§ 2. «Историзм» неокантианцев

Мы коснемся в основном только одного представителя этой школы - Генриха Риккерта, давшего наиболее характерный образец метафизического противопоставления логического и исторического.

Риккерт отправляется непосредственно от действительной историографической практики. Если наблюдать эту практику, отмечает Риккерт, то нельзя не заметить, прежде всего, просто факта существования в формальном отношении иного научного метода помимо «естественнонаучного». «Если факт этот не умещается в традиционную логику, то тем хуже для логики»345. Действительно, факт существования иного, - кроме «естественнонаучного», на языке Риккерта, а по сути рассудочного, - метода, не умещается в традиционную логику потому, что она по сути своей рассудочная логика. Для того чтобы вместить этот факт в существующую логику, границы её должны быть существенно раздвинуты, раздвинуты в том направлении, чтобы помимо традиционной «генерализации» такая логика допускала бы также противоположную логическую операцию - спецификацию или, на языке Риккерта, «индивидуализацию». Причем эти противоположно направленные «методы» необходимо довести до полного тождества, и только тогда могут стать понятными логический смысл и научная ценность «индивидуализации», то есть установления и описания случайного и неповторимого исторического факта. Но для этого надо было сознательно встать на путь диалектики, гениальные зачатки которой в учении Канта новыми кантианцами не только не были развиты, но начисто вытравлены. Поэтому Риккерт с самого начала ставит неразрешимую для него задачу. В работах Риккерта, - и это вполне понятно, - большое место занимают рассуждения о соотношении всеобщего и особенного. И здесь он остается целиком и полностью в плену метафизических представлений, согласно которым между всеобщим и особенным существует непроходимая пропасть. Действительность, согласно Риккерту, иррациональна и гете- рогенна.

Она может стать рациональной «только благодаря абстрактному (begrifflich) разделению разнородности и непрерывности»346. В том виде, «как она существует на деле, она не входит ни в одно понятие»347. Понятие, считает Риккерт, всегда огрубляет действительность, а понятия математики не имеют, или почти не имеют, с ней ничего общего. Различие между понятием и представлением у Риккерта размывается, понятие у него это только формальная сторона знания, это только безразличная к своему содержанию форма всеобщности. «В учении о естествознании, - как отмечал В.Ф. Асмус, - Риккерт выдерживает формально методологическую точку зрения потому, что её последовательное проведение выгодно подчеркивает гносеологические границы природоведения, его неадекватность, удаленность от подлинной действительности. Иными словами, в логике естествознания формально методологическая точка зрения демонстрирует недостаточность и несовершенство естественнонаучного познания»348. С формальной стороны понятие действительно всегда является общим, абстрактным, но его всеобщая форма настолько безразлична для существа дела, что мы часто употребляем как совершенно равнозначные такие, например, выражения, как «во всяком треугольнике сумма внутренних углов равна 180 градусам» и «в треугольнике сумма внутренних углов равна 180 градусам», как «все люди смерты» и « человек смертен». Абстрактную множественность однако, действительно совершенно безразличную к особенной (одна ложка из столового сервиза говорит о «существе» этой ложки ровно столько же, сколько весь комплект), часто смешивают со всеобщностью, которая не только не является чем-то иным и противоположным по отношению к особенному, а по существу оно совпадает с особенным. Как отмечает Асмус, Риккерту выгодно подчёркивать именно формальную сторону, ибо именно благодаря этому ему удается разорвать и противопоставить интерес к индивидуальному интересу к общему. А так как «противоположность «исторического» и естественнонаучного не может относиться к реальной противоположности наук, то, в сущности говоря, весь смысл утомительно длинных рассуждений Риккерта сводится к пустейшей и бессодержательнейшей тавтологии, к формальнологическому повторению той мысли, что интерес к общему не есть интерес к индивидуальному, и наоборот»349.

