Заключение
Формированию марксистской эстетики препятствовали две не до конца решенные проблемы — объективной основы эстетического отношения человека к миру и роли искусства в жизни общества. Первая зачастую была отдана на откуп вульгарному идеализму интерсубъективного толка («концепции деятельности»), вторая — позитивизму. В решении первой марксизм должен быть прежде всего материализмом, продолжая традицию, идущую в эстетике от Сократа Аристотель, Баттё, Дидро, Бёрк, Хоум, Леопарди, особенно — Гердер и Николай Гартман, — и не искать меру всех вещей в голове человека. Идеальный образ мира для нас помогает или мешает видеть совершенство мира самого по себе, но отнюдь не создает его, будучи сам — его отражением. Красота и безобразие не есть галлюцинация коллективного субъекта, в том числе класса или общества. В решении второй важнее всего оставаться диалектиком, видя не только земные истоки искусства, но и то, что оно к ним не сводится. Самоценность искусства, бывшая очевидной для Маркса («Мильтон создавал „Потерянный рай“ с той же необходимостью, с которой шелковичный червь производит шелк»1), многим марксистам казалась чуть ли не изменой делу пролетариата. От «искусства для искусства» шарахались, как от каиновой печати (большинство его адептов давали к тому основания), и обретали искомую принципиальность у Спенсера, Прудона и Писарева, чей кругозор был, мягко говоря, узковат для понимания специфики искусства. В этой злосчастной формуле есть существенное рациональное зерно: искусство — цель, а не только средство. Да и в качестве средства оно служит людям по-своему. Его дело — показать красоту мира, включая моральную красоту людей — за него выполнить некому, а чужие дела оно выполняет неумело и просто оказывается ненужным. Как заметил еще Лессинг, колоть дрова ключом и открывать топором дверь — значит портить то и другое. Или, как иронически писал об утилитарных взглядах на искусство Д. А. Горбов: «Искусство должно стать служанкой политики, делая за нее второстепенную работу, которая та не успевает сделать сама ввиду перегрузки, совершенно так же, как домашняя Маркс К. Теории прибавочной стоимости // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. работница должна прибирать комнату, приведенную в беспорядок ее хозяевами. Это с одной стороны. А с другой — искусство должно услаждать досуг людей, уставших от политики и получивших законное право на разумный отдых; иначе говоря, функции искусства не ограничиваются уборкой комнаты: эта домашняя работница должна еще играть с хозяевами в шахматы и разговаривать на отвлеченные, но приятные темы. Таким образом, искусство — еще и компаньонка»1318. Увы, констатирует дальше Д. А. Горбов, его оппонент не склонен платить несчастной служанке за двойную нагрузку, мотивируя свое решение ее нерадивостью, и собирается выставить за дверь без выходного пособия. Когда? С концом разделения общества на классы. Тогда искусство исчезнет. Комментарии излишни. Утилитарное понимание искусства и волюнтаристское — красоты, позаимствованные у оппонентов и абсолютно чуждые духу марксизма, сильно навредили ему. Безнадежные попытки держаться на уровне авангарда буржуазного регресса приводили к тому, что «левым» искусством считалась халтура Маяковского, Пикассо, Татлина, над чем буржуазные авторы с полным правом иронизировали, как Ивлин Во, сказавший о персонаже своего романа: «Люси по-марксистски верила в красоту цемента и стали»1319. Иные марксисты и впрямь подходили к красоте с подобной меркой, но они заблуждались как относительно красоты, так и относительно марксизма. В качестве примера можно привести хотя бы В. М. Фриче (1870-1929): «Социализм — это прежде всего организация... это насквозь рационализированное хозяйство, это строжайший математический и статистический учет, сверху донизу (выделено мной. — Г. 3.) проведенный, а это обстоятельство, не отразится ли