<<
>>

§ 2. Эволюция общественного мнения, поворот в сторону социального за- конодательства

Анализируя предпосылки проведения социальных реформ в Великобри­тании в 70-90-е годы XIX века, следует отметить, что преобразования в сфере рабочего законодательства, общественного здравоохранения, начального обра­зования, жилищного строительства совершились без каких-либо катастроф и потрясений, революций и смен режима.

Это стало возможным благодаря тому, что вышеуказанные инициативы были своевременно поддержаны правительством Великобритании, реализо­вавшим в рамках избранного политического курса запрос населения, выразив­шийся в консолидированной позиции общественного мнения относительно не­обходимости проведения социальных реформ. При этом речь идёт, в первую очередь, о социальных группах, оказывавших влияние на политические процес­сы в стране.

Согласно определению, приведённому в «A new English Dictionary on his­torical principles edited by James A. H. Murray»[166], а также в «A dictionary of Eng­lish history»[167], общественное мнение (public opinion) — это мнение, выражае­мое большинством людей, принадлежащих к одному обществу, по тому или иному вопросу, затрагивающему данное общество.

Английский философ Дэвид Юм одним из первых обратил внимание, что правительство в принятии решений ориентируется на общественное мнение. В «Трактате о человеческой природе» он отмечает: «Для тех, кто занимается по­литической философией, ничто не кажется более удивительным, чем легкость, с которой многими управляют немногие, а также готовность людей свои собст­

венные ощущения и желания подчинить ощущениям и желаниям правительст­ва. Если попытаться проанализировать, каким образом осуществляется такое чудо, то мы увидим, что управляющие не могут опереться ни на что, кроме мнения, кроме одобрения. Правительство основывается единственно на мне­нии. И это справедливо как для деспотических и милитаристских режимов, так и для самых свободных и популярных правительств»[168].

Приведём также размышления иностранца, русского флотоводца А.И. Шестакова, наблюдавшего за взаимодействием власти и общества в Вели­кобритании со стороны, отражённые в его записях, датируемых 1851 годом: «Главное преимущество английского правительства, ему одному свойствен­ное, состоит в возможности знать в данный момент истинное мнение и желание страны...(курсив автора). Взгляды же на случающееся вырабатыва­ются помимо журналистики разнородными способами и доходят до правитель­ства несомненным общим мнением, а не утопиями и фантазиями немногих владеющих способностью красиво выражать весьма некрасивые виды и по­мыслы (курсив автора)... Толпа способна увлекаться, но вместе с тем весьма способна отличить настоящую пользу от видимой, лишь бы её осязательно представили. Парламентские вакации употребляются правительством на такие разъяснения. Министры и члены обеих палат парламента разъезжают по мест­ностям, где особенно сильно общее мнение, за которым привыкли следовать остальные, и живым словом выставляют правильность известных взглядов, вы­раженных на митингах, или опровергают бредни говорунов, не имеющих поня­тия о требованиях государства и управления им. На этих же правительственно­народных сходках они щупают народный пульс относительно собственных за­мыслов в будущем, пускают пробные шары и, сговорившись непосредственно с управляемыми, открывают парламентскую кампанию с запасами возможных

современных сведений, во всеоружии не кажущегося, а действительно общего

169

сочувствия...» .

Как отмечает в «Лекциях о соотношении между законодательством и об­щественным мнением в Англии в течение XIX века» Альберт Вэнн Дайси, термином «общественное мнение» (public opinion) в применении к законода­тельству обозначается наличие в данном обществе господствующего убежде­ния в том, что данные законы направлены на общественное благо и поэтому должны быть сохранены или в том, что они наносят вред и должны быть в этой связи отменены или пересмотрены.

Утверждение, что в стране законодательст­во направляется общественным мнением, означает, согласно Дайси, что законы в ней сохраняются или отменяются в соответствии со взглядами или желаниями обитателей данной страны.

Дайси находит нужным подчеркнуть, что из разнообразных видов обще­ственного мнения он в работе имеет дело только с теми его проявлениями, ко­торые отражаются в законодательстве, то есть с теми, которые он называет «за­конодательным общественным мнением» (law-making or legislative public opin­ion) (в частности, такие течения как абсолютный индивидуализм Герберта Спенсера или социализм получили в его работе лишь общее освещение) .

Анализируя тенденции развития общественного мнения в Великобрита­нии в рассматриваемый период, необходимо отметить, что само понятие «общество» претерпело значительные изменения на протяжении второй поло­вины XIX века. Если в дни Палмерстона «общество» было ограниченным ми­ром, доступ в который охранялся супругами некоторых вигских и торийских пэров, то в 70-х годах «общество» в Великобритании уже имело неопределён­ное значение, может быть охватывающее высший класс и интеллигенцию, мо­жет быть, включающее всех хорошо одетых мужчин и женщин, которые встре- [169] [170] [171] чались друг с другом во время прогулок в Г айд-парке или беседовали во время подачи бесчисленных блюд на лондонских званых обедах .

Едва ли можно найти страну, подобную Великобритании в XIX веке и особенно во второй его половине, где перемены в народных убеждениях и же­ланиях получали бы такое быстрое выражение в изменениях законодательства. Францию называют страною революций, Англия славится консерватизмом, но беглого взгляда на законодательную историю обеих стран достаточно, чтобы убедиться в ошибочности широко распространённого противопоставления французской переменчивости и английской неизменности.

Невзирая на ряд революций, происходивших в Париже, основные поста­новления кодекса Наполеона остаются неизменными со времени его издания в 1804 году. При этом едва ли можно указать какую-либо часть английского соб­рания статутов, которая между 1804 годом и концом XIX века не подвергалась изменениям по существу или по форме.

Данные изменения, носившие, в том числе кардинальный характер, про­водимые буржуазией (зачастую руками аристократии, вступившей с ней в по­литический союз) в интересах буржуазии, встречали поддержку и одобрение в английском обществе. Наиболее яркими примерами, подтверждающими дан­ную мысль, являются избирательная реформа (1832 г.) , закон о бедных (1834

г.), отмена хлебных законов (1846 г.). [172] [173]

Из обозрения законов страны нетрудно догадаться, какому классу при­надлежала или принадлежит господствующая власть в данное время. Так, даже незнакомому с историей парламентских реформ в Англии легко было бы по важнейшим из новых статутов заметить, что в течение XIX века усилилась по­литическая власть сначала средних классов, затем городских рабочих и, нако­нец, сельских рабочих. Словом, связь между законодательством и интересами законодателей вполне очевидна.

При этом, та часть населения Великобритании, которую происходившие законодательные изменения не затрагивали, нередко продолжала вести преж- ную жизнь, воспринимая общественное мнение по тому или иному вопросу лишь как «невнятное эхо дальних голосов». Подобную ситуацию очень точно описывает Элизабет Г аскелл в посмертной биографии Шарлотты Бронте , ха­рактеризуя нравы жителей Йоркшира, долгое время остававшихся безучастны­ми к происходившим в обществе изменениям, включая избирательную рефор­му, развитие фабричного производства и рост промышленных центров.

Согласно Дайси, в общественном мнении Англии, в соотношении его с развитием законодательства XIX века, можно усмотреть несколько характер­ных особенностей, которые могут быть сведены к пяти пунктам: наличие в ка­ждый данный период преобладающего течения общественного мнения; проис­хождение такого течения; непрерывность в его развитии; сдержки, встречаемые им от течений противоположных и перекрёстных; влияние самих законов на развитие общественного мнения . Рассмотрим подробнее данные особенности.

