[2. К истории христианства]

«христианская вера» и «христианская жизнь», осенили себя 112 столь святым именем, есть чудовищное и беспримерное непотребство.

Все христианское учение о том, во что следует верить, вся христианская «истина» есть сплошной и подлый обман; это прямая противоположность тому, что положило начало движению христианства; ибо именно то, что сейчас в церковном смысле объявляется христианским, оказывается заведомо антихристианским: сплошь предметы и личности вместо символов, сплошная история вместо вечных фактов, сплошные формулы, ритуалы и догмы вместо практики жизни. Христианство—это на самом деле полное безразличие к догмам, культу, священникам, церкви, теологии.

Практика христианства—это не дурацкие измышления, точно так же, как и практика буддизма: это средство быть счастливым, 160-

Иисус прямо и сразу устремлен к этому состоянию, «царствию небесному» в сердце, и не находит средств к нему в установлениях иудейской церкви — он даже и с самим существованием иудейства (с его понуждением к самосохранению) не желает считаться; он всецело принадлежит душе.

Точно так же не придает он никакого значения всем примитивным формулам в общении с богом: он решительно отвергает учение о покаянии и примирении; он показывает, как надо жить, чтобы чувствовать себя «обожествленным» —и как прийти к этому состоянию не через покаяние и самоуничижение; «ничего нет в грехе»—главный его тезис.

Грех, покаяние, прощение — это все не отсюда, это примеси иудейства, или пришло от язычества.

161 Царствие небесное—это состояние сердца.

g 163. [Заповеди Иисуса:] Тому, кто зол к нам, не противить- | ся ни делом, ни сердцем.

g Не признавать никаких причин для развода с женою

g своей.

| Не делать различий между чужими и своими, чужест

ранцами и соплеменниками. е Нельзя ни на кого гневаться, нельзя никого унижать.

s Милостыню творить тайно. не стремиться к обогащению. s — Не клясться. — Не судить. — Мириться и прощать. Не мо- ^ литься напоказ.

«Блаженство» не есть нечто обетованное: оно здесь, в тебе, если жить и поступать так-то и так-то.

164. Позднейшие привнесения.—Все фокусы с пророчествами и чудесами, гнев, накликивание суда на головы грешников,— все это отвратительные искажения (например, от Марка, 6,11: «И если кто не примет вас. Истинно говорю вам: отраднее будет Содому и Гоморре в день суда.» и т.д..) История со смоковницей (От Матфея, 21, 18): Когда же поутру возвращался он в город, то взалкал. И увидев при дороге смоковницу, подошел к ней и, ничего не найдя, одни только листья, говорит ей: «Да не будет отныне и впредь от тебя плода никакого!» И смоковница тотчас же засохла.

165 • Совершенно абсурдным образом сюда же примешано учение о награде и наказании—и этим все испорчено.

Точно также практика первой ecclesia militans1 апостола Павла и все его поведение совершенно ошибочным образом изображены как предписанные, как предустановленные заранее.

Возвеличение задним числом действительной жизни и проповедей первых христиан: словно это все так было предписано...

воинствующей проповеди (лат..)

А уж тем паче осуществление предсказаний: чего толь- 114 ко тут не фальсифицировали и не подделали ради этого! 166.

Иисус противопоставил действительную жизнь, жизнь в истине,—тогдашней обычной жизни: ничто так не чуждо ему, как неуклюжая бессмыслица «увековеченного Петра», вообще пребывания в вечности всех персонажей этой истории. Он ведь борется как раз с выпячиванием и зазнайством «личности» — так с какой же стати он будет желать ее увековечить?

Точно так же борется он и против иерархии внутри общины; не сулит никому вознаграждения в соответствии с его «вкладом» — как же, в таком случае, мог он полагать награду и наказание в потустороннем мире! 167.

[Христианство—это] наивный придаток к буддийскому движению за мир, возникший прямо из горнила вражды. но перетолкованный Павлом в языческое учение о мистерии, которое в итоге научается ладить со всей государственной организацией. и ведет войны, приговаривает, пытает, клянется, ненавидит.

Павел исходит из потребности несметной, религиозно-возбужденной массы в мистерии—он ищет жертву, кровавую фантасмагорию, которая могла бы выдержать конкуренцию с картинами местного тайного культа: бог на кресте, испитие крови, unio mystica1 с «жертвой».

Он пытается привести продолжение существования (блаженное, безгреховное дальнейшее существование отдельной души как ее воскрешение из мертвых) в каузальную связь с жертвой (по образцу Диониса, Митры, Осириса).

Ему необходимо выдвинуть на первый план понятия вины и кары, то есть не новую жизненную практику (как являл и проповедывал ее сам Иисус), но новый культ, новую веру в превращение, равносильное чуду (в «спасение» через веру).

Он распознал великую потребность языческого мира и, дав совершенно произвольную подборку фактов жизни и смерти Христа, переставив акценты, повсюду сместив центр тяжести. он исконное христианство по сути аннулировал.

таинство слияния (лат.) 115 В итоге покушение на священников и теологов вылилось

благодаря Павлу в новое священничество и в новую теоло- iS гию—в господствующее сословие, а также и в церковь.

§ нулось в итоге верой в «вечную личность» (заботой о «вечном спасении»,), парадоксальнейшим перегибом личнос- g тного эгоизма.

| В том-то и юмор всего этого дела, трагический юмор:

g Павел с неимоверным размахом снова нагромоздил то, что g Христос своей жизнью аннулировал. И наконец, когда цер- | ковь готова, она берет под свое покровительство даже существование государства...

е

і 168 - Церковь являет собой именно то, против чего пропо- s ведовал Иисус—и против чего он наставлял бороться сво- ^ их учеников.

169- Никакой бог не умер за наши грехи; никакого спасения в вере; никакого воскрешения после смерти — это все подлоги и фальсификации того «истинного» христианства, ответственность за которые следует возложить на неисправимого упрямца [Павла].

Образцовая жизнь заключается в любви и смирении; в полноте сердца, которая не отталкивает и самого последнего человека; в безусловном и полном отказе от желания настоять на своей правоте, от защиты, от победы в смысле личного триумфа; в вере в блаженство здесь, на земле, вопреки беде, сопротивлению и смерти; в примирительности, в отсутствии гнева, презрения; в неискательстве награды; в несвязывании никого признательностью; изощреннейшее духовно-умственное бессеребренничество; очень гордая жизнь, подчиненная воле к жизни бедной, жизни-служению.

После того, как церковь отреклась от всей христианской практики и совершенно недвусмысленно санкционировала жизнь в государстве, то есть именно тот образ жизни, против которого Иисус боролся, который он осуждал, ей пришлось вложить смысл христианства куда-то еще: в веру в неправдоподобные вещи, в церемониал молитвы, в поклонение, праздники и т.д. Понятия «грех», «прощение», «наказание», «воздаяние»,—в первохристианстве совершенно

несущественные, почти исключенные из обихода, выходят те- 116 перь на первый план. Жуткая мешанина из греческой философии и иудейства; аскетизм; беспрерывные судилища и осуждения; иерархия рангов. 170.

Христианство с самого начала все символическое променяло на примитив: 1.

Антитезу «истинная жизнь» — «ложная жизнь» превратно истолковала как противопоставление «посюсторонняя жизнь» и «потусторонняя жизнь»; 2.

