных понятий. Если принимать во внимание сложность и противоречивость содержания категорий, то нетрудно увидеть, что проблема построения категорий диалектики в форме их системы имеет два аспекта: «предметный» — когда исследователь строит эту систему как образ закономерностей самого окружающего мира, и «операционный» — когда эта система мыслится как последовательность наиболее общих типов действий по освоению мира. Совершенно ясно сегодня, что ни чисто «предметную», ни чисто «операционную» модели мира в отрыве друг от друга построить нельзя, ибо действие всегда предметно-содержательно, а предметное значение образа вырастает из системы операций субъекта. Речь может идти лишь о расстановке акцентов, на что нужно прежде всего обращать внимание при построении системы категорий — на ее предметное или операционное значение. При этом невозможно себе пред- * ставить, чтобы «предметная система» была построена в отрыве от «операционной» в виде таблицы, подобной менделеевской. Сквозь призму такой трактовки проблемы попытки созидания чисто онтологических систем категорий представляются сомнительными. х Категории диалектики суть инструменты познания и освоения объекта, в каждой из них закреплен успех практического и умственного действия с тем или иным кругом материальных и абстрактных предметов. Можно ли создать систему категорий, в которой отобража- лась бы раз и навсегда заданная последовательность человеческих действий по преобразованию природы? Реально существовавшие в истории философии системы философских категорий Аристотеля, Канта, Гегеля по сути дела в скрытой форме воспроизводили, хотя и весьма абстрактно, эту последовательность. Начинались эти системы с категорий бытия (человек должен убедиться в существовании предмета, прежде чем действовать с ним), продолжались категориями, характеризующими ту или иную определенность предмета (исследование человеком формы, содержания, внутренних связей качеств и т. д.), и кончались категориями причины и действия. Тем не менее ни одна из систем не оказалась универсальной, но всякий раз была приспособлена для рассуждений об особо интересующем теоретика объекте. Да и вряд ли вбобще возможна такая универсальная система. Ведь последовательность действия в значительной степени определяется конкретными и разнообразными условиями действования, меняется в любом направлении, зависит от совершенствования инструментария. Грубой моделью системы категорий как набора стереотипов умственных действий служит последовательность предметно-чувственных действий человека, изменяющего предметы природы. Тот или иной материальный предмет можно обрабатывать по-разному, используя, например, молоток, пилу, рубанок, топор и т. д. Спрашивается, с чего нужно начинать деятельность — с какого инструмента и с какого сопряженного с ним особого способа действия? Очевидно, всякий раз последовательность операций определяется веществом предмета, его качеством и характером потребности человека. В одном случае начинают действовать молотком, в другом — пилой и т. д. По-видимому, аналогично обстоит дело и в случае с системой категорий диалектики. Их последовательное сочетание определяется объектом рассуждения и исследовательскими задачами. Скажем, изложение К. Марксом сущности товарного производства начинается с категорий абстрактного и конкретного, исследование процессов эволюции — с категорий устойчивости и изменчивости, а анализ познавательного процесса — с категории деятельности. Иначе говоря, возможна различная последовательность категорий диалектики, но каждая из них выполняет строго определенную функцию и не является универсальной. Каждая из созданных нашими учеными категориальных систем диалектики, вероятно, предопределена конкретным материалом, с которым работали авторы этих систем. Разработка различных логически непротиворечивых сочетаний категорий диалектики имеет ту же ценность, что создание логико-математического аппарата. И в том, и в другом случаях впрок планируются различные последовательности экспериментирования с конкретным материалом, которые