Вторая: совершенство (красота) только объективно.
Материалистическая трактовка этого положения весьма редка; ее можно проследить у стоиков. «Всё прекрасное, чем бы оно ни было, прекрасно само по себе; похвала не входит в него составной частью»95, — считал Марк Аврелий Антонин (121-180). Тем самым проблема восприятия игнорируется. «Прекрасный предмет требует, чтобы его воспринимали как прекрасный, — пишет Умберто Эко (р. 1932). — С другой стороны, произведение искусства изготовлялось в расчете на эстетическое восприятие, оно предполагало определенную субъективность потенциального зрителя... Решение этой проблемы легенда приписывает Фидию, создателю статуи Афины. Нижняя часть статуи, слишком короткая, если рассматривать ее вблизи, приобретала нормальные размеры, когда глаз охватывал статую целиком... Художественная практика была хорошо знакома с проблемой субъективности восприятия...»96 Материализм не мог не считаться с практикой, поэтому, как правило, утвержение абсолютной объективности красоты было уделом объективных идеалистов. Красота есть в ином мире, абсолютна и неизменна, мы можем лишь контактировать с ней. Вещи отдельно, красота отдельно. Человек пассивно воспринимает красоту, пришедшую готовой из объективно существующего сознания (мира идей), а материальные объекты, по сути, ни к чему — они лишь повод, если не помеха, для его контакта с иным миром. «Наши вещи красивы причастием эйдосов»97, — читаем у Плотина (204/205-270). Объективный идеализм неизбежно принимает религиозный характер: «Если же кто увидит Того, Кто ведет хоровод вещей... в какой другой красоте он еще будет нуждаться?»98 Прибавить к этим положениям практически нечего; разве что усовершенствовать формулировки. «Красота есть сияние божественного лика» называет одну из глав «Комментария на „Пир“ Платона» Марсилио Фичино (1433-1499), выводя из этого положения следующее: «красота повсюду бестелесна. Ведь никто не усомнится, что в ангеле и в душе она не есть некое тело... она бестелесна также и в телах...»99 «Красота есть реально созерцаемое абсолютное»100, — повторяет Фридрих Вильгельм Йозеф Шеллинг (1775-1854); это проявление понятия в реальности, когда понятие, обретя материальную оболочку, становится «подобным и равным первообразу»101. Правда, при общих исходных установках выводы противоположны: Плотин принижает земное сравнением с божественным источником; Фи- чино и Шеллинг — стремятся возвысить, указав на божественное происхождение земного. Но это уже разница в настроении эпох. Современные вариации на ту же тему можно найти у любого религиозно настроенного автора: «Красота эстетического объекта есть невербализуемое отображение или выражение неких глубинных сущностных (духовных, эйдетических, онтологических, математических) закономерностей Универсума»102. Красота неопределима, поэтому можно говорить лишь о «событии прекрасного» том самом контакте с Универсумом, характеризующемся «воспарением духа в некую смысловую иевербализуемуто целокупность, где он погружается в состояние покойного блаженства, сопровождающегося ощущением предельной комфортности жизненной самореализации»103 и т. д. и т. п. (всего 15 типографских строчек). Если кто-то сомневается в том, что религия — опиум народа, советую перечитать описание данного «духовного наслаждения» и проконсультироваться с наркологом. Итак, природа красива, когда соответствует идее. Но почему красива идея (в том числе «творческие способности» человека, которым столько внимания уделяли «общественники»)? Это неустранимый парадокс идеализма, начиная с Платона, тавтологически декларировавшего наличие Идеи Красоты как источника красоты в мире. Сам Платон де-факто отрицал красоту материального («формы, которые ему нравятся, — это зачастую абстрактные формы кругов, линий, углов. Икосаэдры или шары значат для него больше, чем Афродита Праксителя...»104); для идеалистов, признавших ее (Плотин, Аквинат, Фичино, Шиллер, Шеллинг, Золъгер и т. д., вплоть до Альфреда Нортона Уайтхеда (1861— 1947) — «объекты красивы, когда воплощают идеал красоты, идеальную возможность, вечный объект»105 и Ханса-Георга Гадамера (1900-2002) — «онтологическая функция прекрасного: перебросить мост через пропасть, разделяющую идеальное и реальное»106) неразрешимой проблемой стал ее критерий, который исчез в непознаваемом боге, оставив нам псевдоопределение красоты как соответствия идее. Более утонченное решение состоит в том, что первично и объективноидеально (в сознании