В каждый конкретный исторический момент существует совокупность верований, убеждений, чувств, усвоенных принципов или укоренившихся предрассудков, которые совместно образуют общественное мнение известной эпохи. Влияние такого господствующего или преобладающего течения общест- [174] [175] венного мнения прямо или косвенно определяет в Англии развитие законода­тельства.

Такие течения общественного мнения приобретают свою силу и размах постепенно и сами в свою очередь задерживаются или уступают дорогу другим течениям, которые получают силу лишь по прошествии известного промежутка времени.

Течение общественного мнения, оказывающее влияние на законодатель­ство, возникает нередко, по крайне мере, в Англии в рассматриваемую в на­стоящей работе эпоху, под воздействием какого-либо одного мыслителя или какой-либо школы. Хотя и говорят иногда, и не без основания, что какое-либо убеждение «носится в воздухе»[176] и составляет как бы общее достояние, однако редко бывает, что такое убеждение развивается в массах самопроизвольно.

Дайси подробно описывает механизм распространения новых идей в об­ществе: у какого-нибудь оригинального или гениального мыслителя зарождает­ся новая и, допустим, совершенно верная идея, он сам или его последователи проповедуют её своим друзьям или ученикам. Последние, в свою очередь, так­же проникаются убеждением в важности и истинности данной идеи, и мало- помалу её принимает уже целая школа. Апостолы новой веры производят, на­конец, впечатление либо на публику в широком смысле, либо на какого-нибудь выдающегося государственного деятеля, который своим влиянием обеспечива­ет новой идее поддержку нации. Однако конечный успех новой идеи, религиоз­ной, экономической или политической, лишь в слабой степени зависит от силы аргументации, с которой защищается идея, или даже от энтузиазма её сторон­ников.

Перемена в убеждениях, согласно Дайси, зависит, главным образом, от стечения обстоятельств, которые склоняют большинство отнестись благопри­ятно к идеям, являвшимся прежде нелепостями или парадоксами в глазах лю­дей здравомыслящих. Ошибочно было бы думать, что, например, доктрина о свободе торговли возобладала над протекционизмом благодаря тому, что она была принята большинством населения путём логических рассуждений. Как ни велика была роль таких людей, как Кобден и Брайт[177] [178], которые с удивительной энергией продвигали в обществе идеи свободной торговли, — последняя заме­нила протекционизм больше всего под воздействием внешних и почти случай­ных обстоятельств .

Развитие общественного мнения характеризуется медлительностью, ино­гда весьма значительной. Так, «Богатство народов» Адама Смита, давшего сис­тематическое изложение учения о свободе торговли, было издано в 1776 году, между тем, политика свободной торговли была усвоена Англией только в 1846 году. Ряд фабричных законов начинается с 1802 года, при этом движение за введение фабричных законов достигло своего первого решительного торжества в 1847 году и свое систематическое, хотя и не окончательное развитие получи­ло в своде рабочего законодательства под названием «Factory and Workshop Act» 1901 года.

Благодаря консерватизму, присущему даже горячим реформаторам в Англии, и приёмам английского парламентского управления развитие общест­венного мнения, влияющего на законодательство, становится ещё более мед­ленным вследствие укоренившегося предпочтения к законодательству частно­му и постепенному.

Одновременно с медлительностью развитие английского общественного мнения характеризуется непрерывностью, которая в редких случаях нарушает-

ся какими-либо отклонениями. В связи с этим Дайси отмечает несколько харак­терных свойств английского общественного мнения.

Общественное течение, вызывающее изменения в законодательстве, является, в известном смысле, течением того момента, когда совершаются дей­ствительные перемены в правовом поле. Законодатели, осуществляя изменения, действуют в убеждении, что данная перемена есть исправление текущей ситуа­ции. Вместе с тем такое течение нередко является в Англии течением, господ­ствовавшим лет двадцать или тридцать перед этим, то есть течением вчерашне­го дня: убеждения, укоренившиеся настолько, чтобы вызвать изменения закона, зачастую созданы мыслителями и писателями, которые оказали своё влияние задолго до свершившейся в законодательстве перемены.

«Нет ничего мистического — считает Дайси, — в том пути, которым мысль, высказанная вчера, или в недалёком прошлом пережитое чувство на­правляют политику или законотворчество сегодня. Законодательная работа со­вершается в Англии людьми пожилыми: возраст большинства политических деятелей, руководящих палатой общин, не говоря уже о пэрах, руководящих

179

палатою лордов, — свыше сорока лет» .

Рядом с господствующим направлением общественного мнения обыкно­венно существуют течения противоположные и течения перекрёстные (counter­currents and cross-currents of opinion).

Под течением противоположным подразумевается совокупность взгля­дов, верований и чувств, более или менее противоположных господствующему направлению. С одной стороны, такие течения являются отражением идей и убеждений, утрачивающих свое влияние на данное поколение, особенно на его юную часть. С другой стороны, они могут быть выражением новых идеалов, начинающих оказывать влияние на молодежь, подрывая тем самым силу гос­подствующего направления. [179]

Непременным следствием появления противоположных течений является то, что они выступают тормозом для господствующего направления общест­венного мнения. Так, в период с 1830 по 1850 гг. либерализм, сформировав­шийся под влиянием учения И. Бентама и в ту пору достигший высшего авто­ритета, встречал препятствия со стороны старого торизма, терявшего своё зна­чение. Благодаря сопротивлению тори первый акт о парламентской реформе (1832 год) оставался без изменений более тридцати лет, хотя он не удовлетво­рял ни радикалов, желавших тайной подачи голосов, ни рабочих-демократов, ратовавших за «народную хартию». Движение в сторону демократии задержа­лось до 1867 года.

Но эта задержка не была просто отсрочкою либеральной реформы. Пока погибал старый торизм, успел возникнуть новый, в котором демократическое чувство с ярко выраженным стремлением к социальным преобразованиям в ин­тересах народных масс, сочеталось с верою старого торизма в «paternal despot­ism of the State» — попечительский деспотизм государства. В самом либера­лизме, в конце концов, видное место заняла уверенность в благодеятельном значении государственного вмешательства — черта, совершенно чуждая либе­рализму 1832 года.

Термин «перекрёстные» течения общественного мнения Дайси определя­ет, как совокупность убеждений и чувств, которые, обладая достаточной силой, чтобы воздействовать на законодательство, являются, однако, до известной степени независимыми от господствующего направления, хотя, быть может, и не прямо враждебными ему. Такие перекрёстные течения являются часто, если не всегда, отражением особенного положения или предубеждений отдельных классов: духовенства, армии, рабочих, мировоззрение которых отличает из­вестная самостоятельность.

Перекрёстное течение отличается от течения противоположного тем, что

оно не столько прямо противодействует господствующему направлению,

180

сколько вызывает отклонения или видоизменения в его проявлениях .

Одним из наиболее ярких примеров перекрёстного течения является, по мнению автора настоящей работы, движение чартистов 1836-1849 годов, во многом обусловившее такие законодательные изменения, как введение подо­ходного налога в 1842 году, отмена хлебных пошлин в 1846 году и, самое глав­ное, фабричный закон 1847 года, установивший 10-часовой рабочий день для женщин и детей и ставший базой для развития в Великобритании тред- юнионизма в последующие десятилетия.

Законы, развивающиеся под воздействием общественного мнения, сами в свою очередь могут быть фактором в развитии течения общественной мысли.

В основе каждого закона лежит какой-либо общий принцип, который становится предметом общественного внимания и может оказать значительное влияние на дальнейшее развитие законодательных течений. Нередко значение законов выражается не столько в их непосредственных результатах, сколько в том воздействии, которые они оказывают на чувства и убеждения населения.