могут быть применены в зависимости от исследовательских программ. Применение ЭВМ облегчает эту работу. Инвариантное содержание, обнаруживающееся в многообразии диалектикологических операций над конкретным материалом, и есть онтологический аспект системы категорий диалектики. Обратимся теперь к конкретизации изложенного — к анализу взаимосвязи категорий диалектики с точки зрения операционного подхода. Общим алгоритмом диалектико-логического исследования, наряду с другими, может быть следующий, состоящий из трех шагов, алгоритм. Первый шаг. Принимаем объект исследования за нечто целое, единое, системное и пытаемся вычленить его внутреннее противоречие. Ищем основание для его деления на первые две противоположности, выбирая из категориального фонда философии такую пару категорий, которая максимально соответствует целям и задачам нашего мысленного препарирования объекта. Определяем противоположности друг через друга вначале негативно: одно есть то, что не есть другое. Но поскольку противоположности выступают сторонами одного и того же объекта, они имеют и »общие черты, а потому между ними может быть конкретное тождество. Позитивное определение будет состоять в их отождествлении друг с другом, но, в отличие от формально-логического отождествления, с учетом их различий. Например, а) сущность не есть явление, б) единичной мерой сущности служит совершенное явление. Заметим, что сторонами подвергаемого диалектико-логическому анализу объекта могут выступать парные гносеологические категории (чувственное — рациональное, истина — заблуждение и т. д.), парные методы (анализ — синтез, индукция— дедукция и т. д.), парные категории этики и эстетики. К анализу диалектико-логических операций пол ностью приложимы выводы концепции Ж. Пиаже о природе взаимообратимых логических процедур. Второй шаг. Выбираем второе основание для деления объекта, привлекая для этого близлежащую к первой паре вторую пару категорий диалектики. Объединяем обе пары в конкретном тождестве и пытаемся отыскать для них общую меру их единства. В каждом конкретном случае эта мера, как правило, выразится какой-нибудь непарной категорией, не имеющей своего антипода. Третий шаг. Продолжаем создавать «куст» из близлежащих категорий, добавляя к исследуемому объекту все новые и новые предикаты, а тем самым восходя от его абстрактной первоначальной дефиниции к его содержательной философской теории, привлекая реальный материал. Проиллюстрируем эти шаги на примере. Допустим, изучаемым объектом является «эволюция вообще», и наша задача — привлечь для ее описания ряд наиболее необходимых категорий диалектики в их взаимосвязи. Выбираем две пары родственных и подходящих для исходной дефиниции эволюции категорий: «устойчи вость — изменчивость», «обратимость — необратимость». На их «пересечений» находится мерная категория «эволюция». Всякая мерная категория не имеет своего истинного антипода и служит задачам синтеза парных категорий, подобно тому как категория «действительность» суммирует в себе категории «сущность — явление». Во всяком изменении есть момент покоя, устойчивого, равно как и момент необратимого, направленного. Изменчивость доминирует над устойчивостью в условиях неравновесной системы, рано или поздно происходит выход процесса за рамки своей меры в определенном необратимом направлении. Эволюция как сторона всякого изменения и характеризует данную меру в самом первом приближении. Она будет определяться по схеме как мера необратимого в изменчивом. Или, что то же, эволюция есть необратимое направленное изменение. Когда речь идет не об эволюции вообще, а о направленном развертывании виртуальной сущности и ее материализации (окачествливании) в чувственно восйри- нимаемых 'явлениях, т. е. о реализации потенциально свитого содержания, тогда та же схема может быть использована для дефиниции мерной категории развития. Понятие развития, ранее свитого исторически, сложилось для умственного оперирования абстракциями «скрытое, сверхчувственное, потенциальное бытие» и «явное, чувственно данное, актуальное