<<
>>

§1. Экономическое и социально-демографическое развитие Великобрита- нии в середине и второй половине XIX века.

К середине XIX века в Великобритании завершилась промышленная революция, превратившая страну в ведущую капиталистическую державу, про­изводившую половину мировой промышленной продукции, чего не добивалось и, вероятнее всего, не добьется, учитывая современные тенденции и обозримые долгосрочные перспективы, ни одно государство мира.

С середины столетия и вплоть до начала 1870-х годов Британия являлась неоспоримым мировым экономическим лидером, её товары и продукция посту­пали на все мировые рынки, на долю Великобритании приходилось 30-40% всей международной торговли. Страна занимала первое место по уровню раз­вития и темпам роста промышленного производства, лидировала в морском судоходстве и финансовых операциях, обладала самой большой в мире колони­альной империей.

Британия превратилась в мирового банкира, а фунт стерлингов — в глав­ную расчётную единицу международных торговых операций. Лондонская бир­жа являлась барометром мирового рынка, а английские банкиры инвестировали в проекты по всему миру (в первую очередь, в британских колониях), предос­тавляли кредиты другим странам в рамках торговых операций. К 1880-м годам за границей английским капиталом было размещено порядка 2 млрд фунтов стерлингов. Мировое первенство существенно ускорило темпы накопления ка­питала и способствовало росту ВВП. Так, в указанные период был зафиксиро­ван рост национального дохода на треть, что привело к реальному повышению заработной платы трудящихся и доходов населения в целом .

Темпы роста ВВП Великобритании с 1830 г. вплоть до 40-х годов XX ве­ка были стабильными, даже после 1870 г., в период, когда большинство исто­риков отмечает замедление экономического и промышленного развития Анг­лии , объём её промышленного производства увеличился в 2,2 раза, Велико­британия занимала первое место в мире по объему внешней торговли и финан­сового рынка, экспорту капитала и масштабам торгового флота.

Бурное развитие экономики Великобритании во второй половине XIX ве­ка современники сравнивали с периодом расцвета Венецианской республики во второй половине XV столетия и Голландии во второй половине XVII века . «Мастерская мира», как называли в то время Соединенное Королевство, опира­ясь на грандиозные научные открытия и технические решения, большей частью собственного производства, трудами лишь нескольких поколений перешла от аграрного строя национальной экономики к индустриальному и даже в какой-то мере к постиндустриальному, имея в виду высокую долю в валовом внутреннем продукте продукции сферы услуг.

Доля промышленности в структуре ВВП Великобритании в 1851 г. соста­вила 40,9 %, периодически увеличиваясь вплоть до 1911 г. за счет роста добы­вающей промышленности и строительной индустрии. Следует также отметить опережающий рост сферы услуг, в основном, за счет развития транспорта. Если в 1830 г. было добыто около 18 млн тонн угля в нефтяном эквиваленте, то в 1860 г. — 50 млн тонн, а в 1890 г. — 115 млн тонн. Соответственно выросло производство чугуна — более чем в 3 раза в период 1830-1847 гг. с выходом на 3,5 млн тонн в 1865 и 10 млн тонн в 1890 г. Добыча каменного угля в стране со­ставляла более половины мировой, выплавка чугуна — половину мирового [72] [73] [74]

производства. Примерно такими же темпами росло производство стали. Если принять 1911 г. за 100%, то рост промышленной продукции в предшествующий период по годам составил (в %): 1841 г. — 19,4; 1851 г. — 26,3; 1871 г. — 48,9; 1891 г. — 71,1; 1901 г. — 87,7[75]. В самой промышленности опережающими темпами развивалась обрабатывающая индустрия, представ­ленная в основном мануфактурой (производство шерстяных, льняных, шелко­вых тканей), строительная индустрия, а также металлообработка, где было за­нято в 1885 г. порядка 3 млн человек.

Машинизация повысила производительность труда практически во всех отраслях национальной экономики Соединенного Королевства.

Душевое про­изводство ВВП в период 1830-1900 гг. увеличилось более чем в 2,5 раза. Осо­бенно быстро данный показатель рос в период 1850-1870 гг., который можно характеризовать с внутриполитической точки зрения как «викторианский», а с мировой точки зрения — как «британский» («Pax Britannica»). Наиболее высо­кие темпы роста производительности труда наблюдались в рассматриваемый период в промышленности, особенно в обрабатывающих отраслях. Экономиче­ские показатели развития Великобритании, включая производство ВВП на ду­шу населения, долю промышленности в структуре ВВП, производительность труда по отраслям, подробно проанализированы в Приложении 1 к настоящей работе.

Высокие темпы роста производительности труда были обусловлены, в том числе, заметным удешевлением и повышением надёжности новой техники, используемой в промышленном производстве. С 1870 по 1914 гг. объём обору­дования, приходящегося на каждого рабочего, увеличился вдвое[76]. Быстро со­вершенствовались станки и машины, разрабатывались новые технологии, осо­бенно в металлургии и химической промышленности.