бога, общества, народа, класса) существует не красота, а ее критерий, не Идея Прекрасной Горы, а Идея Критерия Красоты Горы (как правило, равная пользе), которая, проецируясь на внешний мир, создает красоту гор. Создает не материализацией в мире самом по себе, в прямом, фантастическом, смысле, а конструированием в мире для нас. При этом вполне может признаваться наличие материального мира, но не его красоты. Томас Рид (1710-1796) считает, что «красота материальных предметов возникает из тех действий или качеств духа, которые вызывают наше уважение, как вторичное явление, как знаки (выделено мной. — Г. З.)»107. И даже у Джорджа Беркли (1685-1753) можно прочитать: «Если допустить, что мир состоит из материи, то красоту и пропорциональность ему придает ум»108. Современные варианты. «С эстетической точки зрения трудно представить себе прекрасный объект (скажем, рисунок) состоящим исключительно из материи. Такой рисунок выражает еще и какой-то смысл или замысел... Красота дуалистичным и нередуктивистским образом сопряжена с материей»109. «Материальным может быть носитель ценности, а не она сама, ибо она есть значение данного предмета для субъекта»110. Подобные высказывания, разумеется, схожи с субъективно-идеалистическими высказываниями Сартра или Липпса, но здесь не столько апология произвола, сколько попытка его преодолеть, не обращаясь к материализму. Заменой материального служит интерсубъективнос. Наиболее четко это решение, конечно, у Гегеля. Красота в природе, как и сама природа — продукт развития Идеи, содержащей в себе все многообразие мира. В марксистских терминах эту мысль изложил Лукач: в эстетических переживаниях «раскрывается не природа сама по себе, а общественно-историческая сущность человека. В основе всякого переживания „природной красоты" лежит, таким образом, определенный этап подчинения природы господству общественного человека»111. То же у Шарля Лало: «красота природы выступает перед нами через искусство, чуждое ей. Что это, как не навязывание природе — с целью эстетического суждения о ней — искусства... Природа сама по себе... не прекрасна и не безобразна; она „анэстетична“... рассматриваемая через призму искусства, природа приобретает красоту, которую можно назвать „псевдо-эстетичной“... Человек никогда не выходит за пределы себя самого; он может лишь переносить на вещи формы, им самим созданные и выношенные в своей мысли. Нужно, чтобы художник, подобно Бетховену, желал быть глухим к внешнему миру...»112 Эстетика, с его точки зрения, «должна стать социологическим исследованием»113. То же, по сути, говорит и Чернышевский в своем знаменитом определении прекрасного как соответствия человеческому идеалу. Это не должно удивлять: Чернышевский, как любой домарксов материалист, остается идеалистом в понимании общества. Иначе говоря в эстетике нет объекта без коллективного субъекта. «Эстетическая универсальность означает, что предикат красоты не ограничен отдельным индивидом, но простирается на все поле субъектов суж- дения»114, как определил неокантианец Эрнст Кассирер (1874-1945). Именно это коллективно-идеалистическое понимание красоты и отстаивалось сначала «вульгарной социологией» 1920-х годов, затем «общественниками» (М. С. Каган, Ю. Б. Борев, JI. Н. Столович, К. М. Кантор, А. И. Буров, Ф. Д. Кондратенко и др.), порой даже на уровне терминов: только вместо «о&ьективно-идеальное» вполне откровенно ставилось «объективноценностное» (субъективный идеализм в эстетике — отрыв прекрасного, искусства и вкуса от их «объективно-ценностной основы»)115. «Сложность решения основного вопрос философии в эстетике заключается в том, что в плане философском можно решать этот вопрос материалистически и в то же время не признавать объективности эстетического предмета природы... сторонники концепции общественного происхождения красоты могут резонно заявить, что они, признавая первичность материи, отнюдь не должны на основании этой прямой аналогии заявлять о такой же первичности красоты, то есть о ее физическом, химическом или биологическом происхождении»116. В этой удивительной по бессмысленности фразе видно стремление хоть как-то согласовать концепцию «общественников» с материализмом. Но это невозможно: если красоты нет в мире, значит, ее источник — сознание. После 1991 года маскировка стала не нужна: «только совпадение объективно-идеального (совершенства) с субъективно-идеальным (должным) выражает сущность прекрасного»117. Приведу примеры. «Эстетическая ценность