Понятие «вечная жизнь», противопоставляемое бренности личной жизни, переделали в «личное бессмертие»; 3.

Побратание по еврейско-арабской традиции через благодать совместной трапезы, еды и питья, стало «таинством причастия»; 4.

«Воскресение»—как вхождение в «истинную жизнь», как «новое рождение» — отсюда: условность истории, наступающая когда-то после смерти; 5.

Учение о сыне человеческом как «сыне божьем», жизненные связи между человеком и богом—отсюда: «вторая ипостась божья» — устранено как раз сыновнее отношение всякого человека, даже самого распоследнего, к богу; 6.

Спасение через веру, то есть то, что нет иного пути к сыновству у бога, кроме той жизненной практики, которой обучал Иисус,—перетолковано в веру, согласно которой надобно верить в чудесное искупление грехов, не самим человеком добытое, а смертью Христа подстроенное и обеспеченное: благодаря чему пришлось по-новому истолковать и образ «распятого Христа». Эта его смерть сама по себе отнюдь не была главным событием, . это был просто еще один знак, как надо вести себя с мирскими властями и законами — не противиться... В этом и был пример. 171.

К психологии Павла. Факт—это смерть Иисуса. Остается его истолковать. Что истолкование может быть как истинным, так и ложным, подобным людям даже в голову не приходит: просто в один прекрасный день их осеняет идея— «эта смерть могла означать то-то и то-то»—и в ту же секунду она для них именно это и означает! Доказательством же гипотезы служит тот порыв одухотворения, которым она наделяет своего создателя. ii7 «Доказательство силы»: то бишь мысль доказывается

своим воздействием,— («по испугу его», как наивно говорит 1S Библия); что вдохновляет—должно быть истинным; за что | проливаешь кровь—должно быть истинным.

ство могущества, которое пробуждает в человеке осенив- g шая его мысль, приписывается этой мысли как ее качество | — а поскольку иного способа почтить мысль, кроме как по- g именовав ее истинной, люди обычно не знают, то первым g же определением, которое она получает в знак отличия, | оказывается слово истинная. Иначе разве могла бы она так подействовать? Мысль внушена нам некой силой—будь она е неправдой, она бы не могла так подействовать. То есть s мысль воспринимается как вдохновение извне, а воздей- s ствие, которое она оказывает, несет в себе что-то от неодо- ^ лимости демонического влияния.

Получается, что мысль, которой этакий декадент не в силах оказать сопротивление, которой он полностью подпадает, тем самым «доказана» как истинная!!!

Все эти святые эпилептики и очевидцы всевозможных галлюцинаций не обладали тысячной долей той честной самокритики, с которой нынче любой филолог подходит к тексту или проверяет историческое событие на предмет его достоверности. все они, в сравнении с нами, просто моральные кретины.

172. Когда главное не в том, истинно что-либо или ложно, а только в том, как оно воздействует— это признак абсолютного отсутствия умственной порядочности. Тут все годится — ложь, клевета, самые бесстыдные натяжки,—лишь бы оно помогало достигнуть того градуса разгоряченности, когда люди начинают «верить».

Формальная школа средств совращения в веру: принципиальное презрение любых сфер, откуда может возникнуть противоречие (как то разума, философии и мудрости, недоверия, предусмотрительности); бесстыдное восхваление и возвеличение учения с постоянными ссылками на то, что его ниспослал бог и только бог,— что апостол ничего не значит,— что тут ничто не подлежит критике, только вере, только предполаганию; что воспринять это спасительное учение есть чрезвычайная и величайшая на свете милость и благо;

что воспринимать это учение следует только в состоянии 118 глубочайшей благодарности и покорности.

Постоянные спекуляции на враждебности, которую все низшие питают ко всему, что в чести и почете: им это учение подсовывают как учение против всех сильных и мудрых мира сего, вот что к нему и соблазняет. Оно убеждает отверженных и обделенных всех мастей; оно сулит блаженство, предпочтение, привилегии самым униженным и неказистым; оно возбуждает в бедных, убогих, глупых головах вздорное самомнение, будто бы они и есть пуп и соль земли.

Все это, еще раз повторяю, заслуживает самого глубокого презрения: мы избавим себя от критики учения, достаточно взглянуть на средства, которыми оно пользуется, дабы понять, с чем мы тут имеем дело. Оно спекулировало на добродетели, оно самым бессовестным образом узурпировало всю притягательную силу добродетели. оно спекулировало на силе парадокса, на потребности древних цивилизаций в грубости и бессмыслице; оно обескураживало, возмущало, подстрекало к гонениям и злодействам.

Это все расчетливая, продуманная низость точно того же разбора, что и низость иудейских священников, когда те устанавливали свою власть и создавали иудейскую церковь.

Следует различать: 1. то тепло «любви» как страсти (что зиждется на основах жаркой чувственности) 2. и абсолютное неблагородство христианства — его тягу к постоянным преувеличениям, его болтливость—недостаток холодного ума и иронии — отсутствие воинского во всех инстинктах — предубеждение священников против мужской гордости, против чувственности, наук, искусств.

173. Павел: он ищет силу против правящего иудейства,—но движение его слишком слабо. Переоценка понятия «иудей» — понятие «раса» отодвигается в сторону; но это означало отрицать основы, фундамент. «Мученик», «фанатик» —значение всякой сильной веры.

Христианство — это форма распада старого мира в глубочайшем его бессилии, при котором самые болезненные и нездоровые слои и потребности всплывают наверх.

Как следствие на первый план должны были выступить иные инстинкты, дабы образовать единство, способную к 119 обороне силу—короче говоря, было необходимо нечто вроде чрезвычайного положения, подобного тому, из которо- iS го почерпнули свой инстинкт самосохранения иудеи. І Неоценимую услугу оказали тут гонения на христиан

§ — общность чувства опасности, массовые обращения в веру Л как единственное средство положить конец гонениям на g отдельных лиц (он [Павел], следовательно, и к самому по- | нятию «обращение» относится как можно легче). 3

g 174- Христианско-иудейская жизнь: здесь не доминировала | враждебность. Лишь грандиозные гонения, видимо, заставили выплеснуться такие страсти—как жар любви, так и плащ мя ненависти.

I Когда видишь самых близких своих павшими жертвой

s во имя веры, то поневоле станешь агрессивным; своей побе- ^ дой христианство обязано своим гонителям.

Аскетизм не есть специфическая черта христианства— Шопенгауэр тут заблуждался; аскетизм просто врастал в христианство — повсюду, где и без христианства имеется аскетизм.

Ипохондрическое христианство, все эти зверские муки и пытки совести, точно так же есть только продукт определенной почвы, на которой пустили корни христианские ценности — это отнюдь не само христианство. Христианство впитывало в себя всевозможные хвори худосочных почв, и упрекнуть его можно разве лишь в том, что оно не умело сопротивляться заразе. Но именно в этом и есть его сущность: христианство — это тип декаданса.