Существенную роль в этой связи сыграли открытия британцев Дж. Мак­свелла, М. Фарадея, Дж. Джоуля в сфере электричества и электромагнитных явлений. Именно благодаря электричеству в Лондоне было создано первое в мире метро: в 1863 г. открылась первая линия метрополитена, связывавшая два крупных железнодорожных вокзала с Сити, в 1890 году лондонский метропо­литен стал одной из первых железнодорожных систем, где начали эксплуатиро­ваться поезда на электротяге . Паровая машина в сочетании с быстро разви­ваемыми металлургией, угольной промышленностью и открытиями в области электричества обусловили техническое и технологическое перевооружение морского, речного и железнодорожного транспорта, включая широкое строи­тельство железных дорог, длина которых возросла с 61 км в 1825 г. до более чем 20 тыс. км в 1870 г. Железнодорожные пути, каналы и шоссейные дороги соединяли важнейшие промышленные центры страны, тем самым способствуя созданию единого национального рынка. В свою очередь, развитое пароходное сообщение сокращало время в пути не только между британскими регионами, но и различными частями Британской империи, укрепляя, таким образом, связь метрополии с заморскими владениями.

Принимая во внимание интенсивное развитие транспортной инфраструк­туры в Великобритании рассматриваемого периода, не имевшее прецедентов в мировой истории, остановимся подробнее на данном факторе экономического [77] роста, представляющим интерес для историков, как сам по себе, так и за счёт мультипликационного эффекта на иные сферы экономики Англии второй поло­вины XIX века.

С 1830 года территория Англии начала покрываться железнодорожными сетями, принадлежавшими различным компаниям, активно развивавшим дея­тельность в Сити. Пик увлечения новым видом транспорта пришёлся на 1847 год, когда инвестиции в данную отрасль составили 67 % национального дохода страны. Приведём в качестве примера изменения, произошедшие с появлением железнодорожного сообщения в одном из районов Лондона в начале 1846 года, блестяще описанные в романе Ч. Диккенса «Домби и сын»: «Где находились некогда старые подгнившие беседки, ныне возвышались дворцы, и гранитные колонны непомерной толщины поднимались у входа в железнодорожный мир...Что касается окрестного населения, которое не решалось признать же­лезную дорогу в первые дни ее бытия, то оно поумнело и раскаялось, как по­ступил бы в таком случае любой христианин, и теперь хвасталось своим могу­щественным и благоденствующим родственникам. День и ночь победоносные паровозы грохотали вдали или плавно приближались к концу своего путешест­вия..., сотрясая стены, словно были преисполнены тайного сознания могущест-

78

венных сил, в них еще не открытых, и великих целей, еще не достигнутых.»

После 1847 года темпы развития железных дорог слегка замедлились, вместе с тем в активную фазу вошло строительство железнодорожных вокза­лов . В 1848 году состоялось открытие вокзала Ватерлоо, предназначенного для поездов Юго-западной железной дороги, самый большой вокзал в Англии — Кингс-Кросс открылся в 1852 году как конечная станция Большой северной железной дороги. В 1864 году был открыт вокзал Юго-восточной железной до­роги Чаринг-Кросс. В 1868 году для обслуживания поездов Мидлендской же­лезной дороги был открыт вокзал Сент-Пакрас. Для пассажиров на вокзале был [78] [79] предусмотрен максимальный комфорт: имелись буфеты, туалеты и даже Биб­лии на цепочке для чтения во время ожидания. В 1850-1854 гг. И.К. Брюне- лем был спроектирован для Большой западной железной дороги вокзал Пад­дингтон, строительство которого было закончено в 1854 г. Новым вокзалам требовались современные гостиницы, чьи величественные фасады привлекали бы приезжих. Среди наиболее масштабных построек в данном направлении следует отметить отель у Паддингтонского вокзала, отель при вокзале Сент- Панкрас, отель «Гровенор» у вокзала Виктории.

Железная дорога предоставляла жителям Великобритании возможность путешествовать по всей стране — из конца в конец. Средняя скорость движе­ния поездов составляла от 36 до 48 миль в час, согласно железнодорожному справочнику «Брэдшо», издание которого началось с 1839 года . Ранее, до по­явления железных дорог, ход часов в тихих английских городах сверяли со­гласно местной традиции. Теперь же точность своих часов жители Великобри­тании могли проверить по справочнику «Брэдшо». Начиная с июня 1841 года благодаря Томасу Куку - отцу» организованного туризма[80] [81] [82], железные дороги стали широко использоваться для путешествий, страсть к которым издавна пи­тали англичане. Одновременно с развитием железнодорожного туризма благо­даря усилиям фирмы «У.Г. Смит и сын» существенно увеличилось распростра­нение печатной продукции на железнодорожных станциях.

Широкое распространение электрического телеграфа вдоль железнодо­рожных линий стало ещё одним значительным новшеством на железной доро­ге. Данная система, патент на которую в 1856 году получил Джон Саксби, су­щественно повысила контроль движения поездов, полностью заменив систему сигнализации. Позднее развитие телеграфной сети распространилось и на дру­гие направления, не связанные с железной дорогой.

Помимо туристов и деловых людей — основных клиентов железнодо­рожных компаний, была ещё одна категория пассажиров, олицетворявших кар­динальные изменения, произошедшие в общественном укладе с начала распро­странения железнодорожного транспорта. Речь идёт о рабочем классе.