всегда является социально-практической ценностью, но она выражена через предметно-чувственную оболочку и воспринимается и оценивается наглядно-созерцательно, непосредственно»118. Красота «есть „царство свободы", опредмеченное утверждение человека в природной и социальной действительности»119. Красота — «общественно значимое, социально ценное, воплощенное в чувственной форме»120. «Явление обладает достоинством прекрасного в той мере, в какой оно в своей чувственно-конкретной целостности... свидетельствует об утверждение человека в действительности...»121 «Ни польза, ни красота не являются свойствами вещи... при эстетической оценке вещи мы оцениваем не свойства вещи, а нечто иное... объектом эстетической оценки является не предмет, а творческие способности человека, проявленные в предмете»122. «От уровня развития человека, действующего в какой-либо области, зависит возможность возникновения (выделено мной. — Г. 3.) в этой области эстетического объекта и уровень эстетической ценности этого объекта»123. Не могу не отмстить полное совпадение с взглядами Томаса Рида и Беркли. Критерием красоты оказывалась общественная польза; причем речь шла не о снятии пользы красотой, а о тождестве пользы и красоты. «Прекрасное является результатом предельного обобщения многих частных утилитарных значений: полезное, прочное, хорошее и т. д.»124. «Береза относится... не только к индивиду с его утилитарными потребностями, но и к человеку как „родовому существу41, к человечеству как роду, к истории человечества. Последнее отношение есть не механическое соединение, а интеграл, бесконечная сумма бесконечно малых моментов утилитарного значения этой березы. И вот эта широкая общественная значимость березы, ее отношение как определенного природного вида к человеку и человечеству как роду и есть эстетическое качество прекрасного, которым обладает это дерево... Это качество общественно и объективно»125. В. П. Крутоус, весьма удачно критиковавший «общественников» с материалистических позиций, отмечает: «Почему интеграл общественных утилитарных значений превращается в нечто качественно иное — красоту, — это все же остается неясным»126. Но дело как раз в том, что здесь утилитарное отношение ни во что не превращается. Оно просто меняет название. Поэтому возникают вопросы: а если обществу не нужна береза ни для какой утилитарной цели, будет ли она красива? Красивы ли цветы? Или, может быть, красиво сено? И потому ли береза более красива, чем осина, что она полезнее? Чем полезнее? Индюк и свинья полезнее орла с любой точки зрения — какие будут эстетические выводы? Обществу последние 6 тысяч лет нужны тюрьмы — стали ли они от этого красивы? Если для феодала замок «социально ценен», полезен (=красив), а для крестьянина — вреден (=безобразен), чье утилитарное отношение «общественно»? Кто из них прав, «опредмеченно утвердив» себя и свой идеал (еще в 1923 году А. К. Воронский (1884-1937) отмечал, что абсолютизация классового — «особая разновиднос ть релятивизма»127)? Первобытному человеку не были для утилитарных целей нужны золото и серебро; марксистам свойственно полагать, что в будущем эта ситуация повторится; так исчезнет ли с пользой и их красота? К. М. Кантор (1922-2008) не остановился перед утверждением гибели красоты с исчезновением товарно-денежных отношений и порождаемого ими отчуждения: «Прекрасное и полезное порождены трудом, его внутренними противоречиями, это две стороны одной медали, два лика единой культуры — товарно-вещевой культуры — и неизбежно исчезнут с исчезновением этой культуры»128. Не буду рассуждать о том, какую радость должен вызвать этот пассаж в стане либералов, к которым после распада СССР присоединился и К. М. Кантор. Отмечу лишь неразрешимые для сторонников этой точки зрения проблемы: • понятие «красота» оказывается не фиксацией объективного свойства, а «оценкой» — коллективной иллюзией, диктуемой обществом в утилитарных целях; эстетика лишается своего предмета, отданного социологии (исследуется «общественная значимость березы»), а искусство — своей специфики, становясь тенью тени, как у Платона; • определить на основании критерия общественной пользы, какой из двух о&ьектов более красив, невозможно; поэтому невозможно ни более глубокое понимание красоты наукой, ни более талантливое воплощение искусством; • индивидуальное отношение человека к внешнему миру считается только утилитарным, но это неверно — эстетически развитый человек может видеть красоту там, где