бытие» в их метафизической взаимосвязи. Чтобы построить теорию эволюции, надо ответить на ряд вопросов, например таких: «почему происходит эволюция», «каков ее источник», «насколько эволюция закономерна» и т. д. Скажем, нас интересует источник эволюции (развития). Из теории мы знаем, что им может быть диалектическое противоречие Составление блока категорий, через которые выражается «противоречие», и присоединение этого блока к блоку «эволюция», уравнивание их в каком-то отношении друг с другом позволяют более строго осуществлять категориальный синтез и систематизировать набор категорий, привлекаемых для создания логического каркаса теории эволюции. Получаем следующую структуру: «Противоречие» определится по схеме как существенное различие в рамках тождества (Гегель), а к «эволюции» («развитию») прибавится новый предикат: эволюция есть в определенном смысле диалектическое противоречие. И^так далее. Диалектико-логический анализ должен быть адаптирован к конкретному материалу, а потому не может иметь сколь-либо серьезного методологического значения, если он осуществляется как самоцель, как чистая игра в категории, как формальная комбинаторика. Правда, математические и формально-логические исчисления не всегда находят практическое приложение и готовятся для будущих содержательнопроблемных целей. Возможно, со временем будут созданы разные варианты формализованных диалектикологических исчислений, ориентированные на решение прикладных задач. Приведем вариант категориальных уравнений (исчисления), ориентированный на построение содержательной структуры теории познания и ее изложения. Этот вариант годится для одних философских направлений, но не подходит для других. При желании его можно удлинить, вводя категории «непосредственное отражение — идеальное отражение», «истина и заблуждение», «действие и операция» и т. д. Предложенный алгоритм диалектико-логического действия конечно же не единственный и не универсальный. Но на примере этого алгоритма легко проследить отличие диалектической логики, рассмотренной со сторо- роны ее операционной структуры, от логики формальной. Диалектическая логика исследует особый класс умственных действий, совершающихся на основе принципа конкретного тождества, и этот класс действий никоим образом не может противоречить, например, таким формально-логическим процедурам, как конъюнкция, дизъюнкция, импликация, абстрактное отождествление предметов по какому-то общему для них свойству. Противоречить друг другу могут иногда только онтологические интерпретации диалектической и формальной логик как специфических «картин мира». Операционный аспект философского знания с особой силой проявляется тогда, когда философия выступает в своей методологической роли. Метод как сознательно и эксплицированно применяемый прием «обусловливается не только объективными свойствами предметной области исследования, но и объективно проявляющимися свойствами субъекта познания»,— отмечает Л. А. Ми- кешина 103. Можно ли свести многие сравнительно общие методы научного поиска к одной — известной или пока неиз- вестной — схеме действия, частными проявлениями которой они все выступали бы, а тем самым вскрыть иерархию базового и производных от базового компонентов операционного значения научного знания? Воз можна ли непротиворечивая методология открытия, выводящая все множество способов научнрго поиска из какого-то одного общего исходного метода, который стал бы выполнять функцию базы, субстанции научного поиска? Эта проблема, уже не одно столетие волнующая исследователей, сегодня становится особенно актуальной для системного анализа методологии. .