§ 2.0 неполноте абстракции как причине невозможности достижения конкретного историзма
Однажды, как рассказывают, произошел забавный случай со студентом, который добросовестно прочитал весь «Капитал» и заявил, что ему понятно все, кроме одного - что такое «сюртук». Разумеется, было бы в данном случае совершенно неуместным рассказывать этот забавный случай, если бы он был просто смешон и ни в коем случае для нас не поучителен. А поучителен он в том отношении, что «Капитал» можно понять и тогда, когда непонятно не только то, что такое сюртук, но и что такое «20 аршин холста», которые «стоят одного сюртука»196, потому что сюртуку все равно, на что его обменивают. Потому-то и возможно появление всеобщего эквивалента всех товаров - денег: они как раз и выражают то безразличие, которое имеет место между субстанцией стоимости и формой ее воплощения, в сюртуке, холсте или сапожной ваксе. Для денег поэтому, как замечает Маркс, также «совершенно безразлично, в какой вид товаров они превращаются»197. Вообще политическая экономия и товароведение - это очень разные вещи. Но все это не было бы так интересно, если бы вдруг однажды наш старый знакомый сюртук не напомнил о себе, и на этот раз не в изустном творчестве, за историческую достоверность которого трудно ручаться (может быть такого студента вовсе и не существовало на свете, которому было непонятно, что такое «сюртук»), а на страницах научного журнала. Здесь нам придется выписать довольно обширный период, чтобы уж никто не мог нас упрекнуть в сочинении нелепых историй про сюртук. «То, что глубина проникновения в метод К. Маркса может быть неодинаковой, - читаем мы, - ощущают уже студенты, когда, переходя от чтения «Капитала» к чтению учебников по политической экономии и наоборот, обращают внимание на одно обстоятельство, поначалу кажущееся скорее забавным, нежели существенным. А именно: при анализе простой формы стоимости примеры, приводимые в «Капитале» и в вузовских учебниках, заметно различаются. Общая формула простой формы стоимости, как известно такова: «х товара А = у товара В». Для наглядности К. Маркс дает пример: «20 аршин холста = 1 сюртуку, или: 20 аршин холста стоят одного сюртука» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, с. 57). В учебниках по политической экономии также приводятся примеры: «1 топор = 20 кг зерна» («Курс политической экономии». В 2 т. Изд. 3. Т. 1. М., 1973, с. 146) (из контекста следует, что имеются в виду не просто топоры, а каменные топоры, хотя и не совсем ясно, когда мог происходить такой обмен: килограмм как мера веса утвердился, когда каменные топоры уже перекочевали в музеи); «... владелец каменного топора меняет его на овцу» (Политическая экономия. Капиталистический способ производства. М., 1973, с. 97); «... 2 глиняных сосуда обмениваются на I каменный топор» (Курс лекций по политической экономии социалистической формации. М., 1963, с. 121). Здесь уже прямо сказано, о каких топорах идет речь. Невольно возникает вопрос: почему именно каменными топорами и глиняными сосудами - предметами, давно исчезнувшими из человеческого обихода, - авторы заменяют сюртук и холст»198. Вопрос в самом деле законный, если здесь, в примерах, проявила себя определенная тенденция в толковании Марксова метода исследования капитала. И автор, А.В. Ермакова, эту тенденцию усматривает вот в чем. Сюртук, как весьма справедливо замечает она, вошел в моду в Англии только в XVIII в., т. е. во время уже вполне развившегося капитализма. Следовательно, строит нехитрый силлогизм А.В. Ермакова, Маркс, поскольку он иллюстрирует простую форму стоимости примером, где фигурирует сюртук, анализирует не какой-то там простой товар, а тем самым и простое товарное производство, которое исторически предшествовало капиталу, а «капиталистический» товар199. (Последнее совершенно нелепое выражение, примерно такое же, как «ослиное животное»: животное, принявшее форму осла, это и есть просто осел. Маркс поэтому везде говорит о «товарном капитале», т. е. капитале, принявшем форму товара в процессе его метаморфоз, но нигде не говорит о «капиталистическом товаре», потому что товар, принявший форму капитала, это и есть просто капитал). Если авторы учебников, о которых идет речь в разбираемой статье, заменяют «сюртук» на «каменные топоры», то они, как считает Ермакова, совершают тем самым непоправимый грех, а именно подменяют якобы Марксов «капиталистический товар» товаром «докапиталистическим» (тоже нелепое выражение, как «доослиное животное»). Вот, оказывается, в чем дело. И это уже не столь забавно. Во всяком случае, не только забавно. Конечно, если тайный смысл, - которым руководствовались авторы учебников по политической экономии, заменяя «сюртук» на «каменные топо ры», заключается в том, чтобы выразить этим, будто у Маркса в первых главах речь идет о «докапиталистическом товаре», то это действительно свидетельствует не об очень глубоком «проникновении в метод К.