Так, акт о реформе 1832 года лишил «гнилые местечки» избирательных прав и наделил известное число граждан, принадлежавших, главным образом, к средним классам, правом участвовать в избрании членов парламента. Но дейст­вительное значение этого акта выразилось в том влиянии, которое оно оказало на общественное мнение. С этой точки зрения реформа явилась революцион­ной. Она изменила народное воззрение на государственный строй и показала англичанам раз и навсегда, что учреждения, которые по традиции представля­лись как бы неизменными, могут быть под давлением общества и без насилия 181

изменены . [180] [181]

Поворот к социальному законодательству в Великобритании стал возмо­жен благодаря эволюции в общественной мысли, имевшей место в период 1865-1870 гг. XIX века, который Дайси определяет как период коллективизма.

Под коллективизмом он при этом подразумевает совокупность доктрин, противоположных индивидуализму или бентамизму в широкой области зако­нодательства, отрицавших принцип «laissez-faire», господствовавший в обще­ственном мнении Великобритании с 1825 года.

Эпохою индивидуализма этот период, затрагивающий время между 1825 и 1870 годами, назван потому, что в развитии законодательства господствовало стремление обеспечить личности возможно более широкую индивидуальную свободу. Бентамизмом — потому, что преобладавшее в области законодатель­ства течение общественной мысли имело главными своими вдохновителями и Бентама[182] [183] и его учеников.

В основе учения Бентама лежат принципы утилитаризма. Согласно его классической формулировке, морально то, что «приносит наибольшее счастье наибольшему количеству людей» . Применение начал полезности к законода­тельству приводило к установлению коренного положения, по которому глав­ною задачей каждого закона является обеспечение возможно большего благо­получия возможно большему числу людей. В виду же того, что каждый человек сам может быть признан наилучшим судьёй своего счастья, законодательство должно стремиться к устранению всех ограничений свободной деятельности индивида, которые не представляются необходимыми для обеспечения такой же свободы за другими.

Этот последний принцип, обозначаемый обыкновенно формулою «laissez- faire», занял в правовой доктрине Бентама видное место и оказал огромное

влияние на интенсивность и характер движения в области законодательных ре­форм (при этом, безусловно, не следует забывать о влиянии Адама Смита и его последователей в области правовых реформ, в ту пору экономисты и бентами- сты составляли одну школу).

Принцип «laissez-faire», подкрепляемый властью на основании закона (rule of law), по мнению английского историка Колина Моерса, отнюдь не озна­чал отказа от классового интереса, который, в первую очередь, был выражен в последовательной защите капиталистической собственности, вместе с тем по­зволял замаскировать эксплуатацию так, как не могло ни одно из докапитали­стических обществ. По мнению Моерса, «историческая новизна английского государства состояла в том, что оно могло одновременно активно вмешиваться в экономические отношения и преобразовывать их в интересах капитала, но в то же время сохранять видимость нейтральности и незаинтересованной объек-

184

тивности» .

Бентамизм, прежде всего, отвечал непосредственным запросам времени. Около 1825 года в Англии широко распространилось убеждение в необходимо­сти коренных изменений в учреждениях страны, но англичане всех классов, ви­ги и тори, враждебно относились к догматизму и риторике французской рево­люции. Тот, кто мог бы повести Англию путём реформ, не должен был гово­рить ни об общественном договоре, ни о естественных правах, ни о правах че­ловека, свободе равенстве и братстве. Этим требованиям вполне отвечали Бен- там и его ученики.

«О чём всего более нужно напоминать народу, — писал Бентам, — так это об его обязанностях; что касается его прав, то, каковы бы они ни были, он достаточно склонен сам позаботиться о них...» . [184] [185]

Отрицательно Бентам относился и к социализму всякого рода, с неодоб­рением смотрел на проявления государственного вмешательства, к мерам скры­того социализма он относился гораздо более враждебно, чем тори-филантропы, представителем которых в литературе был Р. Саути[186] [187], а в области частной бла­готворительности — лорд Шефтсбери .

Со времени проведения акта 1832 года о парламентской реформе полити­ческая жизнь развивалась под руководством лидеров, которые, несмотря на различия в партийных оттенках, были, прежде всего, индивидуалистами и ути­литаристами. При этом бентамизм не был монополией либералов. Консервато­ры, следовавшие за Пилем, иронически улыбнулись бы, узнав, что их считают утилитаристами, но вместе с людьми своего поколения они в значительной сте­пени восприняли доктрины Бентама.

Наконец, даже руководители рабочих классов, по крайней мере, в некото­рых случаях, были бентамистами. Сами тред-юнионы восприняли принцип «laissez-faire» и надеялись при правильном его истолковании и применении обеспечить за рабочими надлежащие средства социального и политического усовершенствования. Даже Народная хартия, сформулированная чартистами в 1838 году, была политическою программою, во многом, соответствовашей док­трине демократического бентамизма.

Примерами законодательных инициатив, реализованных под влиянием идей Бентама и направленных на расширение индивидуальной свободы, явля­ются: Акт о реформе 1832 года, благодаря которому ослабли позиции джентри, и власть сосредоточилась в руках среднего класса; реформы в уголовном зако-

нодательстве: отмена телесных наказаний женщин, упразднение позорного столба (1837 г.), постепенное (в период с 1827 по 1861 года) сокращение числа преступлений, караемых смертной казнью, реформа тюрем, почти полная отме­на телесных наказаний; отменена хлебных законов (1847 год) и навигационного акта Кромвеля (1849 г.) ; присвоение браку статуса договора, который может

подлежать расторжению (1857 г.); реформа законов о коалициях и союзах ра­бочих в силу актов 1824 и 1825 гг.; реформа системы призрения бедных (1834 г.)[188] [189].

Вместе с тем начиная с 1865 года, в общественном мнении Великобрита­нии всё решительнее встаёт вопрос, могут ли принципы и подходы, диктуемые индивидуализмом, обеспечить решение всех стоящих перед государством во­просов в области социально-экономического развития?

На этот вопрос просвещённое мнение эпохи 1832 года, которое в течение 30-40 лет властвовало над парламентом, давало ответ категорический и поло­жительный, несмотря на немногочисленные протесты общественных деятелей, находивших сочувствие среди рабочих. На этот же вопрос общественное мне­ние, влияющее на английское законодательство, с начала 70-х годов XIX века, даёт ответ нерешительный, если ещё не вполне отрицательный.

Чем объяснить этот переворот в области социальных и политических взглядов?

Среди причин необходимо указать, прежде всего, парламентскую рефор­му 1867 г. Благодаря данной реформе число избирателей пополнилось город­скими квартиросъёмщиками, кватрплата которых составляла 10 фунтов стер­лингов в год. Избирательное право получили представители низших слоев среднего класса и привилегированная часть рабочих. Таким образом, впервые в истории Великобритании в политической жизни страны смогла принять уча­стие та часть населения, материальное положение и условия жизни которой красноречиво свидетельствовали о том, что «невидимая рука» рынка не справ­ляется со своей задачей в полной мере.

Необходимо отметить также экономический спад, начавшийся в Велико­британии в 70-х годах XIX века, усиливший социально-экономические требо­вания наиболее уязвимых слоев общества и заставивший их апеллировать к го­сударству в целях защиты от произвола буржуазии и дисбалансов индустриаль­ного капитализма.

Анализируя данную ситуацию в английской экономике, Ф. Энгельс пи­сал: «Истина такова, пока существовала промышленная монополия Англии, английский рабочий класс в известной мере принимал участие в выгодах этой монополии. Выгоды эти распределялись весьма неравномерно: наиболь­шую часть забирало привилегированное меньшинство, но и широким массам изредка кое-что перепадало. В конце XIX века, когда мировая монополия Англии оказалась подорванной, буржуазия, используя расширение своих коло­ниальных владений, продолжала подкуп верхушки рабочего класса, но возмож-

190

ности для этого уменьшились» .