Впервые она была ясно сформулирована философией Нового времени и представлена двумя альтернативными методологическими программами эмпиризма и рационализма. Эмпиризм возник как реакция на натурфилософию. Новые и новые факты, которые доставлял науке эксперимент, входили в непримиримое противоречие с прежними умозрительными «системами природы». Ф. Бэкон усмотрел субстанциальный метод научного познания в индукции, намереваясь подчинить ей все иные общие методы познания, хотя и проводил свой взгляд не слишком прямолинейно. Наука, по мнению эмпириков, должна начинаться с поиска фактов, в которых ученый индуктивно усматривает общее, формирует эмпирические регулярности и теоретические законы. Всеиндуктивизм породил кумулятивистский взгляд на эволюцию науки: постепенное накопление и индуктивное обобщение фактов экстенсивно расширяют здание науки, но не меняют существа науки принципиальным образом. Несостоятельность всеиндуктивизм а стала особенно очевидной в период кризиса методологии неопозитивизма. Стало ясно, что здание науки не может базироваться исключительно на индуктивно упорядоченных «чувственных данных»; факт не есть нечто абсолютно автономное, он теоретически нагружен, зависит от своей интерпретации в рамках теории и, более того, подчас сам дедуктивно вытекает из теории. Поэтому индукция далеко не всегда может служить исходным научным методом. Отвергая попытки объявить субстанциальным методом индукцию, Ф. Энгельс писал: «...вот приходят Геккели со своей индукцией и трубят, как о каком-то деянии— против Гегеля — о том, что надо восходить от единичного к особенному и затем к всеобщему... По мнению индуктивистов, индукция является непогрешимым методом. Это настолько неверно, что ее, казалось бы, надежнейшие результаты ежедневно опрокидываются новыми открытиями» 104. Пантеоретизм, выступая методологической альтернативой всеиндуктивизму, безуспешно надеялся найти универсальный метод развития и проверки знания внутри самого здания теории. В качестве такового провозглашался гипотетико-дедуктивный метод, посредством которого можно было бы «выводить» факты из некоторой умозрительно построенной схемы. В особенности такой подход характерен для неокантианской методологии. Вскрывая направомерность сведения всей системы научных методов к индукции, неокантианцы полагают, что к теории следует идти не от индукции и не от эмпирии, а наоборот, от дедуктивно преобразуемой онтологической схемы к эмпирии, от общего к частному, и открытием такого рода схем объясняется феномен революций в науке. Однако пантеоретизм оказался слабым как раз в том,, в чем была сильная сторона всеиндуктивизма. Как все-таки возникает новое знание? Если не из фактов, то, видимо, из интуиции, изолированной от практики и призванной «конструировать» эту практику? Вопрос, откуда черпает свои интуиции и посылки рационалист-методолог, оказался подлинным камнем преткновения для вседедуктивизма. Односторонность эмпиризма и рационализма в решении проблемы систематизации общенаучных методов стала явно ощущаться многими «философами науки». В последние десятилетия произошло известное сближение двух методологических программ, их синтез в критический рационализм. Это сближение выразилось, в частности, в том, что позитивизм отказался вначале от метода верификации как от якобы исходного инструмента научного поиска, а затем и от метода фальсифицируемости. Ныне оба метода считаются неуниверсальными и работоспособны лишь в определенных границах. И все же стремление сконструировать новую монистическую концепцию научного открытия, которая будто бы лишена пороков как эмпирицистского редукционизма, так и пантеоретизма и в то же время, как и они, исходила бы из веры в существование субстанциального метода научного поиска, остается одной из характерных и неистребимых черт философии науки. Культ науки пока еще не сошел с исторической сцены, хотя зримо слабеет. Если в средневековье философия была служанкой религии, то Новое время превра- 26 Заказ 61 тило науку в объект философского поклонения. Позитивизм и марксизм провозгласили о совершенных ими интеллектуальных переворотах, в итоге которых философия, казалось бы, стала «научной» и в таком обновленном виде может служить идейным оружием рабочего класса. На науку стали возлагать, те же надежды, что прежде на религию. Науке приписывалась способность постигать целостные свойства Вселенной, жизни, общества, истории, человеческого духа, что, конечно же, является утопией. Отсюда и