VII

В свободном обществе взаимодействия между выразившими свое согласие взрослыми людьми допустимы (в смысле "благо") потому, что они символизируют свободу действующих лиц, а не потому, что последствия этих взаимодействий непременно для них благотворны. Автомобилями, путевками на курорт или акциями мы можем торговать независимо от того, полезно ли их приобретение для покупателя. Благодетельные же последствия не оправдывают принуждения: мы не можем Заставить человека покупать акции или облигации, даже если в состоянии доказать, что это для него благо, поскольку он сможет извлечь из такой покупки прибыль.

Логика и этика патернализма — и в особенности психиатрического патернализма — предполагают совершенно иные правила и стандарты. Так, имея дело с добровольными пациентами, психиатры, как правило, уходят от ответа на вопрос, хотят ли клиенты воспользоваться их услугами, а вместо этого распространяются о благотворном действии их "лечения".

Я утверждаю, что все наши традиционные старания "реформировать психиатрию" ошибочны по замыслу и направлению, так же как и наше нынешнее увлечение "злоупотреблениями психиатрией". Мы упорно пытаемся соединить и смешать две разных проблемы, два разных вопроса. Один из них таков: должна ли психиатрическая практика основываться на принципе патернализма (легитимизирущем буквально неограниченную власть психиатров) или же на принципе соглашения (делающем такую власть незаконной)?

Психиатры, которые любят обсуждать проблему "злоупотребления психиатрией", — особенно американские психиатры, гордящиеся праведным осуждением психиатрии в СССР, — относятся, без исключения, к сторонникам патерналистской и тоталитарной психиатрии. За их позицией стоит та предпосылка, что если заниматься психиатрией "правильно" и без политических "злоупотреблений", то психиатрический патернализм вполне пригоден как исходный принцип для практической работы и нет никакой необходимости ограничивать власть психиатров. Однако это трагически ложная и бессмысленная позиция. Начать с того, что невозможно ни знать, ни выяснить без морального или политического предубеждения, что является "злоупотребление психиатрией", а что нет. Как учит нас вся история, угнетатели норовят рассматривать применение силы как благо, в то время как угнетаемые норовят рассматривать учиняемое над ними принуждение как зло. Поэтому оценка американскими психиатрами практики русской психиатрии как "злоупотребления", — это лишь слабое и ироническое эхо такой же оценки американскими психиатрическими пациентами практики психиатрии в Соединенных Штатах.

Вдобавок мы знаем, как подчеркнул лорд Эктон, что власть развращает и что абсолютная власть развращает еще сильнее.

Хотя мои размышления могут показаться слишком далеко идущими, они сводятся к возрождению старой истины — перо сильнее меча. В данном случае я перефразировал бы это замечание таким образом. Власть — это господство одних людей над другими. Поскольку тех, кто господствует, всегда меньше, чем тех, над кем господствуют, никто не может обладать властью, а уж тем более управлять людьми, не имея авторитетного оправдания своей власти в виде определенных идей. Именно такие идеи санкционируют власть одних, требуя от других подчинения ей. В конечном счете вся структура власти — религиозной, политической, психиатрической, какой угодно — покоится на определенных идеях, воплощенных в господствующих мета- форах нашего языка. Нам — психиатрам, психологам и специалистам смежных областей — следовало бы присмотреться к нашим собственным идеям — особенно к идеям душевного здоровья и душевной болезни, — о которых мы должны судить, разумеется, по их применению и последствиям. Я, в частности, считаю, что эти идеи недостаточны ни как концептуальные обоснования, ни, что еще важнее, как санкция на насилие над теми, кто поступает или мыслит иначе, чем мы.

Я уже говорил и скажу снова: действия говорят громче, чем слова. Насилие есть насилие, чем бы мы его ни объясняли или обосновывали.

Литература

American Psychiatric Association. (1980). Diagnostric and statistical manual of mental disorders (3rd ed.). Washington D.C.: APA.

Filmer, R. (1640). Patriarcha. Quoted in Schochet; all references to Patriarcha and Filmer's work are based on this study.