175- Реалией, на которой могло воздвигнуться христианство, была маленькая еврейская семья диаспоры, с ее теплом и нежностью, с ее неслыханной, да возможно, и непонятной для всей римской империи готовностью помочь, вступиться друг за друга, с ее скрытой, рядящейся в одеяния смирения гордостью «избранного народа», с ее сокровеннейшим и без всякой зависти отказом от всего, что наверху, от всякого внешнего блеска и самоценной силы. Распознать в этом силу, понять, что это блаженное состояние может перекидываться и на других, оказаться соблазнительным и заразным и для язычников—в этом и есть гениальность Павла: использовать этот кладезь скрытой энергии, умного сча- стья для создания «иудейской церкви свободного вероисповедания», использовать весь иудейский опыт и навык общинного самосохранения в условиях иноземного владычества, да и иудейскую пропаганду—именно в этом угадал он свою миссию. Ибо то, что он увидел перед собою, был абсолютно аполитичный и задвинутый на обочину разряд маленьких людей — с их искусством утверждаться и пробиваться в жизни, взращенном на некотором числе добродетелей, сводившихся к добродетели одного-единственного смысла («Средство сохранения и возвышения определенной разновидности человека»).

Из маленькой иудейской общины берет начало и принцип «любви»: здесь под золой смирения и бедности тлеет более страстная душа—не греческая, не индийская и уж тем паче не германская. Песнь во славу любви, Павлом сочиненная, не имеет в себе ничего христианского,—это иудейское раздувание вечного пламени, семитского по происхождению. Если в психологическом отношении христианство чего-то существенного и достигло, так это повышения температуры души в тех более холодных и благородных расах, которые в ту пору были наверху; это было открытие — что даже самая убогая жизнь может стать богатой и бесценной благодаря такому вот повышению температуры.

Само собой разумеется, что такой переход не мог произойти в отношении господствующих сословий: иудеи и христиане обоюдно отличались дурными манерами,— а сила и страстность души при плохих манерах обычно действуют отталкивающе и вызывают чуть ли не отвращение. (Я эти дурные манеры прямо-таки вижу, когда читаю Новый Завет.) Чтобы почувствовать в этом притягательность, нужно было ощутить сродство униженности и нищеты с говорящим здесь типом низшего народа. Это, кстати, вернейший способ узнать, есть ли у человека хоть толика классического вкуса— проверить, как он относится к Новому Завету (сравни Тацита): кого это чтение не возмутит, кто не испытает при этом искренне и глубоко нечто вроде foede superstitio1, словно от соприкосновения с чем-то, от чего немедленно хочется отдернуть руку из боязни запачкаться — тому не ведомо, что есть классическое. «Крест» надо воспринимать, как Гете.

омерзительного благоговения (лат..) 176. Реакция маленьких людей: высшее чувство могущества дает любовь.—Понять, в какой мере здесь говорит не чело-

s век вообще, а только одна разновидность человека. Вот это І и следует рассмотреть поближе.

§ «Мы божественны в любви, мы станем «детьми Божь

к

ими», Бог любит нас и ничего от нас не хочет, кроме люб- g ви»—это означает: всякая мораль, всякое послушание и дей- | ствование не вызывают такого чувства могущества и сво- g боды, какое дает любовь; из любви не сделаешь ничего дур- g ного, а сделаешь гораздо больше, чем сделал бы из послушания и добродетели.

Здесь стадное чувство, чувство общности в большом и е малом, живое чувство единения воспринято как сумма жизне- s чувствований— взаимная помощь, забота и польза постоянно s вызывают и поддерживают чувство могущества, а видимый ^ успех, выражение радости его подчеркивают; есть тут и гордость —в чувстве общины, обиталища бога, «избранности».

На деле же человек еще раз пережил чувство расщепления личности: на сей раз он поименовал свое чувство любви богом. — Надо помыслить себе пробуждение подобного чувства, ощутить нечто вроде содрогания, услышать обращенные к тебе чужие слова, «евангелие»—небывалая новизна не позволяет человеку приписать все это просто любви: он полагал, что это сам бог явился пред ним и в нем оживает — «бог приходит к людям», образ «ближнего» трансформируется в бога (поскольку ведь это на него, ближнего, изливается наше чувство любви). Иисус становится этим ближним—точно так же, как он был переосмыслен в божественность, в первопричину нашего чувства могущества. 177.

Пребывая в убеждении, что они бесконечно многим обязаны христианству, верующие делают из этого тот вывод, что основатель христианства был персонажем первого ранга. Вывод этот неверен, но это типичный вывод людей почитающих. При объективном взгляде на вещи допустимо предположить, во-первых, что они ошибаются в оценке всего, чем они христианству обязаны: убеждения еще ничего не доказывают относительно того, в чем человек убежден, а в религиях они скорее даже должны вызывать подозрения в обратном. Во-вторых, допустимо предположить, что все, чем человек обязан христианству, следует припи- сывать не его основателю, а тому готовому образованию, 122 той целокупности, той церкви, которая из христианства возникла. Понятие «основатель» столь многозначно, что само по себе может означать для всего движения просто случайность повода: по мере возрастания церкви возвеличивался и образ ее основателя; но как раз подобная оптика и позволяет заключить, что когда-то этот основатель был чем-то очень неясном и неопределенным—в самом начале. Стоит вспомнить, с какой вольностью Павел трактует, больше того — почти сводит на нет проблемы личности Иисуса: это просто Некто, кто умер и кого потом после его смерти снова видели, некто, кого иудеи вверили смерти. Это просто мотив — а уж музыку к нему создает он сам. 178.

Основатель религии вполне может быть незначительным — спичкой, не более того! 179.

К психологической проблеме христианства. — Движущей силой остается: вражда, народное возмущение, бунт обиженных жизнью. (С буддизмом дело обстоит иначе: он не рожден из движения возмущения и вражды. Он выступает против этих аффектов, поскольку они побуждают к действию).

Эта партия мира понимает, что отказ от враждебности в делах и помыслах есть необходимое условие для ее различения и сохранения: именно в этом кроется психологическая трудность, которая помешала понять христианство. Побуждение, которое его создало, вызывает затем принципиальное подавление самого себя.

Только как партия мира и невинности это мятежное движение имеет шансы на успех: оно должно побеждать сугубой мягкостью, елейностью, кротостью, и инстинктивно понимает это.

В этом-то и весь фокус: побуждение, выразителем которого ты являешься, отрицать, осуждать, постоянно выставлять напоказ словом и делом нечто прямо противоположное этому побуждению. 180.

Мнимая юность. — Тот, кто в этой связи грезит о наивном и юном народном существовании, которое восстает против старой культуры,— тот обманывается; бытует такое суеверие, будто в самых низких слоях народа, где христи- 123 анство росло и пускало корни, якобы снова забил более глубинный родник жизни; тот, кто считает христианство вы- >з ражением новой, восходящей народной юности и укрепле- I ния расы, тот ничего не понимает в его психологии. Совсем § напротив: это типичная форма декаданса; моральная изнеженность и истерия среди усталого и утратившего цель, g болезненного и смешанного населения. Более чем странное | общество, собравшееся здесь вокруг этого мастера совра- g щать народ, собственно, прямо-таки просится—все скопом g и порознь—в какой-нибудь русский роман: тут все нервные | болезни назначили друг другу свидание. полное отсутствие задач, чувство, что в сущности все кончено и не имеет е больше никакого смысла, довольство в dolce far niente1: сила I и уверенность в будущем, свойственная иудейскому инстин- s кту, неимоверность его упрямой воли к существованию и ^ могуществу—все это заложено в его господствующем классе; а те слои, которые выносит наверх молодое христианство, ничем не отмечены так явственно, как усталостью инстинкта. Им все надоело — это одно; и они довольны — собой, для себя, в себе — это другое.