На фоне спада в экономике и, как следствие, снижения заработной платы и роста безработицы особенно «иезуитски» смотрелась работа Сэмюэла Смайл- са «Самоусовершенствование», опубликованная в 1859 году. В ней автор при- [190] зывал рабочих самосовершенствоваться, даже если для этого придётся запла­тить высокую цену в виде тяжёлого труда. Приведём одну из наиболее показа­тельных цитат из этой книги: «Один из наиболее ценных и наиболее зарази­тельных примеров, которые можно дать молодым людям, это неутомимая рабо­та. Битва жизни в большинстве случаев тяжела»[191] [192] [193].

Но риторика Смайлса не могла компенсировать общий упадок в общест­венных настроениях, вызванный кризисом в экономике.

На смену оптимистичным прогнозам, вере в могущество Великобритании и её подданных, превознесению достижений «wondrous mother-age», как совре­менники называли викторианскую эпоху, пришли пессимизм и уныние, страх индивида остаться наедине с жизненными обстоятельства, без какой-либо под­держки со стороны окружающих.

Апогей этих чувств и эмоций, порождённых ситуацией в экономике в 70­80-х годах XIX века, очень точно передаёт в своей поэме «Локсли-Холл шесть­десят лет спустя» («Locksley Hall Sixty Years After», 1886 год) , носящей од­новременно глубоко личностный и общественно-философский характер, А. Теннисон. Его герой, устав бороться и негодовать против торжества денег, расчётливой и циничной атмосферы, царившей со второй половины правления королевы Виктории благодаря всеобщей борьбе за материальные блага и место под солнцем, прощается с юношескими мечтами и верой в скорое наступление лучших времён.

Особенно запомнился современникам, прочитавшим поэму Теннисона, и

- 193

часто цитировался в прессе, личной переписке и дневниках , вывод, который в конце произведения делает главный герой: «...Нужно сдержать все призывы “Вперёд”, пока не минует десять тысяч лет» («Let us hush this cry of ’’Forward” till ten thousand years have gone.. ,»)[194].

Опасаясь социального взрыва, политики пытались смягчить остроту си­туации путём компромиссов и готовы были идти навстречу социальным требо­ваниям народа.

Повышение интереса к социальным проблемам было также проявлением традиционного для английской буржуазии стремления не допустить социаль­ных потрясений. Так, в 1873 году один из видных представителей экономиче­ской школы историков писал: «Капиталисты одобряют любую реорганизацию экономики, которая сделает их жизнь более спокойной Не столько облег­чение нищеты бедных, сколько уменьшение забот богатых несёт наш социа­лизм»[195].

Помимо указанных (явных) причин поворота общественного мнения в сторону коллективизма следует, по мнению автора, принять во внимание такие неочевидные факторы, как торийское филантропическое движение, развивав­шееся с 30-х годов XIX столетия, а также зарождение новых течений в области социальных и экономических идей. Рассмотрим подробнее каждый из них.

Торийское филантропическое движение, наиболее видными представите­лями которого были Соути, Р. Остлер, Садлер, лорд Шафтсбери, было ориенти­ровано, прежде всего, на развитие фабричного законодательства: регламента­цию фабричного труда, защиту от эксплуатации женщин и детей, введение 10­часового рабочего дня. Как и хлебные законы, оно послужило ареною столкно­вения между коллективизмом и индивидуализмом, и если по вопросу о хлеб­ных законах тори-протекционисты были вынуждены отступить, то в вопросе о фабричных актах 1847-1850 гг., которые ограничивали труд женщин, детей и подростков и имели гораздо более широкие последствия, бентамовский либе­рализм потерпел своё первое и очень серьёзное поражение.

«В действительности, — пишет Дайси, — это законодательство да­ло признание принципу, по которому регулирование труда есть дело государст­ва, и заложило основание целой системы правительственного надзора и кон-

196

троля...» .

В то время как с отменой хлебных законов индивидуализм одержал, каза­лось, окончательную победу в экономической сфере и когда преуспевание бур­жуазии (результатом и следствием чего стало установление свободной торгов­ли) вызывало сильнейшую уверенность в благотворном влиянии «laissez-faire» во всех областях жизни, успех фабричных законов давал авторитетное призна­ние взглядам, тяготевшим в сторону свободы и равенства, лежащим в основе идей социального реформирования.

Так, давая в своих лекциях оценку результатам промышленного перево­рота в Великобритании, А. Тойнби отметил, что промышленный переворот яв­ляется не только одним из важнейших факторов английской истории, но даёт также начало двум великим системам мысли: экономической науке и её антите­зе — социализму[196] [197]. Под «социализмом» Тойнби при этом понимал не какое- либо общественное или политическое движение, а принципы социальной спра­ведливости.

Результат, который удалось достигнуть сторонникам введения фабрично­го законодательства и вмешательства государства в сферу, ранее полностью от­данную на откуп рыночному регулированию, не смог кардинально переломить господствовавшие в общественном мнении индивидуалистские настроения. Вместе с тем несмотря на локальный характер и половинчатость осуществлён­ных мер, именно он поколебал веру в универсальность учения Бентама, став предвестником формирования социально-экономических доктрин консервато­ров и либералов 70-х годов XIX века.

Анализируя вклад, внесённый торийским филантропическим движением в развитие общественного мнения, его поворот в сторону социального законо­дательства, нельзя не упомянуть источник, из которого данное движение чер-

198

пало свои силы, а именно — английское масонство .

Масонская доктрина, строившаяся на таких принципах, как гуманизм, то­лерантность, филантропия, веротерпимость, свобода, равенство, братство, ока­завшая значительное влияние на становление идеалов эпохи Просвещения и Великой французской революции, явилась одним из ключевых проводников социальных идей в английском обществе XIX столетия. При этом речь идёт не только о принципах, продикларированных в уставах и масонской литературе, но, прежде всего, о практической деятельности «вольных каменщиков», объе­динённых, начиная с 1813 года, в Великую ложу Англии[198] [199]. Членами масонской ложи в рассматриваемый период являлись многие представители английской аристократии и крупной буржуазии, что, в свою очередь, значительном образом повлияло на их активность в социальных вопросах, как в частной, так и поли­тической сферах[200].

Анализируя деятельность масонов начиная с 30-х гг. XIX века, можно привести следующие примеры. В 1834 году ложей была принята «Схема при­юта», целью которой являлась благотворительность, направленная на поддерж­ку пожилых масонов. До 1849 года благотоворительные инициативы, к кото­рым относились ежегодные благотворительные взносы, обустройство домов и приютов для стариков, состоявших в Великой ложе и не обладавших необхо­димыми для достойной жизни средствами или родственниками, которые могли бы о них позаботиться, распространялись лишь на мужчин, но затем «вольные каменщики» начали оказывать поддержку и женщинам — вдовам масонов[201].

Начиная с 1850 года, благотворительная деятельность масонов вышла за пределы Великой ложи. Так, на собраниях и ежегодных фестивалях в Фримей- сонс-холл избранный казначей ложи отчитывался о средствах, направленных на строительство домов для рабочих, поддержку бедняков в работных домах и си­ротских приютов. В информационных бюллетенях фигурируют конкретные цифры, свидетельствующие о совокупном вкладе ложи и каждого из её членов в частности, аккумулировавшемся в специальном фонде (Fund for general pur­poses)[202] [203].