До момента развития железных дорог рабочие вынуждены были подби­рать жильё поблизости от работы или добираться до неё пешком, вставая в 3-4 утра и преодолевая невероятные по современным меркам расстояния, чтобы прийти вовремя к началу рабочего дня (6 утра). При этом большинство мастерового люда старалось селиться ближе к месту работы в трущобах, невзи­рая на ужасающие жилищные условия. Чтобы избавиться от трущоб, способст­вовавших распространению эпидемий и антисанитарии, повысить уровень жи­лищ трудящихся и при этом не потратить средства государства на жилищные субсидии, власти Великобритании начали агитацию за массовое переселение рабочих в лондонские предместья, активно используя в этих целях железные дороги. В 1844 году У. Гладстон (в то время министр торговли в правительстве Р. Пиля) объявил о запуске поездов на каждой железнодорожной линии, еже­дневный проезд в которых должен стоить не более 6 пенсов за милю. «Парла­ментские поезда», предназначавшиеся специально для рабочих, с минимальной платой за проезд, ежедневно привозили в центр Лондона бедно одетых людей с множеством корзин и узлов, а также ватаги детей из рабочих предместий, на­правлявшихся на заработки.

Данное начинание быстро получило развитие. К концу 1865 года две ты­сячи рабочих еженедельно приобретало по 2 пенни билеты в два конца на лон­донских вокзалах. Однако с появлением поездов транспортные проблемы в центре Лондона ещё более усугубились: пассажиры и грузы, прибывавшие по железной дороге, далее через весь город следовали к месту назначения, что, в свою очередь, приводило к затруднениям в уличном движении. В этой связи было принято новаторское решение — организовать подземное железнодорож­ное движение. На проект было направлено 170 000 фунтов стерлингов. Сначала данная идея была принята общественным мнением весьма критично, ведь под землёй находились туннели, канализационные трубы, в которых текли реки, возможность строительства в таких условиях выглядела весьма призрачной. Но волнения постепенно улеглись, и рабочие смогли приступрить к строительству.

В январе 1863 года приглашённые гости, число которых составило по­рядка 650 человек, в том числе и У. Гладстон (в тот период канцлер казначей­ства правительства лорда Палмерстона) с супругой, сели в Паддингтоне на по­езд и с комфортом доехали до Фаррингдона, где по случаю завершения строи­тельства был устроен банкет. В этом же месяце новая линия была открыта для менее именитых пассажиров, охотно воспользовавшихся новым видом транс­порта. Так, согласно проведённым подсчётам, в течение дня ею пользовалось более 30 тысяч человек. Количество пассажиров этой линии подземки в 1864 году составило около 12 млн человек, в 1868 году данный показатель достиг 27 млн. Омнибусы и метро были описаны даже в книгах для детей рассматривае­мого периода как «чудесное изобретение», позволявшее их родителям в два раза быстрее добираться утром на работу, а вечером домой к своим семьям.

А вот как описывает Лондон российский государственный деятель, адми­рал (с 1888 года) И.А. Шестаков, посетивший Лондон в 1851 году: «.. .Всё та же горячечная деятельность, та же суета промышленности, та же несчётная толпа в вечном движении Время и пространство явно ценилось дорого. Наступил праздник, и торжище обратилось в пустыню. Лондон внезапно замер. Оказа­лось, что в нём радуются будням, а не праздникам, чтут труд, а не праздность. Совсем иной склад, иное общественное устройство, совершенно другие начала жизни. Как же не дивиться свыкнувшемуся с континентальными порядками и

не почесать затылка с желанием выявить себе новый, отличный от европейско-

83

го мир, уразуметь его тайны и представления?»

Экономические успехи Великобритании наиболее ярко продемонстриро­вала Первая всемирная промышленная выставка, организованная принцем Аль­бертом, супругом королевы Виктории, открывшаяся в Лондоне 1 мая 1851 года.

На практическом уровне выставка проводилась для того, чтобы показать миру лучшее сырьё и технику, тем самым, способствуя просвещению широких народных масс в области технического прогресса и изобретательства, в чём Англия была очень заинтересована. Безусловно, выставка должна была способ­ствовать и демонстрации превосходства экспонатов из Великобритании, в каче­стве которых организаторы не сомневались. Первая всемирная промышленная выставка стала рекламой британских товаров, продемонстрировав бурное раз­витие английской науки и промышленности и утвердив приоритет Британии в этих и многих других областях. При этом, английское правительство придавало выставке не только международное значение, но и рассматривало данное меро­приятие в качестве «примирителя» интересов различных классов, способного сгладить наиболее острые вопросы внутренней, в частности, социальной поли­тики, и объединить общество в едином чувстве гордости за свою страну и её экономические достижения.

Подводя итоги пятидесятилетия (1830-1880 гг.), У. Гладстон отметил среди основных экономических успехов переход Великобритании к свободной торговле («фритреду» ) (отказ от протекционизма в 1846 году), развитие сис­темы связи и коммуникаций, почтовых банков, туризма, улучшение уровня жизни и рост потребительских возможностей населения (по оценкам Г ладстона, за указанный период последние два показателя возросли, как минимум, [83] [84]

на 50%) . Данные выводы подтверждаются современными экономическими исследованиями, свидетельствующими о том, что в период с 1850 по 1905 гг. средняя зарплата в Великобритании беспрерывно росла, что, в свою очередь, в сочетании с падением цен на товары потребления благодаря политике фритре­дерства увеличивало покупательную способность населения[85] [86] [87] [88] [89]. Рост средней зарплаты английского рабочего в рассматриваемый период составил 60%. Дан­ный показатель был, во многом, обеспечен за счёт трудовой миграции, возмож­ной благодаря развитию транспорта, в первую очередь, железнодорожного со­общения (так называемые Cheap Train Acts, введённые правительством Р. Пиля в 1844 году, обеспечили большую мобильность рабочего класса, которому те­перь не обязательно было селиться рядом с местом работы) .