Даже сам Риккерт, замечает далее Асмус, чувствует тривиальность своей точки зрения. «Если мы говорим, - признается он, что все частное, т. е. воззрительное и индивидуальное непонятно в смысле естествознания, то этим мы, собственно, выражаем не что иное, как то, что общее не есть «частное»«350. Не усматривая никакого органического перехода «частного» во всеобщее, и наоборот, но однако поставив себе целью как-то оправдать научный смысл исторической науки, Риккерт апеллирует к «ценностям», моральным, политическим, эстетическим и т. д., которые придают смысл познанию индивидуального, особенного и неповторимого. Но поскольку ценности относительны и не являются, по Риккерту, выражением свойств объективного мира, а, как и у его учителя Канта, заключены в самой человеческой природе, то и история у него лишается важнейшего атрибута научности - объективности. В общем, науки истории у Риккерта так и не получается. Искусственность противопоставления естествознания истории у неокантианцев отмечал уже первый их марксистский критик Г.В. Плеханов. «Дело в том, - писал он, - что между естественными науками есть такие, которые отнюдь не переставая быть естественными, являются в то же время историческими. Такова, например, геология. Особый предмет, которым занимается эта наука, вовсе не есть для неё «только экземпляр». Нет. Геология изучает именно историю земли, а не какого-нибудь другого небесного тела, как история России изучает историю нашего отечества, а не какой-нибудь другой страны. История земли «индивидуализирует» ничуть не меньше, чем история России, Франции и т. п.»351. Все это верно. И «индивидуализирует» не только геология. Ботаника тоже «индивидуализирует», описывая какое- нибудь растение. Но в истории всё-таки интерес к индивидуальному и неповторимому имеет особый смысл, логический характер которого не смог объяснить Плеханов. Его критика неокантианского противопоставления «наук о природе» «наукам о культуре» поэтому осталась половинчатой, не полной, не окончательной. И это связано с серьезными пробелами в его диалектическом образовании, что отмечал Ленин в своих «Философских тетрадях».

Критика противопоставления истории теории часто и в наше время идет в направлении указания на «промежуточные области» между тем и другим. Дело не в существовании этих областей, а в диалектическом единстве истории и теории, основанном на единстве, тождестве всеобщего и особенного. Для того, чтобы это единство выявить, надо не смазывать различие между историей и теорией, между логическим и историческим, а наоборот - заострять «притупившиеся различия» до противоположности, до противоречия, чтобы сделать их подвижными, переходящими друг в друга и т. д. Риккерт вырывает непроходимую пропасть между «науками о природе» и «науками о культуре» не потому, что он не видит, или не хочет видеть «промежуточных областей», а потому, что он вырывает непроходимую пропасть между всеобщим и особенным. Если мы здесь не сможем объяснить необходимую и закономерную связь между тем и другим, то уже ничто нас спасти не может, и рассуждения Риккерта в общем останутся в силе. Все дело, таким образом, в методе обобщения. Риккерт знает только один метод обобщения, который он называет «естественнонаучным». Но и в естественных науках обобщение вовсе не сводится к нахождению некоторого усредненно- общего для массы случаев. Это только та форма обобщения, которая схватывается формальной логикой. «Для формальной логики, - писал в этой связи Л.С. Выготский, - понятие есть совокупность признаков, выделенных из ряда и подчеркнутых в их совпадающих моментах. Например, если мы возьмем самые простые понятия: Наполеон, француз, европеец, человек, животное, существо и т. п., - мы получим ряд понятий все более и более общих, но все более и более бедных по количеству конкретных признаков. Понятие «Наполеон» бесконечно богаче конкретным содержанием. Понятие «француз» уже гораздо более бедно: не все то, что относится к Наполеону, относится к французу. Понятие «человек» ещё беднее. И т. д. Формальная логика рассматривала понятие как совокупность признаков отдаленного от группы предмета, совокупность общих признаков.