Маркса». Но если Ермакова противопоставляет этому положение о том, что Маркс анализирует «капиталистический товар», то это свидетельствует о точно таком же уровне «проникновения», не большем и не меньшем. «Проблема, какие виды товаров своим свойством предопределены возведению в ранг капитала ж какие к рядовой товарной службе, - замечает по этому поводу Маркс, - является одним из тех невинных затруднений, которые создала дня себя сама схоластическая политической экономия»1. Этим сказано все. Товар вообще это такое отношение, в котором погашены все специфические определения конкретных исторических эпох. Поэтов лучшим примером для простой формы стоимости было бы: 20 каменных топоров стоят одного сюртука, В этой форме действительно встречаются разные эпохи, и если взять меновую торговлю, которую вели европейцы с туземным населением вновь открытых земель, то там сюртук вполне мог быть обменян на каменные топоры. И последнее замечание в связи с сюртуком. Маркс иллюстрируем при помощи сюртука и холста уже простую форму стоимости, т. е. форму простого обмена, не опосредованного не только деньгами, но и всеобщей формой стоимости. В Англии в XVIII в. уже давно существовало вполне развитое товарно-денежное обращение. Где же мог происходить непосредственный обмен сюртука на холст? В цивилизованной стране такой случай совершенно исключен, а если в массовом масштабе иногда и происходит возврат к этой давно исторически пройденной, допотопной форме торговли, то это бывает только во время больших общественных потрясений, во время войн и революций, когда расстраивается нормальное денежное обращение и люди поэтому предпочитают менять сюртук непосредственно на хлеб или на табак. Конечно, не было бы особого смысла уделять столько внимания этому курьезному случаю с сюртуком, если бы это был всего лишь единичный случай. Но здесь, как и у авторов учебников по политической экономии, которые упорно иллюстрируют простую форму стоимости каменными топорами, глиняными сосудами и т. д., мы имеем дело с тенденцией, которая уже давно обозначилась довольно четко. Так, например, у В.А. Вазюлина в его «Логике «Капитала» К. Маркса» читаем, что Маркс, оказывается, «отвлекает категорию простого товара именно путем рассмотрения буржуазного общества»200. И поэтому он якобы рассматривает в первых главах «Капитала» не товар вообще, а «капиталистический» товар, а потому «Ф. Энгельс в своем убедительном и ясном разъяснении П. Фиреману, неправомерно искавшему у К. Маркса раз и навсегда готовых определений, допускает неточность», когда он пишет, что категории следует рассматривать в «историческом, соответственно логическом, процессе образования» (так у Энгельса), а наоборот: «в их логическом, соответственно в историческом, процессе образования201. Ничего себе «неточность»... в «убедительном и ясном разъяснении». Интересно посмотреть, в чем заключается у Энгельса это «убедительное и ясное разъяснение». На замечаниях П. Фиремана, американского химика, взявшегося за проблемы, не свойственные его профессии, Энгельс останавливается в предисловии к подготовленному им III тому «Капитала». «Они, - пишет Энгельс, имея в виду эти замечания, - основываются на недоразумении, будто Маркс дает определения там, где он в действительности развивает, и на непонимании того, что у Маркса вообще пришлось бы поискать готовых и раз навсегда пригодных определений. Ведь само собой разумеется, что, когда вещи и их взаимные отношения рассматриваются не как постоянные, а как находящиеся в процессе изменений, то и их мысленные отражения, понятия, тоже подвержены изменению и преобразованию; их не втискивают в окостенелые определения, а рассматривают в их историческом, соответственно логическом, процессе образования. После этого станет, конечно, ясно, почему Маркс в начале первой книги (где он исходит из простого товарного производства, являющегося для него исторической предпосылкой, чтобы затем в дальнейшем изложении перейти от этого базиса к капиталу) начинает именно с простого товара, а не с формы, логически и исторически вторичной, не с товара, уже капиталистически модифицированного - этого Фиреман, конечно, никак не может понять»202. Все ясно и просто: сначала исторически возникло и развилось простое товарное производство, а уж затем на этом историческом базисе возник и развился капитал. Причем этот исторический базис капитала является той необходимой предпосылкой капитала, которую он в качестве абстрактного момента своего собственного движения постоянно воспроизводит. Поэтому