Если в период 1870-1874 гг. расходы за заработную плату рабочих со­ставляли 52% от ВВП, то в период 1890-1894 гг. данный показатель составил 62% . Рост уровня жизни народа обеспечивался, главным образом, благодаря притоку дешёвых товаров со всего мира. Наиболее ярким свидетельством тому является рост подушевых расходов на продукты питания: за 25 лет (с 1870 по 1896 гг.) данный показатель вырос со 101 до 130,6 фунтов стерлингов в год (без учёта инфляции). В период с 1860 по 1900 г. рост потребления мяса и муки на душу населения увеличился в два раза, сахара, чая, масла и маргарина — в три раза . Быстрыми темпами росли сетевые торговые дома и фирмы, занимавшие­ся розничной торговлей самого широкого спектра: продукты питания, бытовая химия, лекарства, одежда и мебель — всё это могли приобрести жители круп­ных городов Великобритании по сравнительно невысоким ценам. Среди наибо­лее известных торговых домов, возникших во второй половине XIX века в Анг­лии и сохранившихся до наших дней, можно отметить Home and Colonial Tea (1880 год, специализация — чай), Maypole Diary (1887 год, специализация — продукты питания), Lipton (1871 год, специализация — чай) и Boots (1877 год, специализация — лекарственные препараты). Благодаря широкой сети продаж (от 10 до 15 представительств в наиболее населённых английских городах и бо­лее 200 магазинов по всей стране) данным компаниям удалось к 1880 году за­нять до 80% соответствующего рынка[90].

Вместе с тем промышленные достижения, технический прогресс и бур­ный рост потребления в Великобритании второй половины XIX века вызывали у современников не только гордость, но и серьёзные опасения. Так, английские мыслители, такие, как Т. Карлейль (1795-1881) и Дж. Рескин (1819-1900) — представители медиевалистской школы, У. Моррис (1834-1896) и А. Пенти — представители гильдейского социализма, провозглашали средние века «золо­тым веком» человечества и выступали против индустриализма, машинного производства и разделения труда. Г лавным пороком капитализма они при этом считали не стольку нищету народных масс, сколько низкий статус трудящихся, превращение рабочего из производителя в средство производства, в винтик промышленного механизма. При этом данные мыслители провозглашали культ творческого труда как основы развития общества будущего[91].

В утопических романах Сэмуэля Батлера «Эреувон» (1872 г.) и Уильяма Мориса «Вести ниоткуда» (1892 г.), мы встречаем критику капиталистической цивилизации с её мировым рынком и глобальными коммерческими интересами. В романах авторы не скрывают опасений относительно бесконтрольного тех- ническего прогресса, который может повлечь за собой деградацию общества, утрату культуры и духовных ценностей, место котрорых займут машины.

Высокие темпы индустриализации привели в движение все население страны, мигрировавшее в основном из сельской местности в города и другие крупные населенные пункты, и обусловили развитие процессов урбанизации. К середине XIX века более 50% населения Англии приходилось на городских жителей, с количеством крупных промышленных городов не могло поспорить ни одно государство мира. Наибольшее число жителей проживало в Лондоне, население которого выросло с 1 млн чел. в 1809 г. до 1,9 млн чел. в 1841 г., 2,35 млн чел. в 1850 г., 3,8 млн чел. в 1861 г. и до 4 млн чел. в 1890 г. По данным Вебера, к середине XIX века население Лондона выросло в три раза, а за столе­тие был отмечен более чем пятикратный рост . Вторым по величине городом в Великобритании был Ливерпуль, население которого составляло более 395 000 человек, далее следовал Манчестер (338 000 жителей) и Бирмингем (265 000 жителей) . С ними соперничал шотландский Глазго. В целом городское насе­ление Великобритании в период 1801-1891 гг. увеличилось с 2,3 млн до 19,8 млн человек. В 1850 г. городские жители составляли половину населения Анг­лии и Уэллса, в 1891 г. — уже 72%, а в 1901 г. 77%.

Как пишет в своей книге «Англия: портрет народа»[92] [93] [94] британский журна­лист Джереми Паксман: «Г орода разрасталась безвкусными громадами с чисто функциональными целями. В результате города в Англии — одни из самых не­красивых в Европе. Один за другим они появлялись на теле страны, как боро­давки. Когда в 1837 году на трон взошла королева Виктория, в Англии и Уэльсе помимо Лондона насчитывалось лишь пять мест с населением более 100 тысяч человек (за тридцать лет до того их не было вообще). К 1891 году их было уже двадцать три, и процесс урбанизации стал необратим.. ,»[95]