181 . Христианство как эмансипированное иудейство (в той же мере и подобно тому, как некое локально и расово обусловленное благородство в конце концов от условий своего прежнего существования эмансипируется и направляется на поиски родственных элементов.). 1.

Как церковь (община) на почве государства, как неполитическое образование; 2.

Как жизнь, воспитание, практика, искусство жизни; 3.

Как религию греха (прегрешений против бога как единственного вида прегрешений, как единственной причины страдания вообще), располагающая универсальным средством против греха. Грех бывает только против бога; что свершается против человека, о том человеку не следует ни судить, ни требовать отчета, разве что только именем бога. Точно также и все заповеди (любовь): все сопряжено с богом, и только волей божьей над человеком вершится. Во всем этом кроется большая мудрость (жизнь в тесноте и большой скученности, как у эскимосов, выносима только на

сладостном ничегонеделанье (итал.)

условиях максимального взаимного добродушия и снисхо- 124 дительности: иудейско-христианская догма обратилась против греха на благо «грешника»). 182-

Все, на что притязало иудейское священничество, оно умело подать как божественное установление, как исполнение божьей заповеди. равно как и все, что этому служило. Сохранить Израиль, внедрить мысль, что сама возможность его существования (например, сумма дел-обрезание, жертвенный культ—как центр национального сознания) дана не как природа, но как «бог». — Этот процесс продолжается; внутри иудейства, где необходимость «дел» не воспринимается как таковая (а именно как отделение от всего остального, внешнего), смогла создаться священническая разновидность человеческого характера, которая со священником соотносится примерно так же, как «благородная натура» с аристократом; это бескастовый и в то же время спонтанный священнический настрой души, которая теперь, дабы резко размежеваться со своей противоположностью, придавала значение не «делам», но «умонастроению».

По сути дела речь опять-таки шла о том, чтобы проложить дорогу определенному складу души: это было подобно народному восстанию внутри священнического народа,—пи- етистское движение снизу (грешники, мытари, женщины, больные). Иисус из Назарета был для них знаком, по которому они себя распознавали. И опять-таки, чтобы в себя поверить, им нужно было теологическое чудо причастия: им требовался «сын божий», никак не меньше, дабы создать себе веру. И точно так же, как священничество подделало всю историю Израиля, так и тут была предпринята попытка переподделать вообще всю историю человечества, дабы христианство предстало в ней наиболее кардинальным событием. Это движение могло возникнуть только на почве иудаизма: главным делом иудаизма было сплести воедино вину и несчастье, а всякую вину свести к вине перед богом; христианство возвело это дело в квадрат 183-

Символизм христианства зиждется на символизме иудейском, который уже успел всю реальность (историю, природу) претворить в святую противоестественность и нереальность. который действительную историю уже видеть 125 не желал, . который естественным успехом уже не интересовался.

>3

| 184. Иудеи предпринимают попытку выжить после того, § как в них утрачиваются две касты—воинов и земледельцев; Л они в этом смысле «кастраты» — у них есть священник—и g потом сразу низшая каста, чернь. Поэтому настолько лег- | ко доходит у них до перелома, до восстания черни: это и g есть исток христианства. Чтобы знать воина только как сво- g его господа, они внесли в свою религию враждебность про- | тив благородных, против всех знатных, гордых, против вла- ре сти, против господствующих сословий: они пессимисты нее годованця... Тем самым они создали новую важную позицию: s священник во главе черни—против благородных сословий. s Христианство сделало последний вывод из этого дви-

^ жения: оно и в иудейском священнике все еще чувствовало касту, привилегированность, «благородство» — и оно священника вычеркнуло.

Христианин — это смерд, который отвергает священника. Смерд, который решил, что будет спасать себя сам.

Поэтому французская революция — дочь и продолжение христианства. в ней тот же инстинкт против церкви, против знати, против последних привилегий.

185. «Христианский идеал» выведен на сцену по-иудейски умно. Основные психологические побуждения, «природа» его: —

восстание против господствующей духовной власти;

—попытка сделать добродетели, при которых возможно счастьесамыхничтожных, последних людей, непререкаемым идеалом всех ценностей,—и назвать это Богом: инстинкт самосохранения беднейших, самых жизненно-скудных слоев;

—попытка, исходя из идеала, оправдать абсолютное воздержание от войны и сопротивления,—равно как и послушание; —

любовь между людьми как следствие любви к богу;

Главная уловка: все природные mobilia1 отрицать и обращать в духовно-потустороннее. добродетель и почитание оной присвоить всецело и только для себя, шаг за шагом отспаривая ее у всего нехристианского.

движители (лат.) 186.

Глубочайшее презрение, с которым сохранивший благо- 126 родство античный мир относился к христианам, имеет те

же корни, что и сегодняшняя инстинктивная неприязнь к евреям: это ненависть свободных и знающих себе цену сословий к тем, кто норовит протиснуться, скрывая за пугливой и неуклюжей повадкой непомерное самомнение.

Новый завет—это евангелие людей абсолютно неблагородного сорта; в их притязаниях на собственную значимость, притом значимость единственно истинную, и вправду есть что-то возмутительное,—даже сегодня. 187.

Как мало значит сам предмет! Дух—вот что вносит в него жизнь! Каким недужным, спертым воздухом веет от всех этих возбужденных пустословий о «спасении», любви, «блаженстве», вере, истине, «вечной жизни»!

И напротив, стоит взять истинно языческую книгу, допустим, Петрония,— книгу, где, по сути, нет ни единого слова, поступка, желания, суждения, которое по ханжеским христианским меркам не было бы грехом, даже смертным грехом. И однако — какая же благодать в чистоте этого воздуха, в духовном превосходстве этой легкой победительной поступи, этой высвобожденной, избыточной, уверенной в своем будущем силы!

Во всем Новом Завете ни одной буффонады: но ведь этим любая книга сама себя загубит! 188.

Крайняя низость, с которой осуждается всякая иная жизнь, кроме христианской: им мало просто очернить в мыслях своих противников, нет, они хотят, ни больше ни меньше, оклеветать все, что не есть они сами. С высокомерием святости наилучшим образом уживается низкая и лукавая душонка; свидетельство — первые христиане.

Будущее: они еще заставят всех как следует за это раскошелиться... Это дух самого нечистоплотного разбора, какой только есть. Недаром вся жизнь Христа изображается таким образом, будто он помогает сбыться предсказаниям: он специально действует так, чтобы они сбылись. 189.

Лживое истолкование слов, жестов, душевных состояний умирающих: к примеру, страх смерти начисто подменяется страхом перед «загробной жизнью». i27 190. И христиане делали это в точности так же, как иудеи: все, что они воспринимали как необходимое условие суще-

ствования или как важное новшество, они вкладывали в уста

своему учителю и приукрашивали этим его жизнь. Точно так

же и всю изустную мудрость своих пословиц и поговорок

они вложили ему в уста: короче, свою действительную жизнь

во всем ее суетном течении они представили как послуша-

ние и тем освятили ее для своей пропаганды. g С чего на самом деле все пошло, это хорошо видно у

Павла—и это сущая малость. Все остальное—это создание

типа святого из того, что у них почиталось святым.