Начиная с 1870 года, в подобных документах можно встретить информа­цию, включая источники и направления пожертвований, о финансовой под­держке масонами школьных комитетов, больниц и госпиталей для бедных, а также о благотворительных взносах, направленных на расселение трущоб и просвещение рабочих . Так, согласно квартальному отчёту за 1870 год, на

указанные цели в первом квартале года было направлено более 2,5 тыс. ф. ст.[204] [205], что соответствует годовому жалованию государственного чиновника высшего ранга, врача, юриста и в 50 раз превыщает годовое жалование гувернатки.

В одной из стенограмм с собрания в Фримейсонс-холл фигурирует сумма в 10 000 ф. ст., направленная одним из братьев из графства Норфолк, пожелав­шего остаться неизвестным, на строительство приютов для сирот (щедрость данного пожертвования можно оценить, приняв во внимание, что годовой до­ход таких видных представителей аристократии, как герцоги Вестминстерский, Квинсбери, Бедфордский, Девонширский, Нортумберлендский, составлял по­рядка 30 000 ф. ст.).

Безусловно, тягу к филантропии и реформизму разделяли не все братья, многие из них выступали лишь за внутреннее сотрудничество и взаимопомощь, как в средневековой гильдии, оказывавшей поддержку лишь своим членам и только в обмен на безусловное подчинение внутренеей иерархии[206]. Вместе с тем приведённые выше инициативы свидетельствуют о том, что убеждения ма­сонов о необходимости взаимной поддержки и формирования братских уз меж­ду всеми людьми постепенно начинали оказывать действенное влияние на об­щественную деятельность ложи.

Следует отметить при этом, что благотворительная деятельность англий­ских масонов оказала влияние не только на тори-филантропов, практические инициативы которых были описаны выше, но и на сторонников либеральных взглядов, видевших в доктрине «вольных каменщиков» подтверждение своим взглядам о добродетелях частной благотворительности и опасности, которую может принести обществу коллективизм и централизованное вмешательство государства в социальную сферу. Во многом идеалы Великой ложи были близ-

ки деятелям Фабианского общества и представителям христианского социализ­ма, стремившимся «по-масонски», без общественного резонанса и катаклизм, постепенно, методом «пропитывания» трансформировать общество в сторону большей социальной ориентированности. Представители указанных течений так же, как и масоны, больше доверяли «мраку тайных сборищ», нежели пропа­гандистской работе с массами и открытому воздействию на общественное мне­ние.

Следующий фактор, обусловивший трансформацию общественного мне­ния в сторону коллективизма — появление и значительное влияние на просве­щённую часть населения литературных и публицистических произведений, пронизанных глубоким недоверием к господствовавшему либерализму. В ог­ромном успехе таких произведений нельзя, по мнению автора, не видеть верно­го показателя приближавшегося поворота в общественной мысли.

Огромную роль в этой связи сыграл труд Дж.Ст. Милля «Основы полити­ческой экономии», изданный в 1848 году, в котором лидер бентамистской шко­лы пытается найти гармонию между экономической доктриной и стремлениями лучших людей в среде рабочего класса.

Главной заслугой своего трактата Милль считал проведение различия между законами производства и распределения. Проблема, которую учёный пытался разрешить, заключалась в том, как богатство должно распределяться. В книге Милля мы замечаем влияние, которое социалистические взгляды уже начинали оказывать на экономистов. Сам дух этого произведения радикально отличается от экономических трудов, появлявшихся в Великобритании ранее. Хотя данная работа и представляет собой воспроизведение системы Д. Рикардо, в ней содержится очень важное признание: распределение богатства — это только результат «определённых социальных распорядков», одна конкуренция ещё недостаточный базис для общества, результаты промышленного переворо­та доказывают, что свободная конкуренция может производить богатство, не принося с собой благосостояние.

Доктрина Милля была полусоциалистической. Он настаивал на лучшем распределении богатства путём прямого налогового обложения, особенно пу­тём налогов на наследство, на улучшении условий жизни путём социального законодательства, проводимого в жизнь деятельной бюрократией, местной и национальной. По мысли Милля, демократия и бюрократия должны были дей­ствовать сообща, таким образом, строя социальное здание Великобритании.

Необходимо при этом отметить, что в «Очерках по некоторым нерешен­ным проблемам политической экономии» (1844 г.) Милль выступает в качестве противника каких-либо социалистических требований. При этом в работе, вы­шедшей после февральской революции во Франции 1848 года, учёный защища­ет именно те виды правительственного вмешательства, которые он критиковал в «Очерках...». В последующих же своих сочинениях Милль переносит центр тяжести на социальное перевоспитание индивидуальных характеров. Этот взгляд составляет главную идею трактата «О свободе», появившегося отдель­ными частями между 1854 и 1858 годами.

Именно в этой работе, а также в «Основах политической экономии» Милль, первым из убеждённых либералов, ставит перед либерализмом новые задачи, закладывая, тем самым, основы социального либерализма. В указанных произведениях учёный открыто пишет о том, что отсутствие экономических возможностей, образования, здравоохранения, состояние нищеты и невежества, в которых пребывает большинство жителей Великобритании, делает для них недоступным свободу и раскрытие индивидуальности. Это положение может быть улучшено посредством коллективных усилий, скоординированных госу­дарством.

В области художественной литературы к произведениям, оказавшим влияние на переворот в общественном мнении, можно смело причислить цикл «Рождественские повести» (1843-1848 гг.) и роман «Тяжёлые времена» (1854 г.) Чарльза Диккенса — любимца буржуазной публики викторианской эпохи, в ко­торых писатель впервые явно критикует капиталистическое устройство обще­ства в Великобритании второй половины XIX века, построенное на эксплуата­ции неимущих, и ставит под сомнение идеалы частной благотворительности как универсального средства от общественных зол.

В повестях «Рождественская песнь в прозе» (1843 г.) и «Колокола» (1844 г.), задуманных Диккенсом как социальная проповедь в художественной форме, писатель умышленно «заставляет» своих героев цитировать популярные в тот период постулаты теорий Мальтуса о народонаселении и Бентама о полезности. В сочетании с идеалами практицизма (дань «манчестерской школе» ) теории эти в устах героев доведены до гротеска, что, в свою очередь, заставляет чита­теля задуматься об их состоятельности и универсальности.

Так, Эбенезер Скрудж («Рождественская песнь в прозе») считает высши­ми проявлениями «благой деятельности» работные дома и принудительные ра­боты, а смерть бедняков, готовых на всё, лишь бы туда не попасть, средством для сокращения избыточного населения. Сторонниками «теории избыточного населения» Мальтуса являются также мистер Файлер и олдермен Кьют («Коло­кола»), настроенные «упразднить» все, что в эту теорию не вписывается, и уве­ренно убеждавшие дочь главного героя повести и ее жениха не жениться. По мнению почтенных джентльменов, молодые люди «проявили такое незнание первооснов политической экономии, такую испорченность», решив связать свою судьбу, что единственным спасением для них будет разойтись восвояси и «не смешить людей» .

«Колокола» предвещают роман «Тяжёлые времена» (1854 г.), а в олдер­мене Кьюте и мистере Файлере нетрудно распознать прообразы Баундерби и Грэдграйнда из «Тяжёлых времён».

Как писал А.В. Луначарский, роман Диккенса «“Тяжелые времена” явля­ется самым сильным литературно-художественным ударом по капитализму, ка- [207] [208] кой был ему нанесен в те времена, и одним из сильнейших, какие вообще ему наносили...»[209] [210] [211]. Так, корень всех социальных бедствий Диккенс в романе ус­матривает в приверженности буржуазных классов мальтузианству и «порочной манчестерской доктрине», доказывающей, что имеют значение лишь соображе­ния материальной выгоды и интересы бизнеса. Образы Грэдграйнда, Баундер- би, промышленный центр Кокстаун — сатирические образы-символы, призван­ные продемонстрировать нежизненность и фальшивый характер философии «голого факта» и теории бездушных статистических данных.