Отдельно стоит упомянуть специфический цвет неба в промышленных городах Великобритании, здесь, независимо от времени года, оно имело злове­ще красноватый оттенок. В крупных городах — Манчестере, Лидсе, Бирминге­ме, крупная буржуазия вкладывала деньги в строительство домов для рабочих возле фабрик и заводов, экологическая обстановка в этих скученных жилищах оставляла желать лучшего. Став мэром Бирмингема, Джозеф Чемберлен пер­вым делом иницирировал снос трущоб, наладил контроль над управляющими компаниями — поставщиками газа и воды, принял решение о муниципализации водоочистныех станций. По результатам здоровье жителей Бирмингема улуч­шилось, но в городе по-прежнему сохранилось унылое однообразие. Приведём в этой связи слова Г ерберта Уэллса, родившегося в индустриальном Бромлее и не понаслышке знавшего, что такое промышленный город: «Лишь потому, что это явление растянулось на столетие, а не было сжато до нескольких недель, — писал он, — истории не удается понять, какой долгой бедой обернулось для людей то, в каких домах они жили в XIX веке, к скольким убийствам это приве­ло, к какому вырождению и невозможности жить дальше[96]». Новая Англия стано­вилась страной предместий, население которой утратило все свои корни. Осо­бенно в этом смысле выделялся «бездушный» Лондон, как описал свои первые впечатления о городе приехавший в столицу из Чатема Чарльз Диккенс. Джон Раскин упомянал о Лондоне, как о «великом омерзительном городе», художник Уильям Моррис дал ему определение «отвратительный».

Описывая английские города поздневикторианского периода, Дж.М. Тре­вельян отмечает следующее: «Новые города были слишком большими..., го­родского планирования в викторианскую эпоху практически не существовало. Государство разрешало землевладельцам и спекулянтам-подрядчикам застраи­вать современную Англию в соответствии с их частной выгодой, очень часто совершенно не думая об общественных удобствах или благополучии. На об­ширных территориях Лондона и других городов не существовало открытых пространств, специально отведённых для детей, единственным местом для игр вне школьного двора оставалась суровая и безобразная улица. Для миллионов людей отрыв от природы был полным и столь же полным был отрыв от всякого благородства, красоты и выразительности в пустынях больших улиц, на кото­рых эти миллионы воспитывались как в преуспевающем пригороде, так и в трущобе»[97] [98].

Полный противоречивых впечатлений уехал из Лондона Ф.М. Достоев­ский. Писатель был поражен величием города, его энергией, обхождением пуб­лики, но в тоже время испытал ужас от царивших в городе пьянства и прости­туции. В «Зимних заметках о летних впечатлениях» , в главе V «Ваал» Досто­евский пишет о правящих городом ложных богах: «... Тут уж вы видите даже и не народ, а потерю сознания, систематическую, покорную, поощряемую. Суб­ботним вечером в тавернах все пьяно, но без веселья, а мрачно и тяжело»[99]. «Мрачный характер не оставляет англичан» — отмечал он в заметках[100].

Вид одного из английских городов начала 60-х годов XIX века был ис­пользован французским гравёром и иллюстратором Густавом Доре при созда­нии иллюстраций к «Аду» в Божественной комедии Данте. Впоследствии дан­ные наблюдения были использованы при подготовке Доре иллюстраций к зна­менитой книге Бл. Джеррольда «London: A Pilgrimage», увидевшей свет в 1872 году. Иллюстрации Доре в сочетании с текстом, написанном Джеррольдом, вы­ступавшем в книге не как историк, но как пилигрим, путешествующий по Лон­дону и как будто смотрящий на него со стороны, произвели на современников неизгладимое впечатление. В особенности, «переворачивали душу», как писало одно из популярных лондонских изданий, такие главы книги, описывавшие жизнь низов Лондона и рабочего класса, как «The Busy River Side», «The Docks», «Above Bridge to Westminster», «Work a Day London», «White Chapel and There abouts», «London Charity». В произведении Лондон выступает как «wonder-working Babylon» (чудотворный Вавилон) — грандиозный мегаполис, производящий на путеществеенников неизгладимое впечатление своей инфра­структурой, архитектурными постройками, оживлённой коммерцией и богаты­ми приёмами. Но в то же время Лондон, по мысли автора, это город «греха», Вавилон XIX века, в котором царят безнравственность, порок и холодное рав­нодушие к обездоленным, обречённым на смерть в работном доме или на жал­кое существовпание в трущобах.

Необходимо отметить при этом, что вся литература поздневикторианско­го периода пронизана темой разложения души урбанизацией и промышленным ростом[101] [102].

Действительно, за величием и мощью наиболее крупных промышленных городов отчетливо просматривались городские проблемы, следовавшие из не­управляемого роста населения. В работах участников движения за обществен­ное здравоохранение подробно описаны санитарное состояние викториан­ских городов и такие типичные для того времени явления, как нехватка жилья, городские трущобы, низкие стандарты личной гигиены, загрязнённая питьевая вода, сточные воды, попадавшие в водоёмы, отсутствие канализации в боль­шинстве домов, зловоние и «гороховой суп» (как сами лондонцы называли ту­ман из-за густоты и характерного оттенка, приобретённого вследствие развития фабрик и широкого распространения угольных каминов).