Finkelstein, L. (1960). The Jews: Their history, culture, and religion (3rd ed.), New York: Harper & Row.

Jefferson, T. (1781), Notes on the state of Virginia. In A. Koch & W. Peden (Eds.) (1944), The Life and selected writings of Thomas Jefferson (pp. 185 288). New York: Modern Library.

Jefferson, T. (1808). "Letter to Thomas Jefferson Randolph," November 24, 1808. In W. Whitman (Ed.), Jefferson's letters (p. 249). Eau Claire, Wisc.: E.M. Hale & Co.

Levy, L.W. (1981). Treason against God: A history of the offense of blasphemy. New York: Schocken Books.

Madison, J. (1785). Memorial and remonstrance against religious assessments. In M. Meyers (Ed.), (1973). The mind of the founder: Sources of the political thought of James Madison (pp. 8—16). Indianapolis: BobbsMerrill.

Maine, H. (1861). Ancient law. London: J.M. Dent & Sons.

Schochet, G.J. (1975). Patriarchalism in political thought. New York: Basic Books.

Szasz, T.S. (1961). The myth of mental illness. New York: Hoeber, Harper; rev. ed., (1974), New York: Harper & Row.

Szasz, T.S. (1963). Law, liberty, and psychiatry. New York: Macmillan.

Szasz, T.S. (1977). Psychiatric slavery. New York: Free Press.

Szasz, T.S. (1978). The myth ofpsychotherapy. Garden City, N.Y.: Doubleday. Werblowsky, R.J. & Wigoder, G. (Eds.). (1965). The encyclopedia of the Jewish religion.

Выступление Джеймса Бьюдженталя*

[[[*Ролло Мэй опоздал на самолет, и вместо него выступил Джеймс Ф. Бьюдженталь — Прим. издателя.]]]

Большое удовольствие и нелегкая задача — комментировать волнующий, рождающий множество мыслей доклад д-ра Заца. У меня такое ощущение, что он хочет привлечь наше внимание — и это правильно — к вопросу, касающемуся не только проблем душевного здоровья, но и судьбы человека в нынешний исторический период. И это, сущности, вопрос об индивидуальности как отдельной личности, с одной стороны, и отдельной личности как части общества, с другой. Мы не знаем, как к нему подойти. Нам это не очень хорошо удается. И на всем протяжении истории человечества нам это ни разу не удавалось. Этот вопрос не принадлежит исключительно нашему времени, он не относится исключительно к психиатрии или к проблемам духовного здоровья. Это не просто отговорка, позволяющая от него отмахнуться; это скорее позволяет рассматривать его в более широком контексте — в контексте судеб человека и стоящих перед ним проблем. Как нам жить вместе в относительной гармонии, с той или иной степенью рациональности, с той или иной степенью гуманности по отношению к самим себе и друг к другу?

Я хотел бы сейчас немного изменить угол зрения и поговорить об индивидуальности и о том, что каждый из нас как отдельная личность делает, чтобы жизнь стала более переносимой. То есть нам приходится создавать мир, создавать свою личность. Мы появляемся на свет в мире, который постоянно развивается, и появляемся в нем в какой-то определенный момент. Ролло Мэй говорит о нашей судьбе, о том, что удел личности — это время, эпоха, культура и субкультура, в которой рождена эта личность. Тот, кем я есть, кем я ощущаю себя в данный момент, — это совсем не то, как если бы я родился в Юго-Восточной Азии, Уганде или каком-нибудь еще подобном месте. Удел определяет наше существование, но тем не менее где бы мы ни родились, каков бы ни был наш удел, нам приходится творить мир и определять, кто или что мы такое.