убежденность, ныне ослабевающая, в том, что наука в пределе достигнет абсолютной истины и овладеет субстанциальным методом научного открытия. В создаваемой за последние десятилетия монистической концепции научного открытия заслуживает внимания попытка эксплицировать стихийно применяющийся в научной деятельности так называемый метод альтернатив, выявить его структуру и эвристические потенции, примерить его на роль первоначала в системе общенаучных методов. Немало поучительного и рационального можно извлечь из логических реконструкций целого ряда познавательных ситуаций, в которых это средство познания оказывалось действенным. Однако уже сейчас ясно, что метод альтернатив, квалифицируемый рядом видных философов как базовая детерминанта всякого научного познания, при соответствующем его применении имеет тенденцию превращаться в своего догматического двойника, попирающего права общих методов научного творчества. Распространенный на область политики в виде принципа демократического плюрализма этот метод может вести не только к истине, но и к заблуждению. Очертить границы применимости метода альтернатив — значит предотвратить искажение его сути, а тем самым поставить задачу его описания как одного из плодотворных познавательных приемов наряду с другим. В своей работе «Как быть хорошим эмпириком» П. Фейерабенд пишет: «Хороший эмпирик начнет с изобретения альтернатив теории, а не с прямой проверки этой теории. Первый шаг на этом пути — это открытие новой метафизики. Хороший эмпирик — это критический метафизик, который основывает свою критику не просто на абстрактном принципе скептицизма, а на конкретных предложениях» 105. Метод критики альтернатив, по мнению Фейерабенда, во всех случаях должен быть исходным. Если основным допущением философского эмпиризма было требование исключать «онтологические спекуляции», т. е. метафизику в догелевском понимании этого термина, посредством тщательной процедуры наблюдения, то сегодня ему на смену должно прийти противоположное допущение, а именно требование обязательного включения «метафизики» в процесс конкретно-научного исследования. Ни одна реальная наука и теория не может в полной мере согласовываться — за пределами ошибок вычисления — с имеющимися данными. Для выявления слабостей и фиксации степени несоответствия теории фактам нужны альтернативы. Обсуждение альтернатив является подлинным источником развития познания и улучшения мышления участников, дискуссий, заявляет Фейерабенд 106. Далеко не всякая альтернатива пригодна для обеспечения научного прогресса. Скажем, если пня предсказывает события и факты, экспериментально не отличимые от предсказаний критикуемой теории, то она не отвечает своему назначению. Фейерабенд формулирует четыре условия строгой альтернативы: дополнительно к предсказанию, которое противоречит выводу из критикуемой теории, альтернатива должна включать в себя некоторое множество высказываний; это множества должно быть связано с предсказанием более тесно, нежели только посредством конъюнкции; предпочтительно органическое единство опровергающего предсказания и остальной части теории; предполагается способность альтернативы объяснять прежние успехи критикуемой теории; требуется хотя бы потенциальное эмпирическое свидетельство в пользу альтернативы. Только при наличии всех этих условий, считает Фейерабенд, есть право заменить старую теорию ее альтернативой. Тем самым он, явно противореча своему исходному тезису об универсальности метода альтернатив, налагает на него существенные ограничения. На наш взгляд, метод альтернатив вряд ли следует расценивать как субстанциальный инструмент научного поиска, потребный во всех без исключения когнитивных актах. Всегда можно привести достаточное количество примеров того, как гиперкритика — особенно на ранних этапах формирования теории — не только не благопри- 26* ятствует делу, но, напротив, наносит ему ущерб. Обеспечение сравнительной теоретической стабильности, за- страхованность от опасности альтернатив — не менее важные черты подлинной исследовательской