общество видит пользу; • красота в классовом обществе оказывается оценкой, данной господствующим классом, пока он является носителем прогресса («эстетически выступает как прекрасное такое явление, которое содействует общественному развитию»129); жертвы прогресса осуждены эстетически (рабство полезно = рабство красиво); в условиях регрессивного развития красиво то, что несет данному обществу гибель, раз от него нет никакой пользы человечеству («красота есть... целесообразное с точки зрения общественного прогресса»130) — например, взятие Рима вандалами или бомбардировка Дрездена. Крайности сходятся: понятие «красота» оказывается лишь знаком, а не отражением красоты в мире-, искусство — созданием знаков, занятием субъективным и не имеющим отношения к реальности. Позиция будет одинаковой и для субъективных идеалистов, и для объективных (или коллективных) идеалистов, с той разницей, что вторые предполагают Идею Красоты в ином мире (или Идею Пользы в сознании коллектива). В нашем же мире и те, и другие удовлетворяются знаками. Грань между материализмом и идеализмом в понимании эстетического идеала проходит при ответе на вопрос: идеал — фильтр или причина красоты; идеал только создает красоту или идеал еще и отражает объективные свойства объектов внешнего мира и тем самым помогает/мешает их видеть? «Едва ли человек когда-либо искал бы прекрасного, если бы не находил его готовым, не отыскивая»131. Сказать, что «особой красотой отличаются явления природы, которые благодаря своей форме и цвету оказываются видимостью, подобием произведений искусства, созданных художниками... Эстетически ценными явления природы предстают тогда, когда они свидетельствуют о ее... „творческой" способности создавать явления, сходные с продуктами художественного творчества»132 — еще не значит решить проблему. Здесь-то нас и подстерегает загадка: а почему красиво то искусство, на которое похожа природа? Материалист ответит: потому что искусство воспроизводит присущее природе совершенство и учит нас различать его в природе. Идеалист: потому что искусство создает красоту, черпая либо из сознания художника (субъективный идеализм), либа из мира ценностей (объективный идеализм). У невоспринимаемого объекта нет красоты? Да, так лее, как у него нет цвета. Но это не означает, что качественную определенность мира произвольно создает наше сознание. В мире самом по себе нет звуков (или цветов), но есть волны определенной длины; разница между ними объективна и не зависит от нашего слуха (или зрения). Так же не зависит от нас объективное различие между более и менее совершенными объектами. Стоит появиться воспринимающему сознанию, как — независимо от желаний этого сознания — мир для него становится цветным, звучащим — и красивым (или безобразным). Рациональное зерно идеалистической эстетики: для объективного идеализма — понимание красоты как раскрытия сущности предмета, которая, однако, со времен Платона называлась «идеей» и отделялась от самого предмета; для субъективного идеализма упор на активность человеческого сознания. Возможны промежуточные решении, когда одни эстетические свойства считаются объективными, другие — нет. Признание объективности красоты, исходящей от бога, могло сочетаться с признанием субъективности безобразного, как у Николая Кузан- ского (1401-1464): «От первой красоты может исходить только прекрасное и доброе. Безобразие — от приемлющих»133. Аналогичен взгляд Канта на прекрасное и возвышенное: «Основание для прекрасного в природе мы должны искать вне нас, основание для возвышенного — только в нас...»134 Попытки совместить объективную основу красоты и ее субъективное восприятие, дав диалектическое решение, а именно — эстетическое в объекте и в нашем восприятии и одно, и не одно и то же, предпринимались еще в античности. Еще Демокрит (ок. 460 - ок. 370 до н. э.) исследовал, как соотносятся плоская театральная декорация и ее восприятие людьми в качестве объемной135. В беседе Сократа с оружейником Пистием речь шла о красоте панцирей, подогнанных к фигуре человека. «Но как быть с панцирем для того, чье тело плохо сложено?.. Для выяснения вопроса Сократ ввел существенное различие: Пистий говорит не о пропорциях, которые прекрасны сами по себе, но о таких пропорциях, которые прекрасны для кого-то»136. Еще точнее ставится проблема у Аристотеля (384-322 до н. э.): «Так как прекрасное — и живое существо, и всякая вещь, которая состоит из частей, — не только должно эти части иметь в порядке, но