Отсюда понятие возникало в результате омертвления наших знаний о предмете. Диалектическая логика показала, что понятие не является той формальной схемой, совокупностью признаков, отвлечённых от предмета, оно дает гораздо более богатое и полное знание предмета»352. За счёт чего же получается это более богатое знание предмета в понятии согласно диалектической логике? За счет связей, за счет тех опосредствований, которые выявляются при диалектическом обобщении и которые утрачиваются при формальном обобщении. Выготский приводит удачный пример конкретного диалектического обобщения, который представляет собой совершеннейшую параллель с диалектикоматериалистическим обобщением истории. Поэтому на нем стоит задержать свое внимание. «Сравним, - пишет он, - непосредственный образ какой- нибудь девятки, например фигуры в картах, и цифры 9. Карточная девятка богаче и конкретнее, чем наше понятие «9», но понятие «9» содержит в себе целый ряд таких суждений, которых нет в карточной девятке; «9» не делится на чётные цифры, делится на 3, оно есть З2 , основание квадрата 81; мы связываем «9» с целым числовым рядом и т. д. Отсюда понятно, что если процесс образования понятия с психологической стороны заключается в открытии связей данного предмета с рядом других, в нахождении реального целого, то в развитом понятии мы находим всю совокупность его отношений, если можно так сказать, его место в мире. «9» - это определённый пункт во всей теории чисел с возможностью бесконечного движения и бесконечного сочетания, всегда подчиненных общему закону»353. Понятие числа «9» неотделимо от понятия числа вообще, от понятия натурального ряда, от понятия счётного множества и всех тех арифметических операций, в которых оно может участвовать. И именно в этом состоит понятие, которое связано прежде всего с пониманием данного предмета, явления и т. д. среди других предметов и явлений, его места во всеобщей взаимосвязи явлений определённого класса. А усредненное и обеднённое нечто - это всего лишь некоторое общее представление, которое, правда, образует необходимую почву для развития понятия, но последнее никогда только к этому не сводится.