логическое движение от товара к капиталу выражает как исторический ход развития, так и определенный цикл собственного движения уже ставшего капитала. Поэтому и получается так, что там, где анализ ухватывает действительное положение вещей, он выводит на путь исторического понимания данной формы. Как отмечал Маркс, «недостатком и ошибкой классической политической экономии является то, что она основную форму капитала, производство, направленное на присвоение чужого труда, трактует не как историческую форму, а как естественную форму общественного производства», но для устранения этой трактовки она «сама прокладывает путь своим анализом203. Верность научной ис тине не может рано или поздно не обернуться верностью исторической правде - это тоже выражение необходимой связи логики и истории, которая пробивает себе дорогу даже там, где этого не желают. Можно, конечно, легко показать, что не один только Энгельс допустил такую «неточность», что простое товарное производство не только логически, но и исторически предшествует капиталу. Сам Маркс, например, пишет в третьем томе своего «Капитала» следующее. «Обмен товаров по их стоимостям или приблизительно по их стоимостям... соответствует гораздо более низкой ступени, чем обмен по ценам производства, для которого необходима определенная высота капиталистического развития... Таким образом, независимо от подчинения цен и их движения закону стоимости, является вполне правильным рассматривать стоимость товаров не только теоретически, но и исторически, как ргшБ (предшествующее) цен производства»204. Следовательно, как предшествующее капиталу, потому что цена производства специфически капиталистическая категория. И таких мест у Маркса, если вставать на путь начетничества, можно найти не одно. Примерно, то же самое повторяет и Ленин: «Конечно, вполне развитое товарное производство возможно только в капиталистическом обществе, но «товарное производство» вообще есть и логически и исторически ргшБ по отношению к капитализму»205. Дело, здесь, как видим, не в Энгельсе. И дело не в том, чтобы привести еще десяток цитат из Маркса, чтобы показать, что Энгельс ни на йоту не исказил основную методологическую идею Маркса. Это нисколько не продвинуло бы нас по пути более глубокого понимания сути самой проблемы, а это главное. И вся проблема, как выясняется, упирается в затруднение, связанное с отождествлением нетождественного, в понимании того, что здесь нет исключающего «или»: если говорится, что товар ргшэ по отношению к капиталу исторически, то это не значит, что товар не сохраняется в капитале. А если он сохраняется в капитале как его собственная абстрактная форма и как отношение, которое на поверхности буржуазного общества выступает как то же самое, что и во времена, когда никакого капитализма не было, то это не значит, что он не существовал как исторически предшествующая капиталу особенная форма общественного производства. И это легко подтверждается тем известным историческим фактом, что как только капитализм революционным путем уничтожается, то остается после этого та историческая основа, на которой он возник и существовал, - мелкое товарное производство. И эта основа снова может породить капитализм, потому что мелкое товарное производство, как отмечал Ленин, порождает капитализм ежедневно и ежечасно, и именно этим и осложняется политика пролетарского государства в переходный период. Здесь дело не только в невнимательном отношении к текстам классиков, здесь трудность, так сказать, логико-методологического свойства, которая рано или поздно выдает свою «тайну». Это именно и случилось в статье другого представителя рассматриваемой тенденции, В.П. Шкредова, который прямо и без обиняков заявил: никакого «простого товарного производства» как формы, исторически предшествующей капиталу, не было на самом деле, «простое товарное производство» придумал Энгельс, а Маркс начинает изложение теории капитала с ... товарного обращения206. И, самое главное, здесь под такое понимание подводится «методологическое» основание, заключающееся в том, что Маркс стоял на точке зрения конкретно-всеобщего, которая якобы исключает всякого рода абстракции «вообще», типа «стол вообще», «животное вообще» и т. д. То есть, в конечном счете, как это и должно быть по сути, проблема совпадения логики и истории оказывается связанной с диалектикой абстрактного и конкретного, не разобравшись в которой, нельзя разобраться и в диалектике логического и исторического. Все дело в том, как об этом уже в соответствующем месте говорилось, что перемещение акцента на конкретно-всеобщее, которого не знала метафизическая философия, у Маркса (и у Гегеля) вовсе не означает, что форма абстрактно-всеобщего отбрасывается, делается