и объем должно иметь не случайный (так как прекрасное состоит в величине и порядке: потому-то не может быть прекрасно ни слишком малое животное, ибо при рассмотрении его в неощутимо [малое] время [все его черты] сливаются, ни слишком большое, например в 10 тысяч стадий, ибо рассмотрение его совершается не сразу, а единство его и цельность ускользают от взгляда рассматривающих), то как прекрасное животное или тело должно иметь величину удобообозримую, так и сказание должно иметь длину удобоза- поминаемую... Что лучше в отношении ясности, то прекраснее и по величине»137. Это так называемая «объемлемость», которую Аристотель считал свойством красоты наравне с симметрией. В эпоху Возрождения отмечу гениальную догадку Леонардо да Винчи (1452-1519): «Наша душа состоит из гармонии, а гармония зарождается только в те мгновения, когда пропорциональность объектов становится видимой и слышимой»138. Основной вопрос эстетики освещен этой фразой, как вспышкой молнии. В XVII веке к тому же выводу приходит Пьер Николь (1625-1695), более известный как соавтор «Логики Пор-Рояля», но создавший также «Трактат об истинной и ложной красоте» (1695): «Для того, чтобы вещь была прекрасна, недостаточно, чтобы она соответствовала своей природе, необходимо, чтобы она имела связь с нашей природой»139. В XVIII веке эти слова цитирует Гельвеций. О «реально прекрасном» и «прекрасном в нашем восприятии» говорит Дидро140. Однако его определение «прекрасного вне меня» как того, «что содержит в себе нечто, способное пробудить в моем уме идею отношений», а «прекрасного по отношению ко мне» как того, что эту идею пробудило — самое загадочное определение прекрасного из всех, что знала эстетика. По-видимому, «отношения» — это все те же «порядок, симметрия, соответствие», известные с античных времен. Очень противоречива позиция Бёрка. С одной стороны, он пишет, что «красота большей частью является определенным качеством тел, механически действующим на человеческую душу через посредство внешних чувств»141, что может быть расценено как отрицание субъективности. То, что сейчас вкусы самого Бёрка (красота как слабость) вызывают лишь изумление, доказывает, что он не прав и ни о каком механическом восприятии речь не идет. Но, с другой стороны, красотой называются «те качества тел, при помощи которых они вызвают любовь или какой-либо аффект, ей подобный»142, а «аффект, вызваемый великим и возвышенным, существующим в природе... есть изумление»143. Таким образом, Бёрк различает объективные свойства (малый размер, гладкость, разнообразие, постепенные переходы, слабость, чистота цвета — для красоты; сила, пустота, темнота, неизвестность, одиночество, молчание, огромность, непрерывность, единообразие, трудность осуществления, чрезмерная яркость и громкость — для возвышенного) и их субъективное восприятие — «аффекты»; терминология XV1I1 века не знает другого слова. Бёрк прав, говоря, что есть люди настолько эмоционально тупые, что «они, можно сказать, в течение всей жизни ни разу не проснулись»144 или отупевшие от условий жизни (гедонизм, скупость, честолюбие), что неспособны увидеть красоту; их эстетический вкус ложен. «Мне кажется, что в природе есть лишь очертания прекрасного, такие, как гармония, соразмерность и тому подобное — то, что должно наличествовать в каждом прекрасном предмете, если он освещен лишь природным светом, — замечает Джакомо Леопарди (1798-1837), — а растушевка прекрасных предметов тенями полностью зависиг от наших мнений»145. «Можно с уверенностью утверждать, что природа, или, иначе говоря, совокупность всех вещей, составлена, устроена так, чтобы производить поэтическое действие, или, иначе говоря, что ее устройство и порядок предназначены для того, чтобы она производила всеобщее поэтическое действие своей цело- купностью и особые поэтические действия — каждой из своих частей»146 147. На позиции стихийного материализма стоит знаменитый русский филолог А. Н. Веселовский (1838-1906). «В эстетическом акте мы отвлекаем из мира впечатлений звука и света внутренние образы предметов, их формы, цвета, типы, звуки, как раздельные от нас, отображающие предметный мир»6. Правда, суть эстетического видится ему в «типическом», что ничего не объясняет. На совершенство как основу красоты указывают Александр Готлиб Баумгартен и — гораздо четче — его ученик Моисей Мендельсон (17291786), говорящий уже не о «совершенстве чувственного познания» (путь к Канту), а о «чувственном познании