Точно так же обстоит дело и с «Наполеоном». Богатство этого понятия состоит непосредственно не в том, что это конкретный человек, яркая индивидуальность, талантливый полководец, корсиканец и т. д. А оно состоит в том, что эта конкретная личность находится в конкретной неразрывной связи с событиями Великой французской революции. И именно эта связь и опосредствование делают Наполеона конкретной исторической личностью, и конкретным понятием. В этом смысле сам термин «понятие» становится вполне применимым и к единичному, тогда как с точки зрения формалистического понятия, понятия, которого держатся и неокантианцы и позитивисты, это нонсенс, «единичное понятие». Но бывают случаи, - и это прежде всего связано с исторической «материей» - когда существенное как раз безнадёжно утрачивается, как только мы абстрагируемся от индивидуального, особенного. Представьте себе, что мы абстрагировались от всего индивидуального и исключительного в личности Наполеона и оставили в нем всего лишь «француза» или даже «генерала французской революционной армии». Ни в какую конкретную связь с событиями французской революции в таком случае мы его уже не поставили, а тем самым и в необходимую историческую связь. Если конкретное понятие вообще мы имеем благодаря единству всеобщего и особенного, как это и имеет место в естествознании, то в случае истории конкретное понятие есть не просто единство особенного и всеобщего, а оно есть единство всеобщего и единичного, индивидуального, неповторимого. В этом и состоит разница между «науками о природе» и «науками о духе». Какой-то принципиальной разницы здесь нет, хотя и есть существенное отличие истории от естествознания, от всякой формальной теории и т. д. И это специфическое отличие исторической науки сближает её с искусством. Там тоже имеет место неразрывное единство всеобщего и индивидуального, неповторимого, уникального. Причем характер этого единства таков, что чем более уникально произведение, чем более оно ярко, неповторимо и т. д., тем полнее оно воплощает в себе всеобщие человеческие качества, всеобщие человеческие идеалы и т. д. Существенная разница состоит только в том, что в истории эта связь опосредствованная связь, а в искусстве она предстает как непосредственная. «Человеческие образы старых реалистов, - отмечал в этой связи Георг Лукач, - непосредственно представляли могучие силы, решающие тенденции и противоречия буржуазной революции. Их индивидуальные страсти были непосредственно связаны с проблемами этой революции. Такие образы, как Вертер у Гете или Жульен Сорель у Стендаля, очень ясно обнаруживают связь между личными страстями и общественной необходимостью, они показывают общественное значение именно этих индивидуальных страстей, как формы выражения общественных тенденций»354. Разница в том, что образы искусства вымышленные, тогда как историческая наука имеет дело с реальными историческими лицами и событиями. Но вымышленные образы искусства являются вполне реалистическими образами именно потому» что они часто схватывают действительную общественную потребность и действительную общественную необходимость гораздо глубже и полнее, нежели они проявляют себя в действительности. Искусство стилизует и подправляет действительность, но благодаря этому схватывает её существенные и необходимые черты. Историку тоже, видимо, совершенно необходимо то чувство, благодаря которому непосредственно схватывается единство единичного и всеобщего, когда в единичном факте непосредственно усматривается всеобщая и необходимая историческая тенденция. Историческая наука не может на этом остановиться, она должна далее, в деталях, проанализировать эту связь. Но если она не будет с самого начала схвачена непосредственно, то она вообще не будет усмотрена и проанализирована. В неокантианстве только лишь наиболее ярко отразилась несостоятельность всякой попытки выявить специфику исторической науки с помощью метафизически понятых категорий всеобщего и отдельного, которые сами по себе ни Риккер- том, ни кем-либо из неокантианцев, ни кем-либо вообще из представителей послегегелевской буржуазной философии, не подвергались критическому анализу. Не подвергалась критике сама логико-методологическая основа науки вообще, в том числе и исторической, и это главное. Так, например, Артур Шопенгауэр одним ив первых в понимании всеобщего и отдельного поворачивает от гегелевского диалектического понимания этих категорий к старому формально-логическому и метафизическому. Расположив все науки по степени общности их предмета в известную пирамиду, над которой «парит философия», он заявляет: «Только одна история не имеет права вступать в этот ряд наук, ибо она не может похвалиться теми же достоинствами, что другие: в ней отсутствует основной признак науки, - субординация познанных фактов; вместо этого она предлагает их простую координацию. Поэтому не существует никакой системы истории, хотя есть системы всех других наук355«. История для Шопенгауэра просто не наука, ибо она не «генерализует», не обобщает. Что же понимает под обобщением Шопенгауэр? В соответствии с формальной традицией в логике, которой он целиком и полностью придерживался, это подведение многого под одно «понятие», а не подведение одного под многое, без чего нет действительного конкретного понятия, которого Шопенгауэр не знал. А поскольку Шопенгауэр видит только одну сторону понятия, его форму всеобщности без содержания, то он, - и в этом он опять-таки последователен, - очень низко ценит такого рода «понятийное» знание. Понятие, считает он, - это только очень несовершенный вид деятельности представления. Представление у него оказывается основной и высшей формой познавательной деятельности. «Что такое познание? - Прежде всего и главным образом - представление»356. Не найдя других аргументов против истории как науки, Шопенгауэр разражается в заключение в адрес адептов историзма потоком брани: «Все эти философы истории и её поклонники на самом деле, - ограниченные реалисты к тому же оптимисты и эвдемонисты; они - пошляки и прирождённые филистеры и вдобавок, собственно говоря, плохие христиане»357. Мы видим, что историзм и антиисторизм, конкретный историзм Маркса и абстрактный буржуазный историзм различаются вовсе не по линии обобщения как такового исторических фактов как таковых. Вся проблема упирается