Все «чудесное учение», включая чудо воскресения, есть

прямое следствие самовозвеличения общины, которая все,

на что была способна сама, в еще большей мере приписыва-

ла своему учителю (то есть из него свою силу выводила.)

191.

Христиане никогда не практиковали того, что им предписывал Иисус: вся их бесстыжая болтовня об «оправдании верой» и о высшем и первейшем значении веры есть только следствие того, что церковь никогда не имела в себе ни мужества, ни воли присягнуть делам, которых требовал Иисус.

Буддист действует иначе, чем не-буддист; христианин действует как все люди, а христианство у него лишь для церемоний и настроений.

Глубочайшая и презренная изолганность христианства в Европе: мы, действительно, поделом заслуживаем презрения арабов, индусов, китайцев. Только прислушайтесь к речам первого государственного мужа Германии о том, что занимало Европу последние сорок лет. — и вы услышите голос придворного проповедника Тартюфа. 192.

«Вера» или «дела»?— Но то, что вместе с «делом», вместе с привычкой к определенным делам зачинается и определенная оценка и в конечном счете образ мыслей,, это так же естественно, как противоестественно предположить, что из голой оценки могут воспоследовать «дела». Человеку надобно упражняться—и не в усилении своих ценностных эмоций, а в действовании; сперва надо уметь что-то делать. Христианский дилетантизм Лютера. Вера—главная и спасительная опора. А подоплека тут—глубокая убежденность

Лютера и ему подобных в их неспособности к христиан- 128 ским делам, то есть факт личной биографии, задрапированный глубочайшим сомнением в том, не есть ли всякое деяние грех и от лукавого: так что в итоге весь смысл существования сосредотачивается на отдельных, хотя и крайне напряженных, состояниях бездействия (молитва, благоговение и т.д.). — В итоге он даже оказался прав: инстинкты, выражающиеся во всех деяниях реформации,— из самых жестоких, какие только есть на свете. Только в абсолютном отвлечении от самих себя, в погружении в прямую свою противоположность, только как иллюзию («веру») они и могли свое существование вынести.

1Q3-—«Что делать, чтобы уверовать?» —Абсурдный вопрос. Главный изъян христианства—это воздержание от всего того, что Иисус повелел делать.

Это убогая жизнь, но истолкованная с презрением во взгляде.

1Q4- Вступление в истинную жизнь—ты спасаешь свою личную жизнь от смерти, живя жизнью всеобщей.

195- Христианство превратилось в нечто в корне отличное от Того, что делал и чего хотел его основатель. Это великое антиязыческое движение древности, сформулированное с использованием жизни, учения и «слов» основателя христианства, однако посредством абсолютно произвольной их интерпретации по шаблону диаметрально различных потреб ностей и в переводе на язык всех уже существующих подземных религий.

Это приход пессимизма, тогда как Иисус хотел принести людям мир и счастье агнцев,— и притом пессимизма слабых, попранных, страдальцев, угнетенных.

Их заклятый, смертный враг—это: 1. сила в характере, уме и вкусе; «мирское»; 2. классическое «счастье», благородная легкость и скепсис, несгибаемая гордость, эксцентрическое распутство и холодная самодостаточность мудреца, греческая утонченность в жесте, слове и форме; и римлянин, и грек им в равной мере — смертельный враг.

Попытка антиязычества обосновать и осуществить себя в философии: его чутье к двусмысленным фигурам древ- 129 ней культуры, прежде всего к Платону, этому инстинктивному семиту и антиэллину.. Равно как и чутье к стоицизму,

1S который в существенной степени тоже дело семитов («до-

I стоинство» как строгость и закон, добродетель как величие,

§ как ответственность за себя, как авторитет, как высший

Л суверенитет личности—все это семитское: стоик—это араб-

si S

ский шейх, только в пеленках греческих понятий). К

196. Христианство только возобновляет борьбу, которая g уже велась против классического идеала, против благородной религии.

На самом деле все это преобразование есть перевод на е язык потребностей и уровень понимания тогдашней рели- s гиозной массы— той массы, которая поклонялась Изиде, Ми- s тре, Дионису, «великой праматери» и которая требовала от ^ религии: 1.

надежды на потустороннюю жизнь; 2.

кровавой фантасмагории жертвенного животного— «мистерии»; 3.

спасительного деяния, святой легенды; 4.

аскетизма, отрицания мира, суеверного «очищения»; 5.

иерархии как формы построения общины.

Короче: христианство приспосабливается к уже существующему, повсюду нарождающемуся анти-язычеству, к культам, которые опроверг Эпикур. точнее, к религиям угнетенной массы, женщин, рабов, не-знатных сословий.

В итоге же перед нами следующие недоразумения: 1.

бессмертие личности; 2.

мнимый иной мир; 3.

абсурдность понятий преступления и наказания, поставленных в центр истолкования мира; 4.

разбожествление человека вместо его обожествления, разверзание глубочайшей пропасти, которую можно преодолеть только чудом, только в прострации глубочайшего самопрезрения; 5.

целый мир порочных представлений и болезненных аффектов вместо простой и полной любви житейской практики, вместо достижимого на земле буддистского счастья; 6.

церковный порядок, с клиросом, теологией, культом, святынями; короче, все то, против чего ратовал Иисус из Назарета;

7. чудеса везде и всюду, засилье суеверия: тогда как от- 130 личием иудаизма и древнейшего христианства было как раз их неприятие чуда, их относительный рационализм. 197-

Психологическая предпосылка: незнание и бескультурье, невежество, напрочь забывшее всякий стыд—достаточно представить себе этих бесстыдных святых, и где — в Афинах:

—иудейский инстинкт «избранничества» (они без всяких церемоний присваивают себе все добродетели, а остальной мир считают своей противоположностью—верный знак низости души);

— совершенное отсутствие действительных целей, действительных задач, для решения которых требуются иные добродетели, кроме ханжества,— от этой работы их избавило государство; бесстыдный народец все равно делал вид, будто государство здесь совершенно не причем.

«Если не станете как дети»—о, как же далеки мы ныне от этой психологической наивности! 198-

Основателю христианства пришлось горько поплатиться за то, что он обращался к самым низким слоям иудейского общества и иудейского ума—ибо в итоге они перевоссоздали его по тому образу и подобию, который был доступен их разумению; это же настоящий позор—сфабриковать историю искупительного подвига, персонифицированного бога, персонифицированного спасителя, личное бессмертие и вдобавок сохранить все убожества «личности» и «истории» — из учения, которое отказывает всему личному и историческому в праве на реальность.

Легенда об искупительном подвиге вместо символического сейчас и вечно, повсюду и здесь, чудо вместо психологического символа. 199-

Нет ничего менее невинного, нежели Новый Завет. Хорошо известно, на какой почве он взрос. Этот народ, с несгибаемой волей к самому себе, народ, который, давно утратив всякую естественную опору и само свое право на существование, сумел тем не менее выжить, для чего ему пришлось утвердить себя на совершенно противоестественных, чисто умозрительных предпосылках (как избранный народ, как община святых, как народ пророчества, на- 131 род-«церковь»): этот народ практиковал pia fraus1 с таким совершенством, с такой степенью «чистой совести», что 1S впредь надо десять раз остеречься, заслышав, как этот на- I род проповедует мораль.