совершенства». Совершенство вещей обязано своим происхождением богу, понимаемому в духе Лейбница как разум, заботящийся о наилучшем устройстве мира; нами оно воспринимается как красота. Эта точка зрения утвердилась в немецком Просвещении. Лучшее из определений принадлежит уже материалисту — Иоганну Готфриду Герде- ру (1744-1803): «сама по себе вещь есть то, что она есть, совершенная в своей сущности или несовершенная; для меня она прекрасна или безобразна в зависимости от того, познаю или почувствую я в ней это совершенное или несовершенное»148. В XX веке материализм в эстетике (и вообще в философии) проявлялся редко и нечетко — как, например, у Яна Мукаржовского. Его концепция состоит в следующем. Исходным является понятие функции человека как общественного существа, преобразующего действительность, существующую до и помимо человека. Кроме эстетической, выделяются практическая, теоретическая и символическая функции. Эстетическую роднит с теоретической — практическая незаинтересованность, с символической — знаковый характер; практическая ей противоположна. Эстетические нормы направляют эстетическую функцию деятельности; эстетические ценности являются се результатом. Они в свою очередь воздействуют на человека не только в сфере искусства как собственно эстетического, но и в других сферах, на «чувственное и волевое отношение человека к миру». Позиция Мукаржовского, тяготевшего к материализму («существуют известные предпосылки в объективной внутренней организации вещи — носителя эстетической функции, которые облегчают возникновение эстетической функции»149) и в то же время склонного понимать эстетическое не как материальное свойство («эстетическая потенция не является, конечно, внутренним качеством объекта: для того, чтобы объективные предпосылки могли обрести реальную силу, что-то должно соответствовать им в конституции субъекта эстетического наслаждения»150), а как функцию общественного человека, была близка позиции «общественников», что облегчило в дальнейшем его переход к тому, что считалось марксизмом. «Прекрасное не есть метафизическая идея, просвечивающая в эмпирической действительности, и не есть реальное свойство вещей, доказательством чего служит изменение эстетической оценки одних и тех же явлений в зависимости от различия эпохи и социальной среды (а мокрая кошка? — Г. 3.). Однако в результате этого не следует склоняться к эстетическому субъективизму. Эстетические нормы существуют объективно (т. е. независимо от субъективной воли и субъективных предположений индивида) в сознании коллективов...»151 В то же время полностью коллективно-идеалистической эта позиция не была. Мукаржовский не оставлял попыток найти диалектическое решение основного вопроса эстетики, но его формулировки страдали крайней расплывчатостью: «Каким образом материальный артефакт участвует в возникновении эстетического объекта? Его свойства, а порой и значение... входят в эстетический объект как носители внеэстетических ценностей, которые в свою очередь вступают в сложные взаимодействия»152 и т. д. В другой работе он делает не менее гуманный вывод: «действительность, отраженная в эстетическом знаке как целое, объединяется в нем на основе отражения единства субъекта»153. Решение я сформулировал бы так: эстетическое существует в объектах через иные свойства этих объектов. Нет совершенства помимо цвета, размера, движения и т. д.; нет и этих свойств без их совершенства. Поэтому дилемма: (1) эстетического «нет в объективном мире, так как в природе нет особых эстетических свойств („эстетических атомов") наряду (выделено мной. — /.' 3.) с механическими, физическими, геометрическими и т. д. свойствами»154 или (2) «эстетические качества свойственны действительности, по это не физические, а духовные качества»155 — ложна. В чистом виде эстетическое существует в нашем сознании. Перед нами встает проблема познания эстетического.
Еще по теме Вторая: совершенство (красота) только объективно.:
- ГЛАВА ВТОРАЯ
Долг человека перед самим собой, рассматриваемого только как моральное существо
- ГЛАВА XIX
ИМЕЕТСЯ ТОЛЬКО ОДНО СРЕДСТВО УСТРАНИТЬ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ В ЗНАЧЕНИИ СЛОВ И ТОЛЬКО ОДИН НАРОД, КОТОРЫЙ МОЖЕТ СДЕЛАТЬ ЭТО
- А
Собственное совершенство
- РАЗДЕЛ 96. О СОВЕРШЕНСТВЕ ОСНОВ ГОСУДАРСТВА1
- II. РЕЛИГИЯ КРАСОТЫ
- § 15. Суждение вкуса совершенно не зависит от понятия о совершенстве
- Красота
- Средства достижения совершенства
- 24 Любовь и красота
- § 17. Об идеале красоты