Приведём заметку, напечатанную в еженедельном журнале «Строитель» («The Builder») в январе 1862 года, описывающую характерную для Лондона середины XIX века ситуацию: «Когда прилив Темзы достигает высшей точки, низко расположенные районы оказываются затоплены — но не водой, а сточ­ными водами Переполненные погосты подтекают, дождь смывает с улицы и уносит с собой грязь, лошадиные и коровьи экскременты, боль­ничные отходы , отбросы и помои торговцев рыбы и рыбных рынков; от­бросы скотобойни; жидкие отходы скорняков, клеевщиков, свечников, торгов­цев костями, кожевников, живодёров, требушинников , отходы химиче­ских фабрик, газовых заводов, красилен, уносит дохлых крыс, собак и

103

кошек, и, как ни печально говорить, мёртвых младенцев» .

В 1868 году на страницах этого же журнала появилась статья редактора, призывавшего к переустройству Лондона, необходимости развития города, как в архитектурной части, так и в санитарном, экологическом планах. «Великой империи нужна великая столица, — настаивал автор, которая должно стать символом могущества Великобритании в глазах её подданных»[103] [104].

Вместе с тем по иронии судьбы этот вопрос впервые серьёзно занял анг­личан лишь в 70-80-х годах XIX века, когда Великобритания начала сдавать по­зиции на мировом рынке, столкнувшись с экономическим развитием таких го­сударств, как США и Г ермания. До этого момента англичане готовы были ми­риться с грязью, туманами и антисанитарией «города Диккенса». Антисанита­рия способствовала распространению болезней, особенно «фабричной лихо­радки» — тифа и холеры[105], уносивших тысячи жизней, очагами эпидемий ста­новились, в первую очередь, рабочие кварталы. Как отмечал в своей работе «Об оздоровлении городов»[106] [107] в 1875 г. выдающийся общественный деятель, пер­вый в России профессор гигиены А.П. Доброславин: «Если бы мы взяли сани­тарные карты Парижа, Лондона, Франфурта-на-Майне, то увидели бы распре­деление смертности, увеличивающееся к окраинам города» . То есть, как раз там, где и проживал промышленный пролетариат (речь идёт, в первую очередь, о таких районах Лондона, как Излингтон, Шадуэлл, Челси, Хакни).

В 63 наиболее «здоровых» районах Англии ежегодно умирало 4 % детей, не достигших пяти лет. В остальных районах этот показатель поднимался до 8 %, а там, где жило большинство рабочих, переходил за 10 %: в Шеффилде, Восточном Лондоне, Ноттингеме и Лидсе — 11 %, в Манчестере — до 12 %, в Ливерпуле — 13 %. В Лондонском Ист-Энде общая смертность была в два раза выше, чем в Вест-энде . Вместе с тем долгое время данные показатели оста- вились без внимания власти, принимая во внимание, что, начиная с 50-х годов XIX века, рабочий класс представлял собой наиболее многочисленный общест­венный класс Англии и Уэльса (согласно классовому анализу Дадли Баксте­ра[108] [109], проведённому на основании данных переписи населения 1861 года).

В 1851 г. в Соединённом Королевстве насчитывалось уже 4,1 млн про­мышленных рабочих, что вместе с их семьями составляло основную часть на­селения городов. К рабочему классу относились квалифицированные рабочие (1 123 000), полуквалифицированные (3 891 000) и сельскохозяйственные рабо­чие (2 843 000) с годовым доходом менее 100 фунтов стерлингов[110]. Для срав­нения высший класс был представлен всего лишь 49 500 британцами, из кото­рых представители наиболее зажиточной буржуазии, аристократия и члены ко­ролевской семьи с годовым доходом свыше 5 тыс. фунтов стерлингов составля­ли 7 500 человек.

К среднему классу, более многочисленному, чем высший, но существен­но уступавшему по количественному составу рабочему классу, принадлежало 2 003 500 британцев, так называемые «белые воротнички» — торговые клерки, бухгалтеры, банковские и почтовые служащие, священники, медики, учителя и журналисты.

С ростом торговли, банковского дела и сферы услуг наиболее активно развивающимся общественным классом в Великобритании стал так называе­мый law middle class (низшие слои среднего класса с годовым доходом до 150-200 фунтов стерлингов). Если в 1860 году такие семьи составляли всего 20 % населения Великобритании, то к 1930 году данный показатель составил 40 %[111]. Представители этого класса селились преимущественно в пригородах (в частности, в пригороде Лондона Camberwell), где приобретение и аренда жи­лья были более выгодными. Наиболее динамичный как экономическая сила, law middle class представлял собой наиболее статичный элемент политического развития Великобритании и рассматривался правительством как социальный балласт, способный уравновесить любые радикальные проявления. Представи­тели среднего класса рассматриваемого периода, как правило, были консерва­торами и империалистами в национальной политике, но активно выступали за социальные улучшения для себя и своего города. Данный вывод подтверждают многочисленные социологические исследования, посвящённые изучению об­раза жизни и системе ценностей представителей этого класса[112], а также худо­жественные и публицистические произведения второй половины XIX века, за­трагивающие соответствующие вопросы[113] и широко цитировавшиеся в прессе рассматриваемого периода.

Согласно указанным источникам, среди добродетелей представителей law middle class можно, в первую очередь, отметить взвешенное отношение ко все­му происходящему, рациональность, трезвость (как в прямом, так и в перенос­ном смысле), здравый смысл, бережливость, нравственную твёрдость. К недос­таткам относятся, прежде всего, банальность, конформизм, расчётливость, не­способность к сильным чувствам, манерность (в основном, у женщин) и стрем­ление «встать на социальные цыпочки», подражая высшим слоям среднего класса и аристократии. Источником информации и ключевым инструментом, формирующим общественное мнение, для данной группы являлись жёлтая пресса и таблоиды, получившие в Великобритании широкое распространение в 80-90-х годах XIX века.