§ Когда иудеи выступают в тоге невинности, значит, опас

ці ность и вправду велика: так что рекомендуется всегда иметь g под рукой свой маленький запас рассудка, недоверия, зло- | сти, когда читаешь «Новый Завет».

g Люди самого низкого происхождения, порою просто

к

g сброд, изгои не только хорошего, но вообще всякого общества, достойного так называться, выросшие, не изведав даже запаха культуры, без воспитания, без знаний, не имея е даже отдаленного понятия о том, что в духовной сфере s может существовать совесть, но—иудеи: инстинктивно ум- s ные, со всеми суеверными предпосылками даже из неве- ^ жества своего создать преимущество и извлечь соблазн. 200.

Я рассматриваю христианство как самую роковую ложь соблазна, какая только была на свете, как великую и несвятую ложь: я выдергиваю поросль и выскребаю плесень этого идеала из-под всех и всяческих облицовок, я отвергаю любые позиции в пол и в три четверти оборота к нему,— я принуждаю только к войне с ним.

Нравственное сознание маленьких людей как мера всех вещей —это самое отвратительное вырождение из всех, какие до сей поры являла культура. И такого рода идеал продолжает висеть над человечеством! 201.

Даже при самых скромных притязаниях на интеллектуальную чистоту невозможно, читая «Новый Завет», подавить позывы чего-то вроде невыразимого отвращения: ибо необузданная наглость этого желания самых непосвященных говорить наравне с другими о великих вопросах, на- стырность их притязаний не только говорить, но и судить об этих вещах превосходит всякую меру. И эта беспардонная легкость, с которой здесь болтают о самых недоступных проблемах (жизнь, мир, бог, смысл жизни)—так, словно это никакие и не проблемы вовсе, а просто обычные вещи, о которых этой мелкой швали все известно!

святую ложь (лат..) 202.

Это была самая роковая разновидность мании вели- 132 чия из всех, какие дотоле встречались на земле: когда это лживое, мелкое, неказистое отродье стало заявлять о своих исключительных притязаниях на слова «Бог», «страшный суд», «истина», «любовь», «мудрость», «дух святой» и с

их помощью отмежевываться от остального «мира»; когда такого разбора людишки начинают переиначивать все ценности под себя, словно это они смысл, соль, мерило и значение всего прочего,— тогда остается только одно: понастроить для них сумасшедших домов, и больше ничего не предпринимать. То, что их стали преследовать, было величайшей из античных глупостей: тем самым их приняли слишком всерьез, а значит, и сделали из них нечто серьезное.

Все это бедствие оказалось возможным, во-первых, потому, что сходная разновидность мании величия уже имелась на свете, а именно иудейская: коли уж пропасть между иудеями и христианами-иудеями однажды разверзлась, христиане-иудеи просто вынуждены были ту процедуру самосохранения, которую изобрел иудейский инстинкт, запустить в ход снова и с последней степенью усиления—дабы сохраниться; во-вторых, потому, что, с другой стороны, греческая философия морали все сделала для того, чтобы подготовить и сделать притягательным моральный фанатизм даже среди греков и римлян. Платон, этот великий соединительный мост распада, который первым ошибочно возжелал усмотреть природу в морали, который даже греческих богов своим понятием «добра» обесценил, который уже был заражен иудейской пошлостью (в Египте?). 203.

Эти мелкие стадные добродетели ведут к чему угодно, но только не к «вечной жизни»: вывести их на сцену подобным образом, а заодно и себя вместе с ними, было, возможно, и очень умным шагом, но для того, кто не утратил способность смотреть на вещи здраво, такое зрелище все равно остается уморительнейшей из комедий. Невозможно заслужить никакого предпочтения ни на земле, ни на небе, достигнув совершенства в образе мелкого и милого овцеобразия; при этом ты в лучшем случае останешься мелкой, милой и абсурдной овцой с рожками—если, конечно, не лопнешь от непомерного тщеславия и не оскандалишься своими замашками верховного судии. 133 Невероятная яркость красок, которыми расцвечены

здесь все эти малые добродетели,— словно отблеск боже- >з ственных качеств.

I Природная цель и полезность всякой добродетели замал-

8

§ чиваются начисто; добродетель имеет ценность только при- ^ менительно к божественной заповеди, к божественному образні цу, только применительно к потусторонним и духовным благам. (Великолепно: как-будто и впрямь речь идет о «спа- g сении души»; хотя это было всего лишь средство «выстоять»

g — с как можно более красивыми чувствами.)

к

204- Закон, этот основательно и реалистически сформули- е рованный свод определенных условий сохранения общи- s ны, запрещает некоторые действия в определенном направ- s лении, а именно, в той мере, в какой они обращены про- ^ тив этой общины; община не запрещает образ мыслей, из которого подобные действия проистекают,— ибо те же самые действия, обращенные в ином направлении, ей необходимы, а именно — против врагов данного людского сообщества. Но тут на сцену выходит моральный идеалист и заявляет: «Бог зрит прямо в сердце: действие само еще ничего не значит; надо вытравить враждебные мысли, из которых оно проистекает.» В нормальных условиях над этим бы только посмеялись; и лишь в исключительных случаях, когда община живет абсолютно вне всякого понуждения вести войны за свое существование, к таким вещам могут хоть как- то прислушаться. И дают ход умонастроению, полезность которого невозможно предугадать.

Так было, например, при появлении Будды, внутри исключительно мирного и к тому же духовно утомленного общества.

Примерно то же самое имело место и с первой христианской (она же иудейская) общиной, предпосылкой к возникновению которой стал абсолютно аполитичный характер иудейского общества. Христианство могло вырасти только на почве иудаизма, то есть внутри народа, который в политическом отношении уже ни на что не притязал и вел своего рода паразитарное существование внутри римского общественного уклада. Христианство пошло еще на один шаг дальше: можно было «оскопить» себя еще сильней, благо обстоятельства позволяли.

Говорить «любите врагов ваших» можно, лишь изгоняя 134 из морали природу, ибо после этого природное «люби ближнего твоего, ненавидь врага твоего» в законе (и инстинкте) теряет всякий смысл; значит, тогда и любовь к ближнему нужно обосновать по-новому (как своего рода любовь к богу). То есть повсюду подсовывается бог и изымается «полезность»: повсюду отрицается действительный исток всякой морали, а уважение к природе, суть которого именно в признании природного характера морали, изничтожается под корень.

Откуда же берется соблазн подобного оскопленного идеала человечества? Почему он не претит нашему вкусу, как претит ему, допустим, представление о кастрате?.. Как раз в этом сравнении и кроется разгадка: голос кастрата нам ведь тоже не претит—невзирая на то ужасное увечье, которым этот голос обусловлен: ибо голос стал пленительней, слаще. За счет того, что у добродетели вырезали все «мужские члены», ее голос приобрел женственное звучание, которого в нем раньше не было.

С другой стороны, стоит подумать о той ужасной суровости, опасности и неисповедимости, которую привносит в жизнь наличие мужских добродетелей,— о жизни, какую еще в наши дни ведет корсиканец или араб-язычник (и которая до мелочей схожа с жизнью корсиканца: даже песни эти могли бы сочинить корсиканцы),—и сразу понимаешь, до какой степени как раз самый грубый представитель человеческого рода может быть потрясен и захвачен вожделенным звучанием этого «добра» и этой «чистоты». Пастушеский напев. идиллия. «добрый человек»: все эти образы сильнее всего действуют на воображение в те времена, [когда по улицам разгуливает трагедия].