В отличие от более ранних романов, в которых несправедливость и стра­дания, ровно, как и счастливая развязка в судьбе главных героев, связаны с действиями отдельных индивидов, в рождественских повестях и романе «Тя­жёлые времена» Диккенс пытается осмыслить причины и суть тех социальных дисбалансов, с которыми сталкивался как на личном опыте (работа на фабрике ваксы, долговая тюрьма Маршалси ), так и участвуя в деятельности много­численных филантропических обществ и ассоциаций.

В этом же ряду стоит роман Шарлотты Бронте «Джейн Эйр» , впервые опубликованный в 1847 году. Любовная линия главных героев и элементы го­тического романа соседствуют в произведении с точным и глубоким анализом социального облика ранневикторианского периода — строгий, зачастую ханже­ский, моральный кодекс, главенствующая роль классовых различий, уязвимое положение женщин, наличие таких «социальных зол», как работные дома и приютские школы (одно из таких заведений автор блестяще описала на приме­ре Ловудской школы, куда Джейн Эйр отправляет желавшая избавиться от сво­ей воспитанницы миссис Рид).

Интересно, что в этом же романе читатель встречает первые предвестни­ки пробуждения общественного мнения, направленного против индивидуализ­ма и теории Мальтуса. Так, в своём рассказе Джейн Эйр отмечает, что основы «воспитательного процесса» в Ловудской школе (умерщвление плоти и стро­жайшая религиозность) привлекли внимание общественности (после вспых­нувшей в школе эпидемии), благодаря вмешательству которой порядки в школе значительно смягчились.

Указанные выше примеры (фабричное законодательство, проведённое в жизнь благодаря инициативам тори, появление «знаковых» публицистических и литературных произведений) свидетельствуют о том, что, начиная с 1848 года и позднее, всё очевиднее проявлялась перемена в умственной и нравственной атмосфере Англии.

В общественном мнении совершались изменения, влиявшие на подрас­тавшее в то время поколение и сказавшиеся двадцать-тридцать лет спустя, то есть в 1870-1880 годах — рассматриваемый нами период зарождения новых социально-экономических доктрин.

Определённо можно утверждать, что без указанных изменений в общест­венном мнении не было бы возможно появление таких фигур, оказавших зна­чительное влияние на развитие социальной ответственности государства и ка-

212 213

питала, как Арнольд Тойнби, Октавия Хилл , Анжела Бурдетт Коутс . Зани­маясь благотворительностью, филантропией, борясь за улучшение условий жизни и обязательное начальное образование для низших классов, указанные деятели не просто продвигали принципы «self help», популярные во времена Бентама, но стремились придать данным усилиям массовый, централизованный характер, не ограничиваясь единичными действиями. [212] [213]

Несмотря на явные различия во взглядах и установках правящих партий (консерваторы и либералы) и «неформальной оппозиции» (марксисты, христи­анские социалисты, представители рабочего движения), зародившейся в 70-х годах XIX столетия, основным принципом, присущим всем сторонникам кол­лективизма, являлась вера в благодетельное для народных масс вмешательство государства даже в те области, которые в период 1825-1865 гг. рассматрива­лись исключительно как предмет индивидуального регулирования.

Из этого начала вытекают два положения: во-первых, отрицание идеи «laissez-faire» как универсального принципа управления государством, во-вторых, уверенность в пользе государственного руководства, даже в тех случаях, когда оно сопровождается значительным ограничением области лич­ной свободы.

Выступая в 1870 г. с лекциями о промышленном перевороте в Англии в XVIII столетии , появление которых стало возможным благодаря свершив­шейся в общественном мнении трансформации, А. Тойнби открыто заявлял об окончании поры свободного договора и наступлении эры государственного ре­гулирования, необходимости развития законодательства в данном направлении и «социального воспитания капитала», пробуждения в предпринимателях стремлений к облегчению участи и учёту интересов трудящихся.

Почва для появления идей, в основе которых лежала поддержка государ­ственного вмешательства, была в известной степени подготовлена распростра­нением позитивизма и неогегельянской оксфордской философской школы. Вы­двинутое одним из её ведущих представителей Т.Х. Грином[214] [215] положение о не­обходимости вмешательства государственной власти для обеспечения действи­тельной свободы индивидов служило теоретическим обоснованием отказа от господствовавшего ранее взгляда на государство как на «ночного сторожа»[216].

Следует обратить отдельное внимание, что Грин принадлежал к либералам радикального толка, уже в тот момент осознавшим необходимость формирования концепции, которая помогла бы либеральной партии преодолеть классический принцип невмешательства, но в то же время избежать полного отрицания буржуаз­ного индивидуализма и свободы предпринимательства. Концепция Грина была создана в конце 70-х-начале 80-х гг. и популяризирована в лекциях Тойнби и рабо­тах Ритчи (представитель философской школы абсолютного идеализма) . Основ­ную проблему современного ему английского общества Грин видел в «кризисе справедливости», во имя достижения идеала, то есть истиной свободы индивида он предлагал перейти от принципа «laissez-faire», обеспечивающего негативную сво­боду, к принципу, согласно которому государство служит общему благу и гаранти­рует позитивную свободу[217] [218] [219] [220]. Идеологи «нового либерализма» начала XX века ука­зывали на данную концепцию как на поворотный пункт в эволюции либерализ-

ма

Интересно отметить при этом, что снижение значения индивидуальной свободы в общественном мнении, начиная с 70-х годов XIX столетия, отмечал и лидер либеральной партии Гладстон. Но если Тойнби воспринимал расшире­ние вмешательства государства как благо, то Гладстон с сожалением отмечал, что сфера государственного регулирования расширилась и «laissez-faire» уже не внушает англичанам того трепетного отношения, которое можно было повсюду встретить в предшествующие десятилетия (1850-1870 гг.) .

Более того, в 80-х годах XIX века сторонники свободной торговли и адеп­ты теории «государство — ночной сторож» воспринимались общественным мнением как старомодные, утратившие связь с современностью люди, защита

либеральных ценностей формата 50-х годов в обществе попросту считалась

221

глупостью .

Размышления Г ладстона об упадке классического либерализма, отражен­ные в его дневниках и личной переписке, вместе с тем не помешали политику на практике активно продвигать идеи социального реформирования под эгидой государства, что нашло своё отражение в правительственном курсе 1868-1874 гг. Более того, по мнению ряда историков либеральной партии, кабинет Глад­стона, проводя социальные преобразования в данный период, опередил обще­ственное мнение, в полной мере осознавшее необходимость реформ лишь не­сколько лет спустя . Политика Гладстона 1880-1886 гг., не отличавшаяся ак­тивным социальным реформированием, вместе с тем, не вступала в явные про­тиворечия с принципами, выдвинутыми «Радикальной программой» лидера радикалов либеральной партии Дж. Чемберлена, согласно которым главная функция государства заключается в уменьшении социального неравенства пу­тём более справедливого распределения общественного богатства[221] [222] [223] [224] [225]. Концеп­ция данной программы в отношении роли государства, безусловно, очень про­тиворечива, вместе с тем, объяснением тому является, во многом, переходный характер эпохи, в которой она была создана, когда жизнь уже опровергла ста­рые догмы, но они еще слишком крепко держались в общественном сознании и

225

мировоззрении .

Теоретические поиски сторонников государственного вмешательства в экономические и социальные отношения шли в двух направлениях. Одно из них со временем привело к прямой апологетике государственного капитализма.