излишней или не нужной. Это объективно невозможно: всякое конкретно-всеобщее, именно как всеобщее, проявляет себя только как абстрактно-всеобщее, только как мысленная differentia specifica, которая еще не нашла своей опоры в особенном, и не проявила себя как особенное. В познании формальные абстракции, во-первых, служат необходимой формой движения к конкретно-всеобщему, ко всей полноте определений изучаемой конкретности, и, во-вторых, как писал Гегель, «сокращениями», своеобразными аббревиатурами, которые избавляют нас от повторений. «Производство вообще, - писал Маркс, - это абстракция, но абстракция разумная, поскольку она действительно выделяет вообще, фиксирует его и потому избавляет нас от повторений... Некоторые определения общи и для новейшей и для древнейшей эпохи. Без них немыслимо никакое производство»1. И поскольку без этих определений невозможно никакое производство, то и научный анализ всякой особенной формы производства не может миновать этих всеобщих определений. И это приходится делать Марксу, как мы знаем. Иными словами, такие абстракции, как «производство вообще», «труд вообще» и т. д. совершенно необходимы, хотя в то же время и совершенно недостаточны, для того, чтобы понять любую конкретную историческую ступень развития общественного производства. На этих абстракциях нельзя останавливаться, но их нельзя и миновать - это и составляет одно из центральных противоречий диалектики абстрактного и конкретного, путь и способ разрешения которого есть восхождение от абстрактного к конкретному. Переход на точку зрения конкретно-всеобщего вовсе не освобождает нас от употребления слов, обозначающих некоторые абстрактно-всеобщие представления, иначе это было бы не движение вперед, а движение попятное - к той стадии первобытной дикости, когда, как это проявляется еще у некоторых современных исторически отсталых народов, люди не знали слова «снег», которое бы означало «снег вообще», а знали только слова, обозначающие снег, который лежит, снег, который падает, снег, который метет ветер («пурга») и т. д. Маркс поэтому высоко ценил классиков буржуазной политической экономии, что они значительно продвинулись вперед по пути освобождения основных понятий своей науки от излишней «чувственности», как сказал бы Гегель. В этой связи он в частности отмечал: «Огромным шагом вперед Адама Смита явилось то, что он отбросил всякую определенность деятельности, создающей богатство; у него фигурирует просто труд, не мануфактурный, не коммерческий, не земледельческий труд, а как тот, так и другой... Как труден и велик был этот переход, видно из того, что Адам Смит сам еще время от времени скатывается назад к физиократической системе (т. е. отождествляет труд вообще с особенным видом труда, с земледельческим трудом - С.М.)»1. Насколько трудны подобного рода переходы вообще, видно из того, что, оказывается, до сих пор для некоторых теоретиков если «сюртук», то не «каменные топоры», и наоборот. Просто труд, просто товар, просто производство, просто товарное производство и т. д. это абстракции, но такие абстракции, без которых невозможна никакая научная работа в области политической экономии. Вот что нужно прежде всего усвоить и что представляет собой один из «азов» марксистской диалектико-логической грамоты. Речь поэтому вообще идет не просто о разногласиях относительно понимания такой категории политической экономии, как «простое товарное производство», что есть просто товарное производство (как это чаще всего встречается у Маркса, и делать «историю» из того, что Энгельс добавил к «товарному руководству» предикат «простое» нет никаких оснований), а речь идет о принципиальных разногласиях в понимании сути марксистского диалектико-материалистического метода. Поэтому утверждение о том, что Маркс в первых главах «Капитала» занимается анализом товарного обращения, а не товарного производства (или простого товарного производства), это не выход из положения. Тем более это странно слышать от экономиста. Ведь нет товарного обращения без товарного производства, и наоборот. Если мы говорим о товарном обращении, то этим самым мы уже предполагаем товарное производство. Товарное производство это форма производства, которая накладывается на него благодаря тому, что продукты этого производства принимают форму товара, обращаются и поступают в сферу потребления как товары. Поэтому товарное производство это не технологическая, а экономическая характеристика, которая как таковая только и проявляется в обращении, на рынке. Товар - это не вещь, а отношение по поводу вещи, натуральная форма которой до некоторой степени безразлична для самого этого отношения, это отношение между людьми по поводу производства и потребления продуктов, характерная