*

Но тем самым мы раскусили, до какой степени и сам «идеалист» (идеал-кастрат) происходит из совершенно определенной действительности и отнюдь не является просто наивным фантастом. Ибо он-то как раз приходит к познанию того, что для нужной ему реальности столь грубое предписание запрета на определенные действия не имеет никакого смысла (потому что инстинкт именно к таким действиям в нем ослаблен длительным отсутствием упражнений, отсутствием понуждения к упражнению). И тогда этот кас- 135 тратист формулирует сумму новых условий существования и самосохранения для людей совершенно определенного 1S вида: в этом он реалист. Средства для его самостатуирова- I ния те же самые, что и для более древних легислатур: апел- § ляция ко всем и всяческим авторитетам, к «богу», использование понятия «вины и наказания»,—то есть он пускает в g ход весь инструментарий старого идеала, только в новом | истолковании,—вину, например, представляет делом более g сокровенным, внутренним (допустим, в виде угрызений g совести).

| На практике подобная разновидность человека погиба

ет, как только перестают наличествовать исключительные е условия его существования—своего рода Таити, островное s счастье, каким и была жизнь малоприметных евреев в про- s винции. Их единственный природный противник—это поч- ^ ва, из которой они произросли: против нее им приходится бороться, ради этой борьбы им приходится снова взращивать в себе аффекты нападения и обороны; их противники — приверженцы старого идеала (эта разновидность вражды великолепно представлена отношением Павла к иудейству, Лютера—к священническому аскетическому идеалу). Самую мягкую форму этого соперничества, безусловно, явили первые буддисты: пожалуй, ни на что не тратилось больше труда, чем на их стремление обескровить и ослабить враждебные чувства. Борьба против чувства вражды, похоже, становится чуть ли не первейшей задачей буддиста: лишь поборов это чувство, можно обрести мир в душе. Вызволиться— но без мстительной злобы: это, впрочем, предполагает удивительно размягченную и подслащенную разновидность человечности — святость.

*

Хитрость морального кастратизма.— Как вести войну против мужских аффектов и оценок? Средств физического воздействия в распоряжении нет, значит, можно вести только войну хитростью, колдовством, ложью,—короче, войну «умственную».

Рецепт первый: присвоить добродетель всецело и только своему идеалу; старый идеал отрицать, низводя его до противоположности всему идеальному. Здесь не обойтись без искусства клеветы.

Рецепт второй: постулировать свой тип мерилом вооб- 136 ще всего; проецировать его на вещи, на тень вещей и их судьбу, на подоплеку судьбы — сделать его богом.

Рецепт третий: представить противников своего идеала противниками бога, измыслить себе право на великий пафос, на власть, на проклятье и благословение.

Рецепт четвертый: все невзгоды, всю жуть, весь ужас и роковую бедственность существования выводить из несогласия, сопротивления своему идеалу; всякая беда ниспосылается как наказание — даже и на приверженцев (за исключением тех случаев, когда это испытание и т.д.).

Рецепт пятый: зайти настолько далеко, что даже саму природу разбожествить как противоположность собственному идеалу—рассматривать столь длительное пребывание в природном мире как великое испытание терпения, как своего рода мученичество; упражняться в dedain1 ужимок и манер в отношении ко всем «естественным вещам».

Рецепт шестой: победа противоприроды, идеального кастратизма, победа мира чистоты, добра, безгреховности, блаженства проецируется в будущее как конец, финал, великая надежда, как «приход царства божьего».

— Надеюсь, над головокружительным взлетом одного мелкого человеческого подвида на высоту абсолютного мерила всех вещей мы пока что еще можем посмеяться?.. 205.

Мне безусловно не нравится ни в этом Иисусе из Назарета, ни, скажем, в его апостоле Павле то, что они с таким упорством вбивали в головы маленьким людям, будто их скромные добродетели и вправду чего-то стоят. За это дорого пришлось расплачиваться—ибо в итоге куда более ценные качества добродетели и человека эти мелкие людишки ославили, они натравили друг на друга достоинство благородной души и угрызения ее совести, они сбили с верного курса все смелые, широкие, удалые, эксцессивные склонности сильной души, ввели их в заблуждение вплоть до саморазрушения. 206.

В «Новом Завете», в особенности в Евангелиях, я слышу речения отнюдь не божественного: скорее, напротив, здесь в косвенной форме звучит самая низменная, самой ярост-

пренебрежительность (фр.) 137 ная клевета и жажда изничтожения,—то есть одна из самых подлых форм ненависти.

— Отсутствует всякое знание свойств высшей натуры.—

Беззастенчивое злоупотребление запанибратством во всех

видах; весь запас пословиц использован и нагло присвоен;

так ли уж было нужно, чтобы Бог приходил, дабы сказать

тому мытарю и т. д. Нет ничего более расхожего, чем эта

борьба с фарисеями при помощи абсурдных и непрактичных

моральных мнимостей — на подобные tour de force1 народ

всегда был падок. Упрек в «лицемерии»! Из этих-то уст! Нет

ничего более расхожего, чем подобное обращение с про- тивником,—это коварнейший признак либо благородства,

либо как раз его отсутствия.

207. Исконное христианство—это ликвидация государства: христианство возбраняет присягу, военную службу, суды, самооборону и оборону какой бы то ни было целокупности, различия между соплеменниками и чужеземцами; запрещает и иерархию сословий.

Пример Христа: он не противится тем, кто причиняет ему зло; он не защищается; больше того—«подставьте левую щеку». (На вопрос «Ты ли Христос?» он отвечает: «Отныне узрите [Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных]»). Он запрещает ученикам своим оборонять его; он специально подчеркивает, что мог бы получить помощь, но не хочет.

Христианство — это также и ликвидация общества: оно отдает предпочтение всему, что обществом отторгнуто, оно взрастает из среды изгоев и преступников, отверженных и прокаженных всех мастей, «грешников», «мытарей» и проституток, из самого темного люда («рыбаки»); оно злобно чурается богатых, ученых, благородных, добродетельных, «корректных».

208. Война против знатных и власть имущих, как она ведется в «Новом Завете», подобна той, какую ведет Рейнеке-Лис, и ведется теми же средствами—только неизменно со священнической елейностью и с решительным нежеланием признавать собственную хитрость.

«геройства» (фр.) 209-

Евангелие: весть, что всем низшим и бедным открыт 138 доступ к счастью,— что ничего и делать не надо, кроме как избавиться от учреждений, традиций, опеки высших сословий:

в этом смысле приход христианства есть не что иное, как приход типичного социалистического учения. Собственность, честный промысел, отчизна, сословия и ранг, суды, полиция, государство, церковь, образование, искусство, военное дело— все это суть многочисленные препоны счастью, средостения, дьявольские козни, коим Евангелие сулит суровый суд—и все это точно так же типично и для социалистического учения.

В подоплеке тут возмущение, взрыв накопившегося недовольства против «господ», радостное предвкушение того, сколько счастья может крыться уже в одном только восчувствовании своей свободы после столь долгого гнета.