Духовная традиция говорит о важности выхода за пределы своего "я", но, как напоминает нам Кришнамурти**[[[**Кришнамурти, Джидду — индийский религиозный мыслитель и поэт, в начале ХХ в. был провозглашен теософами новым учителем мира. — Прим. переводчика.]]], прежде всего нужно иметь свое "я". Нам приходится искать какой-то способ существования в том мире, какой нам дан. И то же самое с национальными государствами. Нам нужна какая-то структура. Мы достигаем той или иной степени согласия о том, что такое мир, как мы будем в нем жить, что мы будем делать, чтобы эффективно в нем действовать, и как мы будем управлять собой и друг другом. Подобные системы структур, охватывающих собственное "я" и весь мир, создают и национальные государства — эти структуры превращаются в законы, в религиозные традиции, в общую мифологию культуры и так далее. Они тоже необходимы для того, чтобы цементировать общество.

Однако история снова и снова показывает, что со временем подобные структуры кристаллизуются, затвердевают, и то, что когда-то было путем к освобождению или способом сохранения свобод, легко может стать способом стеснения или отрицания свобод. И тогда мы снова и снова обнаруживаем ограниченность нашего определения самих себя, нашего общего определения того, что такое мир и как он должен быть устроен.

Я приведу лишь несколько примеров, созвучных тому, о чем говорил нам д-р Зац. Один — это вопрос о церкви и государстве. Должны ли они быть разделены или они могут быть слиты, нераздельны? У нас в Соединенных Штатах существует традиция их разделения. Д-р Зац цитировал Джефферсона и других, которые указывали на необходимость этого. Через минуту мы вернемся к тому, какое это имеет значение. Но в других странах это не так. Когда я впервые руководил семинаром в одном канадском университете, я был поражен, узнав, что в государственном студенческом городке существуют религиозные школы, где проповедуют религиозные взгляды разных деноминаций. Это почему-то показалось мне неправильным. Это не соответствует моей картине мира. Существует важное различие между такими категориями как отделение церкви от государства и церковь как выразитель истины.

Еще одна область, где мы сталкиваемся с той же проблемой, — это мир рекламы, пропаганды и паблик релейшнз, где вопрос состоит в том, насколько законно искажать истину, как бы мы ее ни определяли, ради достижения конкретной цели, будь то сбыт дезодоранта или агитация за кандидата в президенты. Здесь опять-таки приходится пытаться решать, какую структуру мы готовы принять в качестве нашего общего, так сказать, способа вести дела.

Позвольте сказать о себе. В этой проблеме меня крайне волнует область детской порнографии, в которой я вижу одну из наиболее неприемлемых форм злоупотребления свободами, предусмотренными нашей конституцией. Мне очень трудно согласиться с тем, что можно что- то сказать в ее защиту. Однако все кричат, что если мы начнем контролировать эту область, вводить здесь ограничения, то откуда мы можем знать, кто будет вводить эти ограничения, говорить, что уже слишком, а что еще нет, и так далее. Таким образом, мы боимся ограничивать любые формы выражения, исходя из того, что свобода важнее ограничений.

Я больше 40 лет состою членом Американского союза за гражданские свободы. Хотя однажды я вышел из него и хотел написать туда письмо, потому что временами категоричность их позиции по некоторым из этих вопросов представлялась мне почти столь же отвратительной, как и то, против чего они выступали.

Общество против личности. С чем могу соглашаться я из того, с чем не соглашаетесь вы, с чем может соглашаться большинство, с чем могут соглашаться наши органы власти? Мы должны признать, что разрешить эти проблемы не сможем. Нам придется жить с ними всегда. Это вечные проблемы человечества. Говорить, что тот или иной закон, или поправка к конституции, или указание свыше, или церковный эдикт смогут разрешить эту проблему взаимоотношений личности и общества, — значит проявлять крайнюю наивность. Вместо этого мы должны стараться понять, как мы — в качестве отдельных личностей и в наших взаимоотношениях — можем прийти здесь к компромиссу.