для определенной исторической ступени развития общественного производства. Поэтому сказать «анализируется товар» или сказать «анализируется товарное обращение» - это абсолютно одно и то же. Политическая экономия занимается экономической формой производства и продукта производства, а не самим производством и продуктом - там, где наука теряет свой предмет, начинается схоластика. У нас еще будет возможность, и не раз, вернуться к вопросу об историческом предшествовании и товарного обращения, и товарного производства капиталу. Маркс, во всяком случае, не делал «проблемы» из различия между товарным обращением и товарным производством. «Предпосылкой образования капитала и подчинения ему производства, - писал он, - является известная степень развития торговли, а потому и развития товарного обращения и, следовательно, товарного производства, ибо изделия не могут вступить в обращение как товары, если они производятся не для продажи, следовательно не как товары»207. Об этом можно говорить без конца. Но здесь хотелось бы коснуться одного важного терминологического (и не только терминологического) различения, которое почти никогда не делается и которое имеет самое решающее значение для понимания диалектики исторического и логического. В.А. Вазюлин, как мы помним, утверждает и доказывает, что Маркс «отвлекает» категорию товара путем рассмотрения «именно буржуазного общества». Если бы вообще категории получались путем «отвлечения», в чем усомнился уже Давид Юм то из того, что «товар» получился путем рассмотрения «сюртука», еще не следует того, что эта «категория» не подходит для «каменных топоров». «Соус, пригодный для гусака, годится и для гусыни»208. Но дело не в этом, а в том, что общее положение, которое этим «обосновывается» или из этого «следует», выглядит следующим образом: «В «Капитале» господствует логический способ рассмотрения, категории располагаются в логической последовательности, т. е. доминирует исследование предмета, движущегося на своей основе, и расположение категорий определяется местом и ролью отражаемых категориями сторон именно в уже возникшем предмете. К. Маркс руководствуется не исторической последовательностью, а логической, ибо историческая последовательность не совпадает с логической»209. Прежде всего непонятно, если историческая последовательность не совпадает с логической, то почему от этого должно быть «хуже» для истории. О какой «истории» вообще идет речь? И, наконец, самое главное, что нас здесь интересует, что такое «логический способ»? Ведь «логический способ» для Маркса и «логический способ» для какого-нибудь Карнапа или Поппера, это вещи существенно разные. Логический способ, как он проявляется у Маркса, это определенная форма единства логического и исторического, а именно форма абстрактного тождества логического и исторического, и в качестве такового он еще должен проявить себя. Иными словами, «логический способ» это слишком конкретная вещь, чтобы с этого начинать разговор. Логический способ и исторический способ - это две различные формы проявления единства логического и исторического, и внутренняя закономерная связь этих двух «способов» будет непременно упущена, если начинать изложение диалектики логического и исторического сразу с этих форм. Об этом уже шла речь в первых главах настоящей работы. Это формы, которые непосредственно проявляют себя в научном тексте, и если дальше их не идут, то не идут по сути дальше текстологического анализа науки, застревают на «языке науки» и не доходят до самой науки. Отсюда и неопределенность выражений, вроде «господства» логического способа. Если обращаться к экономическим текстам Маркса, то действительно, текстуально там довольно четко различаются части, в которых мы имеем дело с логическим анализом, и части, в которых мы имеем дело с историей в смысле описания некоторых действительных исторических событий. Здесь можно даже сказать о «господстве» логического способа, но от этого еще ничего не будет понято, и этим ничего не будет сказано. Отсюда и все натяжки, вроде поисков у самого Маркса под тверждения того, что у него «господствует» логический способ, включая подготовительные тексты. Вазюлин, в частности, ссылается на то место, которое уже цитировалось ранее, из рукописи 1857-88 гг.: «Только в так называемой розничной торговле, в повседневном обороте буржуазной жизни... в мелочной торговле ... только в этом движении, происходящем на поверхности буржуазного мира, движение меновых стоимостей, их обращение протекает в чистом виде. И рабочий, покупающий каравай хлеба, и миллионер, покупающий такой же каравай, выступают в этом акте лишь как простые покупатели... Все другие определения здесь погашены». Вазюлин специально выделяет