Второе — к прямой или частичной адаптации социалистической системы цен­ностей. Безусловно, такое размежевание произошло не сразу. Безраздельное господство на протяжении десятилетий идей неограниченной свободы конку­ренции и господства индивидуализма способствовало тому, что для многих англичан любая критика «laissez-faire» отождествлялась с социализмом. Даже в последние десятилетия XIX века, по свидетельству французского историка А. Метена, англичане обычно называли социализмом всякое учение, выступающее против «манчестерства» и предоставляющее обществу право вмешиваться в производство и, в особенности, в распределение богатства[226] [227]. Знаменитая фраза

227

лорда-либерала У. Харкорта: «Мы все сейчас социалисты» звучала в те годы гораздо менее парадоксально, чем это кажется сейчас.

Группа Дж. Чемберлена, выдвигая в «Радикальной программе» (1885 г.) требование создания муниципалитетов в сельских районах, проведения обще­национальной земельной реформы, изменения налоговой политики, утвержда­ла, что эти меры являются социалистическими в прямом смысле этого слова. В том же значении употребляли слово «социализм» кембриджский философ Г. Сиджвик[228], видный деятель либеральной партии Дж. Морли и многие другие[229].

При этом на первых порах речь шла главным образом о государственном вмешательстве не столько в экономику, сколько в социальную сферу. Основной упор делался на вопросы просвещения и здравоохранения, расширение помощи нуждающимся членам общества, жилищное строительство и рабочее законода­тельство.

Идеи государственного вмешательства в экономику и социальных преоб­разований под контролем государства наиболее ярко и концентрированно про­явились в политике, проводимой Б. Дизраэли в период правления консерватив­ного кабинета в 1874-1880 гг. Именно Дизраэли смог объединить в «новом то­ризме» стремление к социальным реформам и, хотя и не явную, но очевидную для современников, защиту протекционизма и поддержку государством торго-

~ ~ 230

вой экспансии английского капитала .

В 90-х годах XIX века в период пребывания у власти маркиза Солсбери (консерваторы) и Гладстона (либералы) упор делался не просто на облегчение участи трудящихся, но на привнесение элементов гуманности и толерпантности в социальное реформирование. Так, многочисленные ассоциации (одной из ко­торых явлалась известная в высших кругах Лондона Howard Association) рато­вали за смягчение законодательства в отношении тех, кто впал в нищету (пред­лагалось избавить их от работных домов, предложив взамен трудоустройство, позволявшее сохранить независимость и человеческое достоинство), предлага­ли пересмотреть судебные вердикты и систему наказаний (вплоть до отказа от заключения и каторги) в отношении преступников, первый раз переступивших закон (First offenders act), тем самым оставляя им шанс вернуться к честной жизни, выступали за усыновление детей из низов общества благополучными семьями взамен создания изолированных школ для бедных, в которых, по мне­нию сторонников данной теории, ребёнок обречён на общение с себеподобны- ми и никогда не получит возможность вырваться из гнетущей атмосферы.

Большинство из этих идей были оформлены законодательно по решению английского правительства в XX веке.

Анализируя временные рамки поворота в общественном мнении Велико­британии в сторону коллективизма и социальных реформ, нельзя не отметить точку зрения российского общественного деятеля и социалиста П.А. Кропотки­на, существенно отличавшуюся от приведённых выше.

Так, в своих мемуарах «Записки революционера», описывая атмосферу в общественном мнении Англии в 80-х годах XIX века, Кропоткин отмечал за­стой в умственной жизни Лондона, безнадёжность попыток пробудить социа- [230] листическое движение (что особенно контрастировало с бурными 40-ми года­ми, когда Англия практически возглавила социалистическое движение в Европе — «великое движение, широко захватившее рабочие классы» ): «Год, прожитый нами тогда в Лондоне (1881 год. — Примеч. автора), был настоящим годом ссылки. Для сторонника крайних социалистических взглядов не было атмосфе­ры, чтобы жить. Того оживлённого социалистического движения, которое я за­стал в полном разгаре при моём возвращении в 1886 году, ещё не было и при­знака. О Бернсе, Чэмпионе, Кейр Г арди и других рабочих вожаках и слуха ещё не было. Фабианцы не существовали, Вильям Моррис ещё не объявил себя со­циалистом, а тред-юнионы, в которые в Лондоне входили только некоторые привилегированные отрасли промышленности, относились враждебно к социа-

232

лизму...» .

Действительно, тред-юнионы в описываемый Кропоткиным период отри­цали противоположность интересов пролетариата и буржуазии. В первую оче­редь, они выступали за созидательность рабочего движения и искали средства, способные осуществить их желания.

При этом, если рабочее движение на континенте неизменно в мыслях за­бегало вперёд и размышляло о будущем социалистическом обществе, то анг­лийские тред-юнионы считали основной задачей улучшение условий найма ра­бочей силы сегодня, сейчас, при сохранении капиталистических общественных отношений. Английские тред-юнионы, писал Ф. Энгельс, «рассматривают сис­тему наёмного труда как раз навсегда установленный вечный порядок, который они могут в лучшем случае лишь немного смягчить в интересах своих чле­нов» . Замкнутость тред-юнионов, объединявших квалифицированных рабо­чих, имевших средства и стоявших на умеренных позициях, ограничивала воз­действие их идеологии на неорганизованные слои пролетариата. Неквалифици- [231] [232] [233]

рованные и малоквалифицированные рабочие были практически ею не затро­нуты.

Как пишет Кропоткин: «Единственными деятельными и открытыми представителями социалистического движения были супруги Г айндман, вокруг которых группировались немногие рабочие Даже более или менее окра­шенное социализмом радикальное движение, которое, несомненно, соверша­лось тогда в умах (курсив авт.), ещё не выступило открыто. Те образованные мужчины и женщины, которые вышли в большом числе на арену общественной жизни четыре года спустя и, не становясь социалистами, приняли участие в различных движениях, имевших целью благосостояние или воспитание масс, — создавая таким образом новую атмосферу и новое общество реформаторов, та­кие люди ещё не проявили себя. Они, конечно, существовали, и в наличности имелись все элементы широко распространённого движения. Но, не находя центров притяжения, которыми впоследствии стали социалистические группы, они затеривались в толпе, не знали друг друга и зачастую не знали самих себя.»234.

Подлинный поворот в сторону социалистических идей, что особенно ярко прослеживалось на контрасте с 1876-1882 гг., произошёл, по мнению П.А. Кропоткина, лишь в 1886 году и совпал с сильным кризисом, который многие отрасли промышленности переживали в этот период. Многочисленные группы рабочих в крупных городах и представители среднего класса, особенно молодёжь, открыто присоединялись к социалистическому движению или кос­венно помогали ему.

Все слои общества проявили в рассматриваемый период интерес к социа­лизму, многие, ранее выступавшие как убеждённые консерваторы, даже увлек­лись проектами реформ и преобразований. Буржуазия и аристократия пытались понять, что хотят социалисты, что планируют делать, какие уступки потребу­ются от истеблишмента во избежание столкновения.

Требования социалистов не считались представителями вышеуказанных классов несправедливыми или вздорными, вместе с тем повсеместно существо­вала твёрдая уверенность в том, что революция в Англии невозможна. Среди обеспеченного населения Англии считалось, что рабочих удовлетворят второ­степенные уступки, обеспечивающие им лёгкое увеличение благосостояния и больший досуг, что будет воспринято ими как залог лучшего будущего. Как за­метил старый член парламента Джозеф Коуэн, современник описываемых со­бытий: «Англия — страна левого центризма, мы всегда живём компромисса-

235

ми» .

Примером подобного компромисса может служить инцидент, имевший место в феврале 1886 года, когда толпа под влиянием выступлений социалистов Бернса, Гайндмана и Чэмпиона устремилась на одну из самых богатых улиц Лондона Пикадилли, разбила несколько стёкол в громадных магазинах и заста­вила проезжих выходить из экипажей.