В большинстве случаев—символ того, что с нижними слоями общества обходились слишком человечно, что они уже ощутили на кончике языка запретный для них вкус счастья. Не голод вызывает революции, а тот аппетит, что приходит к народу во время еды. 210-

Стоит хотя бы раз прочесть «Новый Завет» как книгу совратительную: добродетель здесь попросту конфискуется, в инстинктивной надежде на то, что с нею вместе можно взять в полон и общественное мнение,—причем самая скромная добродетель, которая признает только идеальную стадность и более ничего (кроме, разумеется, пастуха): мелкая, елейная, доброжелательная, услужливая, томно-восторженная добродетель, не имеющая никаких притязаний вовне,— намеренно от «мира» отмежевывающаяся.

Это самое вздорное и темное заблуждение— полагать, будто судьбы человечества вершатся так, что община находится по одну сторону и воплощает в себе все праведное, а мир по другую и воплощает все неверное, порочное и вечно-проклятое. Самая вздорная и темная ненависть против всего, что есть власть—но ни в коем случае к ней не прикасаясь! Своего рода внутреннее высвобождение, которое, однако, внешне все оставляет по-старому. (Услужливость и рабство; из всего уметь сделать средство служения богу и добродетели). 211-

Христианство возможно как проявление наиболее приватной формы существования; оно предполагает тес- 139 ный круг укромного и совершенно аполитичного общества;

в идеале это тайное религиозное собрание. Напротив, «хри- >з стианское государство», «христианская политика»—это на- I глое бесстыдство, ложь, нечто вроде христианского глав- § нокомандования, когда «царя небесного воинства» почитані ют как начальника генерального штаба. Да и папство тоже g никогда не было в состоянии проводить христианскую по- | литику. а когда политикой занимаются реформаторы, как g Лютер, то надо знать: они такие же приверженцы Макиа-

g велли, как любой тиран или аморальный человек.

к

212. Христианство и сейчас еще возможно в любую секун- щ ду. Оно не связано ни одной из тех бесстыдных догм, кото- s рые украсили себя его именем: ему не нужно ни учение о пер- s сонифтцированномбоге, ни о грехе, ни о бессмертии, ни о спасении, ни о вере, ему вообще не нужна никакая метафизика, а еще меньше аскетизм, а еще меньше христианское «естествознание». [Христианство—это практика, а не вероучение. Оно говорит нам о том, как нам действовать, а не как нам веровать.]

Тот, кто сегодня сказал бы: «не хочу быть солдатом», «мне нет дела до судов», «я не пользуюсь услугами полиции», «я не желаю делать ничего такого, что нарушит мир и покой внутри меня—а если мне придется из-за этого пострадать, ничто не сохранит во мне мир и покой лучше, чем мое страдание»—тот был бы христианином.

213- К истории христианства. — Беспрерывное изменение среды: применяясь к нему, христианство беспрерывно перемещает свои точки опоры. поощрение низких и бедных сословий. развитие богаделен. тип «христианина» шаг за шагом снова принимает все то, что он изначально отрицал (в отрицании чего он и заключался ).

Христианин становится гражданином, солдатом, субъектом и объектом судопроизводства, рабочим, торговцем, ученым, теологом, священником, философом, помещиком, художником, патриотом, политиком, «правителем». он возобновляет все те деяния, которые отвергал и порицал (самооборона, признание судов, наказания, клятвы, различение между разными народами, высокомерие, гнев.). Вся жизнь христианина в конечном счете превратилась имен- но в ту жизнь, от которой Христос в своих проповедях призы- 140 вал отрешиться...

Церковь в той же мере воплощает собой триумф антихристианства, что и современное государство, современный национализм. Церковь — это варварское поругание христианства. 214.

Возобладали в христианстве: иудаизм (Павел); платонизм (Августин); культ мистерий (учение о спасении, символ «креста»); аскетизм (враждебность против «природы», «разума», «чувств»,—Восток.). 215.

Христианство как разъестествление стадной морали— результат абсолютного непонимания и самоослепления. Демократизация есть более естественное проявление этой морали, гораздо менее лживое.

Факт: угнетенные, низшие, вся эта огромная масса рабов и полурабов хотят получить власть.

Первая ступень: они освобождаются,— они вызволяются, сперва мысленно, они распознают друг друга среди себе подобных, они начинают верховодить.

Вторая ступень: они вступают в борьбу, они хотят признания, равных прав, «справедливости».

Третья ступень: они хотят преимуществ (они перетягивают на свою сторону представителей власти).

Четвертая ступень: они хотят иметь власть только для себя, и они ее заполучают...

В христианстве следует различать три элемента: а) угнетенные всех видов, б) посредственности всех видов, в) неудовлетворенные и больные всех видов. Силами первого элемента христианство борется против политической знати и ее идеала; силами второго элемента — против людей исключительных и привилегированных (в умственном, чувственном и всяком ином отношении); силами третьего элемента оно борется против природного инстинкта всех здоровых и счастливых людей.

Когда оно добьется победы, второй элемент выйдет на первый план; ибо тогда христианство уже склонит на свою сторону всех здоровых и счастливых (в качестве бойцов за христианское дело), равно как и власть имущих (как заинтересованных ввиду подавляющего превосходства толпы),— 141 и вот тогда окончательно возобладает стадный инстинкт, то бишь во всех отношениях бесценная посредственная натура, 1S которая высшую санкцию получает именно благодаря хри- I стианству. Эта посредственная натура в конце концов до § такой степени начинает себя уважать (и до такой степени ^ осмелевает), что уже помышляет о доминировании и в поли- g тическом смысле.

| — Демократия — это объестествленное христианство:

к

g своего рода «возврат к природе», но только после того, как g сугубо противоестественным образом оказалась преодоленной противоположная система ценностей.—Следствие: аристократический идеал отныне все больше лишается естест- е венности («высший человек», «благородный», «художник», s «страсть», «познание» и т. д.); романтизм как культ исклю- s чительности, гения и т.д.

216

- Когда и «господа» могут стать христианами.—Это заложено в инстинкте сообщества (племя, род, стадо, община): воспринимать состояния и влечения, которым оно обязано своим сохранением, как сами по себе ценные—например, послушание, взаимность, осторожность, умеренность, сострадание,— и тем самым, следовательно, все, что этому препятствует или противоречит, подавлять и сводить на нет.

Точно так же в инстинкте господствующих (неважно, людей или сословий) заложено стремление выделять и поощрять добродетели, благодаря которым подданные сохраняют преданность и покорность (состояния и аффекты, которые могут быть сколь угодно чужды и претить их собственным чувствам).

Стадный инстинкт и инстинкт господствующих в поощрении и хвале некоторого числа добродетелей совпадают — но по разным причинам: первый из эгоизма непосредственного, второй из эгоизма опосредованного.

Подчинение господствующих рас христианству в существенной мере есть следствие убеждения, что христианство —религия стадная, что оно учит послушанию,—короче, что христианами легче править, чем нехристианами. Этим посулом римский папа и сегодня еще рекомендует китайскому императору пропаганду христианства.

Вдобавок к этому соблазнительная сила христианского идеала сильнее всего действует, пожалуй, на такие нату- ры, которые любят опасность, приключения и препоны, 142 которые любят все, что связано с риском даже для их жизни, но с таким риском, при котором можно ощутить чувство абсолютного могущества. Достаточно вспомнить святую Терезу в обрамлении героического энтузиазма ее братьев: христианство предстает здесь как форма необузданного порыва воли, как добровольное испытание силы воли, как героическое дон-кихотство.