слова «на поверхности буржуазного мира», желая этим подчеркнуть, что анализ простого товарно-денежного обращения, как оно протекает при капитализме, не касается сути самого капитала. В то же время Маркс с самого начала заявляет, что предметом его анализа является капиталистический способ производства, стало быть, он начинает анализ капитала не с простого товара. Вот и вся «премудрость». Маркс однако никогда не строил себе иллюзий, в отличие от Шеллинга, что можно сразу проникнуть в существо дела, минуя обманчивую видимость. С чего начинается «Капитал»? - «Богатство обществ, - пишет с самого начала Маркс, - в которых господствует капиталистический способ производства, выступает как «огромное скопление товаров», а отдельный товар - как элементарная форма этого богатства. Наше исследование начинается поэтому анализом товара»1. Почему «элементарной формой этого богатства» не может быть тот самый каравай хлеба, который покупает и миллионер и рабочий? Очень даже может быть, что он произведен вполне капиталистическим способом. Может быть тот лавочник, который продает каравай хлеба и капиталисту и рабочему, содержит собственную хлебопекарню с наемными рабочими. И для того чтобы убедиться, что надо различать обращение капитала и простое товарное обращение, которое протекает также и при капитализме, и что Маркс очень четко различал эти вещи, вовсе не надо читать рукописное наследие Маркса. Мало того, в этом и заключается одна из главных задач II тома «Капитала». Если прибавочная стоимость выпадает из обращения капитала, не идет на расширение производства, а расходуется капиталистом на собственные нужды (в том числе и на тот самый каравай хлеба, который он покупает в розницу у лавочника), то она обращается по законам простого товарного обращения. «Типично для кретинизма вульгарна политической экономии то, - пишет Маркс, - что это обращение, не входящее в кругооборот капитала, - обращение той части вновь созданной стоимости, которая потребляется как доход, - она выдает за кругооборот, характерный для капитала»210. Иными словами, вульгарная политическая экономия не различает двух существенно разных вещей: одно дело, когда капиталист покупает каравай хлеба для собственного потребления, и совсем другое дело, когда он покупает тот же самый каравай хлеба у того же самого лавочника, чтобы кормить этим хлебом своих рабочих. Во втором случае хлеб это уже не просто хлеб, продукт питания, а производительный капитал, т. е. капитал, принявший форму средства производства. И спутать эти две вещи не мудрено, потому что по своей форме это одно и то же. «Оба обращения, как Т - Д - Т, так и Т - Д - Т, по своей общей форме относятся к товарному обращению (и потому не обнаруживают никакой разности в стоимости между двумя крайними членами)»211 Чтобы понять действительную разницу между тем и другим, надо покинуть сферу обращения и последовать за капиталистом, чтобы посмотреть, что он будет делать с тем караваем хлеба, который он купил на рынке. Иными словами, есть совершенно объективная почва для того чтобы путать простое товарное производство с капиталистическим, как это получалось у вульгарных экономистов - и то и другое имеют одну и ту же форму. И эту-то форму Маркс анализирует с самого начала, Он анализирует и форму капитала и форму простого товарного производства, производства, исторически предшествующего капиталу. И потому анализ этой формы, хотя по форме он есть логический («логический способ»), по сути он есть исторический анализ. И поэтому логическое и историческое здесь совпадает полностью и абсолютно. И только в этом вся трудность, - т. е. она заключается в простоте, абстрактности и неразвитости этой формы. Задача, следовательно, состоит в том, чтобы развить эту форму абстрактного тождества логического и исторического в направлении конкретного единства. Но трудность заключается также и в том, что в форме абстрактного тождества единство логического и исторического еще не проявляет своего универсального, следовательно - логического, характера. А почему, собственно, этому совпадению надо придавать характер всеобщего логического закона, - вот в чем вопрос. И вопрос далеко не праздный, потому что это совпадение было открыто отнюдь не в логике, и зафиксировано оно было как совпадение онтогенеза, т. е. индивидуального развития живого организма, с филогенезом, т. е. развитием данного биологического вида. И хотя окончательный ответ на этот вопрос можно дать только после рассмотрения конкретного единства логического и исторического, предварительные разъяснения могут облегчить дальнейшее понимание.
Еще по теме § 2.0 неполноте абстракции как причине невозможности достижения конкретного историзма:
- Проблемы философии. Бытие и становление