программы, чем ее способности генерировать новые критические средства и проблемы107. Философия науки фактически не сумела и на этот раз отыскать метод научного познания, модификациями которого являлись бы все, основные общие методы. Немало было высказано и предложений положить в начало системы общенаучных методов так называемые «сквозные методы», входящие в той или иной форме в операционную структуру ряда эмпирических или теоретических методов. Большие надежды в этом отношении возлагались, например, на метод экстраполяции, который пронизывает собой и индукцию, и дедукцию, и аналогию, и метод моделирования, и вообще все те методы, которые связаны с операцией переноса знания. Исследования показали, однако, что экстраполяция приносит верные результаты далеко не всегда, и на нее должны быть наложены ограничения 108. Все эти методологические уроки наводят на мысль о том, что для структуры совокупной научной деятельности вряд ли характерна жесткая субординация в отношениях между общенаучными способами развития знания. Более того, если эти методы рассматривать безотносительно к конкретным исследовательским программам, в которых их иерархия может выстраиваться как угодно, то, по-видимому, не лишено смысла утверждение, что они коррелируют, скорее, на равных основаниях, взаимополагают, но не подменяют друг друга. Поэтому маловероятно выстроить универсальную иерархическую систему общенаучных методов, субординированных в зависимости от близости их к «субстанциальному» методу Метод есть своеобразный инструмент познания и действия. Какие инструменты применять, когда, в какой последовательности, может подсказать только специфика изучаемого объекта, предметное значение знания. Вне учета диалектики операционного и предметного вряд ли можно классифицировать методы научного познания. Гораздо сложнее, чем в случае с общенаучными методами, обстоит вопрос о систематизации философских методов и выделении среди них «субстанциального» метода философского исследования. Обычно в нашей отечественной литературе в качестве общего и единого метода философии указывают на диалектический метод. . Это в некоторой степени верно, но только в том самом широком смысле, когда под диалектическим методом имеют в виду, антимеханицистский стиль мышления. В собственном же смысле диалектика как система многообразных приемов имеет ряд конкретных методологических функций, и тогда так или иначе встает проблема систематизации диалектико-логических операций. Диалектические методы не подменяют собой общенаучные методы и не являются их прямолинейным обобщением, а позволяют лишь подходить к вопросу о взаимосвязи общенаучных методов диалектическим путем. Вряд ли корректно утверждать, что методы диалектики и есть исходное начало систем общенаучных методов. ЛИТЕРАТУРА 1 Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 3. М., 1977. С. 132. 2 Там же. Т. 2. М., 1975. С. 255. 3 Антология мировой философии. М., 1968. Т. 1, ч. 1. С. 333. 4 Тюхтин В. С. Проблема идеального: методологический анализ// Вопр. филос. 1987. № 9. С. 81. 5 Лифшиц М. А. Об идеальном и реальном//Вопр. филос. 1984. № 10. С. 123. 6 Лосев А. Ф. Эстетика Возрождения. М., 1978. С. 277. См. также: Жуковский В. И., Пивоваров Д. В. Зримая сущность. Свердловск, 1991. С. 148—164. 7 Ильенков Э. В. Проблема идеального//Вопр. филос. 1979. № 6. С. 136, 156, 155. 8 Ильенков Э. В. Идеальное//Филос. энцикл. Т. 2. М., 1962. С. 226. 9 Там же. С. 222. 10 Там же. 11 Дубровский Д. И. Психические явления и мозг. М., 1971. С. 187, 189. 12 Дубровский Д. И. Категория идеального и ее соотношение с понятиями индивидуального и общественного сознания // Вопр. филос. 1988. No. 1. С. 17—18. 13 См.: Андрусенко В. А., Пивоваров Д. В., Алексеев А. С. Экстраполяция в научном познании. Иркутск, 1986. 14 Toulmin S. Inwardness of Mental Life. Chicago, 1979. P. 7. 15 Дубровский Д. И. Категория идеального и ее соотношение с понятиями индивидуального и общественного сознания. С. 15. 10 Дукачев А. А. Идеально ли отношение представленности по своей природе // Филос. науки. 