Принимая во внимание, что тематикой настоящей работы избраны соци­альные реформы и, учитывая, что «целевой аудиторией» данных реформ являл­ся наименее обеспеченный, социально незащищённый и в то же время самый многочисленный, как было отмечено выше, общественный класс — рабочие, остановимся подробнее на положении рабочего класса в Великобритании в рас­сматриваемый период.

Согласно Ф. Энгельсу: «Положение рабочего класса является действи­тельной основой и исходным пунктом всех социальных движений современно­сти, потому что оно представляет собой наиболее острое и обнажённое прояв­ление наших современных социальных бедствий... Поэтому, для того чтобы дать прочное обоснование, с одной стороны, социалистическим теориям, с дру­гой стороны, суждениям об их праве на существование и положить конец вся­ческим мечтаниям и выдумкам pro et contra (за и против), совершенно необхо­димо изучить условия существования пролетариата. Но в своей завершённой классической форме условия существования пролетариата имеются только в Великобритании и именно в самой Англии, и к тому же только в Англии необ­ходимый материал собран достаточно полно и подтверждён официальными расследованиями так, как это требуется для сколько-нибудь исчерпывающего изложения вопроса»[114]. Таким образом, по мнению учёного, изучение положе­ния рабочего класса позволит определить предпосылки и понять саму суть со­циально-экономических процессов, протекавших в Великобритании во второй половине XIX века.

Миграция из сельской местности и концентрация населения в городах была мотивирована более высоким уровнем оплаты наемного труда в промыш­ленности, размещавшейся именно в крупных населенных пунктах. Так, только за период 1860-1874 гг. уровень реальной заработной платы в британской про­мышленности удвоился, между тем как в предшествующий, более длительный период 1780-1850 гг. он увеличился только на 15 %[115]. Главными «потребите­лями» рабочей силы являлись такие отрасли промышленности, как металлур­гия, строительство, транспорт, судостроение, пивоварение, кожевенная и шел­коткацкая промышленность. Рабочий класс в городах можно было условно раз­бить на три группы в порядке возрастания материального положения и положе­ния в обществе: «рабочий люд» или разнорабочие, «мастеровые» и «квалифи­цированные рабочие»[116]. Благодаря развитию промышленности и росту зара­ботной платы положение «мастеровых» и «квалифицированных рабочих» улучшилось по сравнению с началом XIX века: недельного заработка хватало на содержание семьи, состоящей, как правило, из 3-4-х детей, (без каких-либо излишеств и уровня комфорта, присущего образу жизни среднего класса), не­много оставалось на развлечения, пабы и походы по магазинам.

Так, «мастеровой», имеющий жену и четверых детей, написал в 1856 году в популярную газету «Пении Ньюсман», что его средний заработок составляет 1 фунт 10 шиллингов в неделю. Квартирная плата в расчете за две комнаты — 4 шиллинга, на еду (хлеб, овощи, рыба и мясо (если была возможность купить дешёво на рынке), молоко (для детей), кофе, чай (по выходным дням), сахар и топливо тратилось 5 шиллингов, на табак 3 пенса, «по пол пенни на покупку небольших угощений для детей» и 9 пенсов на лечение всех членов семьи. Та­ким образом, совокупные расходы составляли 1 фунт 8 шиллингов, 1 пенс. На непредвиденные траты и одежду оставалось немного, но автор статьи мог рас­считывать на «рождественские наградные 2-3 фунта»[117].

Недельный заработок квалифицированного столяра, имеющего жену и троих детей, в среднем равнялся 1 фунту 12 шиллингам. В «Учебнике домовод­ства» Тегетмейера 1867 года был подробно рассмотрен недельный бюджет этой семьи: «столяр тратит 5 шиллингов 6 пенсов на квартирную плату за две комнаты, 2 шиллинга 6 пенсов на одежду, 4 шиллинга 3 пенса на мясо по 6 пен­сов за фунт («большое количество», по мнению Тегетмейера, — примеч. авто­ра), 1 шиллинг 9 пенсов на 1,5 фунта масла (резкое осуждение Тегетмейера, — примеч. автора) и 2 шиллинга 4 пенса на пиво («слишком много», как отмече­но в учебнике, — примеч. автора)»[118] [119] [120]. Столяр, кроме того, тратил 2 шиллинга на приобретение инструментов и обучение, 2 пенса на газеты. Тагетмейер от­мечает в учебнике: «Если бы люди этой страны ели овсянку на завтрак, как шотландцы и народы северных стран, в тратах рабочего человека не было бы такой статьи расходов, как масло, 1 шиллинг 9 пенсов» .

К числу наиболее популярных среди рабочего класса и дешёвых развле­чений викторианской Англии можно отнести театры и мюзик-холлы, пришед­шие на смену балаганам в конце 1860-х годов. В Лондоне действовало 33 теат­ра, репертуар которых, в основном, состоял из комедий и мелодрам, в которых могли участвовать полуодетые леди. Билет в партер стоил пенни, попасть в ло­жу можно было за 2-3 пенса[121].