Д-р Зац особенно обращает наше внимание на то, что происходит с психиатрическим принуждением. Какое место занимают специалисты по духовному здоровью в решении этой более широкой, но очень важной проблемы? Д-р Зац указывает, что принуждение — один из двух возможных способов оказывать влияние на людей. Другой — поощрение, то есть пряник и кнут. Если я и не согласен с чем-то из того, что говорит д-р Зац, то это с его представлением о власти как о карательной и наступательной силе, как о чем-то, что всегда порабощает. В качестве психотерапевта я тоже обладаю властью над своими пациентами. Они допускают это, но я рассматриваю этот дар — способность властвовать — как возможность обнаружить в клиенте и вызвать к жизни что-то такое, что сделает его сильнее, что-то такое, что в нем уже есть, чтобы помочь клиенту обрести власть над самим собой и уменьшить дистанцию между нами. То есть я использую свою власть во благо, я никому ее не навязываю и никого не принуждаю в этом смысле, я взываю к собственным силам клиента, чтобы мы могли стать подлинными партнерами, а не господствующей и подчиняющейся стороной. Может быть, здесь есть модель, которая в какой-то степени пригодится нам, когда мы думаем обо всей проблеме, которую я пытаюсь обозначить, — о проблеме соотношения личного и общественного. Если мы сможем быть достаточно мудрыми, чтобы найти больше способов вызывать силы, присутствующие в каждом из нас, использовать их, придавать им форму и средства выражения, то мы сможем в какой-то степени ослабить этот конфликт между группой и личностью.

Таким образом, терапия может дать нам нечто вроде модели использования власти, которая не связана с принуждением. Но что нам делать с богохульниками, как их называет д-р Зац? С теми, кто высказывает что-то такое, что запрещено в DSM-III? Это деликатная проблема, и я думаю, что она — хороший пример того, как власть общества становится более жесткой и теряет гибкость. Она пытается охватить все больше и больше областей и выходит за отведенные ей пределы. Я постараюсь это по возможности прояснить.

Когда мы пытаемся решить какую-то проблему законодательным путем — будь то законы, принимаемые конгрессом, или регламентация, вводимая комитетом, составлявшим DSM- III, — мы стараемся свести все к объективным терминам. Мы пытаемся формулировать все так, как если бы открывали универсальные законы, законы природы. Если происходит то-то и то-то, за этим должно последовать то-то и то-то. Однако, делая это, мы уже начинаем придавать своим формулировкам жесткую, закостенелую форму. Мы ставим под контроль то, что хотим поставить под контроль, но в ходе этого мы начинаем контролировать слишком многое. Мы переходим пределы. Избежать этого невозможно, пока мы пытаемся объективировать проблему, особенно если имеем дело с субъективными явлениями. Мы принимаем законы, и каждый новый закон требует еще трех новых законов. Это как лавина. Вместо простой номенклатуры, которая дала бы нам самое большее дюжину примеров состояний, представляющих явную и очевидную опасность для человека и его окружающих, мы получаем 227 страниц, где по параграфам перечисляются всевозможные разновидности богохульств.

Может быть, нам следует вернуться обратно, отказаться от попыток контролировать все на свете законодательным путем и постараться найти способы вызывать к жизни скрытые в человеке силы вместо того, чтобы их ограничивать. Я хотел бы быть настолько мудрым, чтобы сказать вам, как это сделать. Но я не настолько мудр. Но я думаю, что это, возможно, и есть то направление, в котором нам надо двигаться.

Барбара Тачмен в книге, которую я вам рекомендую, — "The March of Folly" (New York, Knopf, 1984),— прослеживает печальную историю попыток людей управлять собой и обществом. Она противопоставляет две вещи, которые как будто соответствуют кое-чему из того, о чем говорил д-р Зац: Мудрость и Тупость. Мудрость, говорит она, — это рассудительность, основанная на опыте, здравом смысле и имеющейся информации. Мудрость не может быть воплощена в DSM-III или в каком бы то ни было своде законов. Мудрость — вещь субъективная, и мы должны вернуть себе доверие к субъективному. Тупость же, говорит она, — это оценка ситуации с точки зрения предвзятых мнений, когда все им противоречащее игнорируется или отвергается. Наши попытки управлять человеческим обществом слишком часто отличаются тупостью.