1988. № 3. С. 105. 17 См.: Классен Э. Г. Еще раз об идеальном//Филос. науки. 1988. N9 3. С. 98, 95. 18 Подробнее см.: Пивоваров Д. В. Иррациональное и рациональное в проблеме смысла жизни//Отношение человека к иррациональному. Свердловск, 1989. С. 145—166. 19 См.: Нарский И. С. К вопросу о социальном характере научного* познания в связи с содержанием категории «идеальное» // Учен, зап. Тарт. ун-та. Вып. 731 (1986). 20 Bridgman Р. W. The way things are. Cambridge; Massachusetts, 1959. P. 19. 21 Бунге M. Существуют ли операциональные определения физических понятий//Вопр. филос. 1966. № 11. 22 Bridgman Р. W. Reflections of a Physicist. N. Y., 1955. Р. 26. 23 Ibid. Р. 85. ' 24 Ibid. Р. 26 25 Ibid. Р. 85. , ' 26 Ibidem. 27 Bridgmen P. W. The way things are. P. 47. 28 Bridgman P. W. Reflections of a Physicist. P. 90. 29 Ibid. P. 43. 30 CM.: Bridgman P. W. The way things are. P. 37. 31 Ibid. P. 51. 32 CM.: Hempel C. G. Operationism, observation and theoretical terms II Philosophy of Science. N. Y., 1962. P. 101—120. 33 Bridgman P. W. Reflections of a Physicist. P. 88. 34 Ibid. P. 114. 35 Ibidem. 38 Ibid. P. 115. 37 Абульханова-Славская К. H. Существует ли для психологии проблема индивида?//Вопр. филос. 1972. № 7. С. 60. 33 Батищев Г. С. Деятельность и ценности//Вопр. филос. 1985. № 2. С. 43. 39 Ярошевский М. Г. Психология в 20-м столетии. М., 1971. С. 243. 40 Будилова Е. А. Философские проблемы в советской психологии. М., 1972. С. 258. 41 См.: Пиаже Ж. Избранные психологические труды. М., 1969; см. также: Флейвелл Дж. X. Генетическая психология Жана Пиаже. М., 1967. 42 Тулмин С. Моцарт в психологии//Вопр. филос. 1981. № 10. С. 136. 43 Выготский Л. С. Развитие высших психических функций. М., 1960. С. 160. 44 Леонтьев А. Н. Проблема деятельности в психологии // Вопр. филос. 1972. № 9. С. 98. 46 См.: Там же. С. 106. 48 См.: Зинченко В. П., Мунипов В. П., Смоляк Г. А. Эргономические основы организации труда. М., 1974. С. 20—21; см. также: Морз Ф. М., Кимбел Д. ?. Методы исследования операции. М., 1967. . 47 См.: Беспалов Б. И. Действие. М., 1984. С. 14. * 48 Зинченко В. П. О соотношении деятельности и действия // Вопр. филос. 1985. № 5. С. 78. 43 Кант И. Критика чистого разума // Сочинения. Т. 3. М., 1964. С. 223. 58 См.: Там же. С. 220—227. 61 Батищев Г. С. Деятельность и ценности. С. 42—43. 52 См.: Философские проблемы деятельности // Вопр. филос. 1985. № 5. С. 90. внимания. М., 1974. 57 Цит. по: Исследование развития познавательной деятельности. • М., 1971. С. 43. 68 См., напр.: Восприятие и действие. М., 1967; Грегори Р. Л. Глаз и мозг. М., 1970. 69 Давыдов В. В., Зинченко В. П. Принцип развития в психологии // Материалы III Всесоюзного совещания по философским проблемам современного естествознания. М., 1981. Вып. 1. С. 147. См.: Ительсон Л. Б. Структура, уровни и операции образного мышления//Тезисы докладов к XX Международному психологическому конгрессу. М., 1972. С. 80—83. 81 См.: Давыдов В. В. Виды обобщения в обучении. М., 1972. 62 Бычко И. В. Познание и свобода. М., 1969. С. 36. 63 Бом Д. Специальная теория относительности. М., 1967. С. 241. 64 Борн М. Физика в жизни моего поколения. М.,- 1963. С. 276. 35 Кузнецов Е. Г. Эйнштейн. /Кизнь. Смерть. Бессмертие. М., 1979. С. 306. Бехтерева Н. П. Слово и мозг//Правда. 1974. 18 июня. 68 Бехтерева Н. П. Нейрофизиологические аспекты психической деятельности человека. Л., 1971. С. 102. 69 Бехтерева Н. П., Бундзен П. В. Нейрофизиологическая организация психической деятельности человека // Нейрофизиологические механизмы психической деятельности человека. Л., 1974. С. 58. 70 Дубровский Д. И. Проблема нейрофизиологического кода психических явлений//Вопр. филос. 1975. № 6. С. 86. 71 См.: Там же. С. 87, 88. 72 Бехтерева Н. П. Нейрофизиологические аспекты психической деятельности человека. С. 86. 73 Грегори Р. Л. Глаз и мозг. С. 83. 74 Орлов В. В. Отражение — «снятие» или «уподобление»? // Ленинская теория отражения и современность. Свердловск, 1967. С. 32-33. 75 Гальперин Г. Я. Введение в психологию. М., 1976. С. 89. 