оно на психике будущего общественного человека в виде ее настроенности на точный, рационализированный лад?.. Если Гаульке („Эстетика капитализма11) утверждает, что капитализм упразднил старые понятия „красивое" и „некрасивое", заменив их понятиями „целесообразное" и „нецелесообразное"... то здесь капитализм как таковой ни при чем, ибо эта эстетическая революция была порождена не им непосредственно, а машинной техникой, и потому результаты этой эстетической революции переживут капитализм и в социалистическом обществе едва ли будет место „бесцельной" красоте, „искусству для искусства", но этот переворот начался уже в наши дни. Словом, в грядущем положение и роль искусства едва ли значительно изменятся по сравнению с настоящим, и социалистическое общество представит в этом, отношении не противоположность капиталистического, а его органическое продолжение... (выделено мной. — Г. З.)»1320. Обратите внимание, как исчезает применительно к современности классовый подход, столь характерный для вульгарной социологии при обращении к искусству прошлого. Конечно, по сравнению с апологией политарного общества как «реального социализма» («сверху донизу» вместо свободы, равенства и солидарности) эстетические заблуждения несущественны, но от этого они не перестают быть заблуждениями. Искусство — отнюдь не дополнение к «настоящей» жизни; это ее часть, без которой жизнь невозможна. Об этом часто забывают, ставя ложный вопрос о праве художника создавать красоту в несовершенном мире: «Я задался целью сделать приятным для читателя переживанием шум падающих дождевых капель, — признается герой Брехта „китаец11 Кин-е, от имени которого говорит сам автор. — Размышляя об этом и время от времени набрасывая строчку-другую, я усмотрел необходимость сделать этот шум падающих дождевых капель приятным для всех людей, в том числе и тех, у кого нет приюта и кому капли попадают за шиворот, в то время, как они пытаются уснуть. Я был напуган этой задачей. Искусство живет не одним сегодняшним днем, — сказал я искушаю- ще. А раз всегда будут такие дождевые капли, то значит стихотворению... суждена долгая жизнь. Да, — сказал он печально, — если больше не останется людей, которым они попадают за шиворот, то такое стихотворение можно будет написать»1321. Подобные вопросы делают честь сердцу художника, но ответ должен быть противоположным, иначе чрезмерная принципиальность обернется беспринципностью, а избыток благородства — нехваткой мужества. Убить в себе талант — ничуть не лучше, чем отобрать хлеб у бедняка. Если бояться творить красоту сейчас, потом творить станет некому. Человек, считающий, что жизнь можно воспевать только после переделки, живет на Луне: на Земле его каждый день опровергают дети, рисующие на асфальте, и влюбленные, сочиняющие стихи. Более того, подобные декларации всегда отбрасывают на жизнь мрачную тень Карла Шмидта, топчущего цветы из-за несовместимости красоты с несовершенным миром. «Кто-то сказал, что раньше надо потолки построить, а потом уже придумывать, какие узоры на них разводит!». Чепуха! Нужно одновременно. И потолок, и узор придумать, чтоб не опоздать»1322. Освобождение человека — освобождение его труда. «Жизнь без труда — воровство, а труд без искусства — скотство». Если сфинкс потребует решить загадку человеческого счастья, следует ответить ему этими словами Джона Рёскина — и сфинкс бросится в пропасть.
Еще по теме Заключение:
- РАЗДЕЛЫ 103—107. О ВЫЖИДАТЕЛЬНОМ ПОЛОЖЕНИИ ПОСЛЕ
ОБЪЯВЛЕНИЯ ВОЙНЫ.1 О ВЫЖИДАТЕЛЬНОМ ПОЛОЖЕНИИ ПОСЛЕ ЗАКЛЮЧЕНИЯ МИРА.* О НАСТУПЛЕНИИ ПОСЛЕ ОБЪЯВЛЕНИЯ ВОЙНЫ.3 О НАСТУПЛЕНИИ ПОСЛЕ ЗАКЛЮЧЕНИЯ МИРА.4 О ПОХОДЕ ОБЪЕДИНЕННЫМИ СИЛАМИ8
- Заключение.
- ЗАКЛЮЧЕНИЕ
- ЗАКЛЮЧЕНИЕ
- ЗАКЛЮЧЕНИЕ
- Заключение
- Заключение
- ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ.
- ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
- VI. Заключение
- 6. ЗАКЛЮЧЕНИЕ: ВЫВОДЫ И РЕКОМЕНДАЦИИ