Данный взрыв недовольства, обусловленный ростом безработицы и голо­дом среди рабочих, был воспринят средним классом как сигнал опасности. Не­медленно в Вэст-Энде (западной, богатой части Лондона) были собраны гомад- ные суммы денег для облегчения нищеты в бедной части — Ист-Энде. Безус­ловно, данных средств было недосточно, чтобы победить нищету, но вполне достаточно для проявления хороших намерений. На основании этих же сооб­ражений участников инцидента и агитаторов приговорили лишь к двух­трёхмесячному тюремному заключению.

При этом, как отмечает Кропоткин, существенно большее значение, чем вышеуказанный инцидент на Пикадилли, имел дух, господствовавший среди беднейшего населения на лондонских окраинах. Он был настолько враждебен к имущим классам, что, «если бы «мятежникам», привлечённым к ответственно­сти, были бы вынесены судом суровые приговоры, пробудился бы дотоле дре­

мавший в рабочем движении дух ненависти и мести, отпечаток которого на долгое время лёг бы на все последующие движения»[234] [235] [236].

Но, как было отмечено выше, благодаря уступкам буржуазии этого не случилось.

Характерной чертой Англии данного периода, согласно наблюдениям Кропоткина, было активное участие среднего класса в социалистическом дви­жении. Многие мужчины и женщины из буржуазии помогали устраивать со­циалистические митингы, собирали деньги в пользу стачечников, выступали секретарями в секциях, а зачастую, и организовывли манифестации. Многие из них искали в тот период возможность сближения с рабочими, посещали трущо­бы и народные университеты в таких кварталах, как Тойнби-Холл.

Многие представители образованных классов полагали, что живут в пе­риод социальной революции. Данное ощущение блестяще выражено в фразе героя комедии Уильяма Морриса «Tables Turned»: «Революция не только при-

237

ближается, она уже началась» .

О силе социалистического движения и его влиянии на народные массы следует при этом, по мнению Кропоткина, судить не столько по числу митин­гов и голосов за кандидатов, готовых защищать социализм с парламентской скамьи, сколько по проникновению социалистических идей в союзы рабочих, общества, выступавшие за муниципальный социализм, а также в сознание на­рода во всей Англии .

Различные точки зрения относительно временных рамок поворота в сто­рону социальных преобразований у П.А. Кропоткина (начиная с 1886 года) и представителей английской интеллигенции (А.В. Дайси, А.Тойнби, Т.Х.Грин) (начиная со второй половины 70-х годов), по мнению автора, не ставят под со­мнение общую тенденцию движения в сторону коллективизма и социализма,

имевшую место, начиная с 70-х годов XIX века в общественном мнении Вели­кобритании.

В данном случае мы имеем дело с различной трактовкой происходивших событий, что отчасти объясняется степенью ожиданий от развития социалисти­ческого движения в Англии. Несомненно, у П.А. Кропоткина, принимавшего активное участие в социалистическом движении в Европе и убеждённого в не­обходимости социальных перемен революционным путём, данные ожидания были выше. Неспешный ход трансформации общественных настроений в 70-х годах XIX столетия в Англии («родине чартизма») воспринимался Кроптоки- ным острее, нежели представителями самого английского общества, не ожи­давшими и, более того, опасавшимися столь резких изменений.

Кроме того, не стоит сбрасывать со счетов и так называемый «культур­ный код», присущий каждой нации. Как пишет в своей книге «Watching the English» Кейт Фокс: «Мы никогда не имеем особых ожиданий от предстоящих событий и новых людей, поэтому редко разочаровываемся. Англичане, скорее, пессимисты, это помогает нам уберечь себя от потрясений и мрачности, вы­званных несбывшимися надеждами» . Возможно, именно это объяснение по­зволяет понять, почему в мемуарах англичан, современников Кропоткина и сторонников социалистических преобразований, не встретишь столь резкие оценки периода 70-80-х годов XIX века, как в «Записках революционера».

И, наконец, третья, наиболее весомая, по мнению автора, причина — от­сутствие определяющих факторов и точных дат, с помощью которых можно нарисовать ход событий, неизбежно встречающееся при попытке изучения об­щественного мнения в тот или иной исторический период. Так, описывая вто­рую половину викторианской эпохи (1865-1901) в «Социальной истории Англии», Дж.М. Тревельян обращает внимание на следующую особенность: «Социальные привычки людей и экономические обстоятельства их жизни, осо­бенно в настоящее время, всегда находятся в движении, но они никогда не ме- [237] няются полностью или все сразу. Старое частично проникает и в новое, и при­том в такой мере, что часто возникает вопрос, следует ли приписывать какую- нибудь тенденцию в мыслях или практике именно данному поколению или следующему (курсив авт.)»[238] [239].

Но, в целом, несмотря на трудности в определении точного момента трансформации общественного мнения в сторону социальной направленности, именно с 1870-х гг. демократия и коллективизм в английском обществе начи­нают играть более заметную роль, «двигаясь вперёд, подобно приливу, насту­павшему в сотнях бухт и заливов» .

Плоды перемен, свершившихся в общественном мнении, дают о себе знать как в социальных доктринах консерваторов и либералов («новый торизм» и «социальный либерализм»), так и в идеях, выдвигаемых социалистическими движениями, среди которых необходимо, в первую очередь, отметить мар­ксизм, фабианское общество, христианско-социалистические общества, а также новым тред-юнионизмом.

Подводя итог проведённому в настоящем параграфе анализу, необходимо отметить, что начиная с 70-х гг. XIX века в общественном мнении Великобри­тании произошёл переворот от индивидуализма к коллективизму. Если в 30-х гг. XIX столетия любое вмешательство государства в экономику воспринима­лось общественным мнением как нарушение базовых основ либеральной док­трины, то к концу средневикторианского периода участие правительства в ре­шении острых социальных проблем уже не считалось ошибочным. Трансфор­мация общественного мнения под влиянием, как явных, так и скрытых, на пер­вый взгляд, факторов явилась одной из ключевых предпосылок для проведения социальных курсов правительств Гладстона и Дизраэли в 1868-1874 и 1874­1800 гг. соответственно.

<< | >>
Источник: Цветкова Юлия Дмитриевна. БОРЬБА ВОКРУГ СОЦИАЛЬНЫХ РЕФОРМ И ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ ВЕЛИКОБРИТАНИИ В 70-90-х гг. XIX ВЕКА. Диссертация на соискание ученой степени КАНДИДАТА ИСТОРИЧЕСКИХ НАУК.. 2017

Еще по теме § 2. Эволюция общественного мнения, поворот в сторону социального за- конодательства:

  1. I. ПОВОРОТ МЕЛКОЙ БУРЖУАЗИИ В СТОРОНУ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ
  2. Методология исследований общественного мнения
  3. Изучение правосознания и общественного мнения
  4. Новый вызов: изучение общественного мнения и рынка
  5. Вхождение в миры общественного мнения: 1971-1984
  6. Всему начало: Институт общественного мнения «Комсомольской правды»
  7. Эволюция общественных наук
  8. 1.1. СУЩНОСТЬ ОБЩЕСТВЕННОГО ПРОИЗВОДСТВА И ЕГО ДВЕ СТОРОНЫ
  9. Эволюция собственности на элементы общественного производства
  10. Глава XIII Общественная сторона образовательного процесса
  11. 7.4. Исчерпанность либеральной концепции государства и гражданского общества и начало {(нормативного поворота» в социально-философской теории
  12. НЕОБРАТИМОСТЬ СОЦИАЛЬНОЙ ЭВОЛЮЦИИ
  13. Что такое социальная философия? Как соотносится социальная философия с общественными науками°