76 Прибран К. Языки мозга. М., 1976. С. 124. 77 См.: Бранский В. П. О так называемом операционном методе в физике XX века//Некоторые вопросы методологии научного исследования. Л., 1965. Вып. 1. С. 86—89. 78 См.: Пивоваров Д. ВАлексеев А. С. Операционный аспект научного знания. Иркутск, 1987; Пивоваров Д. В. Проблема носителя идеального образа: операционный аспект. Свердловск, 1986. 79 Пузиков П. Д. Аналитическая способность мышления. Минск, 1965. С. 132. 83 См.: Брут ян Г. А. Языковая картина мира и ее роль в познании// Методологические проблемы анализа языка. Ереван, 1976. С. 58. 84 Коршунов А. М:, Мантатов В. В. Теория отражения и эвристическая роль знаков. М., 1974. С. 131. 85 См.: Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., 1974. 86 Выготский Л. С. Избранные психологические исследования. М., 1965. С. 37& 87 Леонтьев А. А. Знак и деятельность//Вопр. филос. 1975. Ns 10. С. 124. 88 См.: Austin /. L. How to do things with words. Oxford, 1970. 89 См.: Жуковский В. И., Пивоваров Д.'В. Зримая сущность. С. 64— 109. 90 Грязнов Б. С. Теория и ее мир//Теория и ее объект. М., 1973. С. 27. 91 Ведин И. Ф. Некоторые аспекты содержания понятий объективного и субъективного//Филос. науки. 1981. № 6. С. 126. 92 См.: Жуковский В. И., Пивоваров Д. В., Рахматуллин Р. Ю. Визуальное мышление в структуре научнбго познания. Красноярск* 1988. 93 См.: Hesse М. В. Models and Analogies in Science. Indiana, 1966. 94 Нарский И. С. Анализ антиномических проблемных противоречий процесса познания//Отражение и научное творчество. Свердловск, 1974. С. 93. • 95 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 29. С. 232. 96 См.: Ахмедьянов Р. А. Чувственное и рациональное в апориях Зенона//Чувственное и рациональное. Свердловск, 1982. С. 130— 135. 97 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 20. С. 579—580. 98 Эйнштейн А. Физика и реальность. М., 1965. С. 150—151. 99 См.: Спасский Б. И. История физики. М., 1963. Ч. 1. С. 73—74. 100 См.: Александров А. А. Теория относительности//Филос. энцикл. Т. 4. М., 1967. С. 170. 101 Эйнштейн А. Физика и реальность. С. 203. , 102 Степин В. С. К проблеме структуры и генезиса научной теории // Философия, методология, наука. М., 1972. С. 178. 103 Микешина Л. А. Детерминация естественнонаучного познания. Л., 1977. С. 43—44. 104 Маркс КЭнгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 540^544. ios Feyerabend Р. How to be a good empiricist II Philosophy of Science. Oxford, 1974. P. 39. 106 См.: Фейерабенд П. Ответ на критику//Структура и развитие науки. М., 1978. С. 421—422. 107 См.: Пивоваров Д. В. Метод альтернатив в современной философии науки и его границы//Филос. науки. 1979. № 6. С. 106—113. 108 См.: Андрусенко В. А., Пивоваров Д. В., Алексеев А. С. Экстраполяция в научном познании.

<< | >>

↑

Источник: К. Н. ЛЮБУТИН, Д. В. ПИВОВАРОВ. ДИАЛЕКТИКА СУБЪЕКТА И ОБЪЕКТА. 1993

Еще по теме Операционный аспект философско-методологического знание:

- Адвайта - Диалектика - Избранные философские труды и речи - История философии - Логика - Неклассическая философия - Общая философия - Онтология и теория познания - Основы философии - Первоисточники по философии - Периодика по философии - Проблемы философии - Социальная философия - Теология, богословие - Теория эволюции - Философия истории - Философия культуры - Философия науки - Философия религии - Философия языка - Хрестоматии по философии - Эстетика - Этика -

- Безопасность жизнедеятельности и охрана труда - Химические науки - Бизнес и заработок - Горно-геологическая отрасль - Домашнему мастеру - Естественные науки‎ - Зарубежная литература - Информатика, вычислительная техника и управление - Искусство. Культура - История - Литературоведение. Фольклор - Международные отношения и политические дисциплины - Науки о Земле - Общеобразовательные дисциплины - Педагогика, образование, воспитание - Промышленность - Психология - Религиоведение - Социология - Строительство - Техника - Транспорт - Филология - Философские науки - Экология - Экономика - Юридические дисциплины -