в метод обобщения. Что мы понимаем под общим? Схожесть, одинаковость, повторяемость и т. д., одним словом абстрактное общее? Или субстанциональное общее, всеобщую взаимосвязь? Для исторического обобщения, или для обобщения в исторической науке, это различие имеет самое решающее значение: если мы понимаем под обобщением только отыскание одинакового, то такое понимание неизбежно приходит в противоречие со спецификой исторической науки, связанной с описанием индивидуального и неповторимого, если же мы под обобщением понимаем отыскание внутренней, а не просто абстрактно хронологической связи фактов, то такое обобщение вполне соответствует специфике истории, - факты как раз и связываются, а тем самым обобщаются именно благодаря их индивидуальности.358 Образ Наполеона только потому и «вписывается» в связь событий Великой французской революции, что это образ выдающегося полководца, а не среднего генерала, каких всегда и везде было много. Вот этого до сих пор часто не понимают профессиональные историки, и даже тогда, когда они практически пользуются именно тем способом обобщения, который имманентен исторической науке. Если же обратиться к специальной методологической литературе, где речь идет о методологии исторического исследования, то и там не встретишь различия между двумя видами обобщения, формальным и диалектическим, хотя за всеми рассуждениями об обобщении и его необходимости часто явно или неявно сквозит именно формальное понимание обобщения. Поэтому в этой литературе «обобщение» и «факт» все время расходятся по разным полюсам и не сливаются в одно и то же. Так, например, М.А. Барг пишет: «От историографии справедливо требуют изучения процесса развития общества «во всей его конкретности и многообразии». Но что же имеется в виду под словом «конкретность»? «Факт в его единичности и уникальности или «факт» в его всеобщности и повторяемости, «факт» на уровне его видимости (т. е. на уровне обеденного сознания). Или на уровне скрытой за видимостью сущности?»359 Почему «факт» должен обязательно исключать «всеобщее»? Он исключает лишь формальное всеобщее, но не исключает конкретного всеобщего, с которым он может и должен совпадать. И всеобщее вовсе не обязательно повторяющееся. Великая Октябрьская социалистическая революция никогда не повторится. Но она дает начало, общее начало целой серии социалистических революций, она открывает целую эпоху крушения капитализма и становления капитализма. И в этом ее всемирно-историческое значение. Вот вам и непосредственное совпадение уникального и неповторимого с всеобщим и субстанциальным. И в своей практике историки это совпадение как правило реализуют. Но как только они становятся в позу методологов, так у них тотчас же разваливается единство «факта» и «всеобщего». Это касается также и работы Иванова Г.М., Коршунова А.М. и Петрова Ю.В. «Методологические проблемы исторического познания» (М., 1981), и работы Мер- цалова А.И. «В поисках исторической истины» (М., 1984), и коллективной работы «Методологические и философские проблемы истории» (Новосибирск, 1983), и работы Дьякова В.А. «Методология истории в прошлом и настоящем» (М., 1974), и работы Жукова Е.М. «Очерки методологии истории» (М., 1980), и работы Афанасьева Ю.Н. «Историзм против эклектики. Французская историческая школа «Анналов» в современной буржуазной историографии» (М., 1980). Основной недостаток этих работ состоит как раз в том, что в них проблемы методологии исторического исследования отрываются от проблем методологии социального исследования, от методологии «Капитала», тогда как это одна и та же методология, единство которой как раз и обеспечивается единством логического и исторического. Но забвение этой методологии ни к чему хорошему привести не может. А поскольку свято место пусто не бывает, то методологическую пустоту иногда пытаются заполнить заимствованиями из современной буржуазной методологии, прежде всего методологии позитивизма и структурализма. Так, например, Ю.Н. Афанасьев, обсуждая тему «историзм и структурализм», не обнаруживает никакого антагонизма между структурализмом и конкретным историзмом, а только не устает повторять, что это проблема «сложная», что в ней надо ещё разбираться и т. д. Понятно, что это проблема сложная, - это можно в общем сказать про любую проблему, - но если относительно какой-то проблемы нельзя сказать ничего определённого, то, спрашивается, зачем вообще об этом говорить... Учитывая не только сложность, но и запутанность проблемы соотношения структурализма и историзма, остановимся и мы специально на этой проблеме, имея в виду, что структурализм - это одна из характерных форм современного абстрактного историзма. Вопрос заключается в том, каков критерий отбора фактов историком. Ведь перед историком море фактов. Но одни он почему-то подробно описывает, а другие попросту игнорирует. И неокантианцы заявляют: историк отбирает те факты, которые для него ценны в каком-то отношении. Кантовские априорные формы превращаются в «вечные ценности» в качестве той абсолютной призмы, через которую мы рассматриваем не столько мир, сколько самих себя.

<< | >>

↑

Источник: Мареев С.Н.. Конкретный историзм: Монография.. 2015

Еще по теме § 2. «Историзм» неокантианцев:

- Адвайта - Диалектика - Избранные философские труды и речи - История философии - Логика - Неклассическая философия - Общая философия - Онтология и теория познания - Основы философии - Первоисточники по философии - Периодика по философии - Проблемы философии - Социальная философия - Теология, богословие - Теория эволюции - Философия истории - Философия культуры - Философия науки - Философия религии - Философия языка - Хрестоматии по философии - Эстетика - Этика -

- Безопасность жизнедеятельности и охрана труда - Химические науки - Бизнес и заработок - Горно-геологическая отрасль - Домашнему мастеру - Естественные науки‎ - Зарубежная литература - Информатика, вычислительная техника и управление - Искусство. Культура - История - Литературоведение. Фольклор - Международные отношения и политические дисциплины - Науки о Земле - Общеобразовательные дисциплины - Педагогика, образование, воспитание - Промышленность - Психология - Религиоведение - Социология - Строительство - Техника - Транспорт - Филология - Философские науки - Экология - Экономика - Юридические дисциплины -