Миновало то время, когда любое объединение рабочих с требованиями о росте заработной платы или сокращении рабочего дня, улучшении условий труда квалифицировалось как преступный сговор (фактическая легализация тред-юнионов произошла в Великобритании в 1824 году), в рассматриваемый период тред-юнионизм стал, по сути, массовым движением, в английских горо­дах возникали профсоюзы и общества взаимопомощи рабочих[122] [123]. Приведём в качестве примера один из наиболее крупных профсоюзов, образованный в 1851 году и объединявший кузнецов, механиков, машиностроителей, слесарей и мо­дельщиков. В первый год в профсоюз вступило около 12 тыс. человек, в 1865 году его членами являлось уже 30 тыс. Для полноценной работы профсоюза было образовано 295 филиалов, большинство из них находилось в Англии и Уэльсе. Вступить в профсоюз могли рабочие в возрасте от 20 до 40 лет с опы­том работы по специальности не менее пяти лет. Вступительный взнос ранжи­ровался в зависимости от возраста вступающих от 15 шиллингов до 3 фунтов 19 шиллингов, еженедельный взнос составлял 1 шиллинг. Благодаря этим взно­сам члены профсоюза могли рассчитывать на пособия по безработице (макси­мальная выплата в год составляла 19 фунтов 18 шиллингов), пенсионные посо­бия (в 7 шиллингов, выплачивавшиеся пожизненно членам профсоюза старше 50 лет, при условии, что они являлись членами объединения не менее восемна­дцати лет), пособия при наступлении несчастных случаев на производстве, сле­поты, эпилепсии и пр. (100 фунтов) . При этом, учитывая достаточно высокие членские и еженедельные взносы, членами подобных профсоюзов могли вплоть до начала 90-х годов XIX века стать только мастеровые и квалифицированные рабочие, разнорабочим путь в профсоюзы, как правило, был закрыт.

Именно эта прослойка рабочего класса оставалась социально наиболее незащищённой. Несмотря на рост заработной платы, положение разнорабочих оставалось удручающим. Описания нищеты и ужасающих условий жизни рабо­чих районов крупнейших городов Великобритании, приведённые в работе

Ф. Энгельса 1848 г. «Положение рабочего класса в Англии», оставались актуальными вплоть до конца 60-х - начала 70-х годов XIX века, когда прави­тельство Великобритании предприняло первые системные мероприятия в рам­ках реформирования здравоохранения, фабричного и жилищного законодательства.

Неограниченный (вплоть до 1871 года) рабочий день для мужского насе­ления, широкое использование низкооплачиваемого труда женщин и детей, оп­лата труда рабочих ниже прожиточного минимума и минимум социальных га­рантий — таковы характерные черты положения разнорабочих Великобрита­нии середины XIX века. Как правило, трудовой день разнорабочего продолжал­ся 12 часов, начиная с 6 утра, с перерывом на завтрак в 8 утра (длительностью не более 40 мин.) и часовым перерывом на обед в час дня. Чтобы попасть на работу к шести утра, необходимо было подняться ранним (а в холодное время года и тёмным) утром. Чтобы не проспать, учитывая, что такой роскошью, как часы, обладали единицы, рабочие зачастую обращались к профессиональному «будильщику», который стучал в окно спальни длинной палкой. Временами в этой роли выступал полисмен, заинтересованный в незначительном прибавле­нии к своим доходам в рамках ночного дежурства. В периоды производствен­ного спада рабочие держались как могли, оказывая друг другу скромную по­мощь . В книге «London: A Pilgrimage» Джеррольд, описывая будни рабочих, отмечает, что призыв «На работу!» (звучаший зимой и летом, пока Big Ben не пробьёт 6 утра) сопровождает большинство лондонских рабочих с детства, проходит лейтмотивом через всю их жизнь[124] [125].

Подобный образ жизни не мог не подрывать здоровье промышленных ра­бочих. Домой они приходили поздно вечером, быстро съедали скудный ужин и полуголодные ложились спать. Чтобы не опоздать на работу, приходилось вставать в 2-3 часа ночи. Места отдыху, не говоря уже об образовании и лич­ных занятиях, в этом режиме дня не оставалось. С самого детства, из года в год до самой смерти рабочие вынуждены были вести такую жизнь. Неудивительно, что большинство доживало до 15-25, максимум до 30-40 лет. Как пишет Джер- рольд, у тружеников в конце жизни лишь два пути: перестать бороться и уме­реть всё в той же бедности или стать сбродом, проживающим в трущобах и под мостами на Темзе без всякой надежды снова вернуться к честной жизни[126] [127] [128] [129].

Как пишет в «Положении рабочего класса в Англии» Энгельс: «В Манче­стере ранняя старость рабочих настолько обычное явление, что почти все соро­калетние мужчины выглядят на десять - пятнадцать лет старше, тогда как муж­чины и женщины состоятельных классов сохраняются очень хорошо, если

127

только не слишком много пьют» .

Работа на фабриках женщин, подростков и малолетних детей (ограничен­ная законодательно, но абсолютно изнурительная по современным меркам ) разрушала здоровье, влияла на рождаемость и детскую смертность. Отчёты участников движения за общественное здравоохранение Саймона, Смита, Дж. Хантера свидетельствуют, что непосильная нагрузка, ложившаяся на женщин на производстве, приводила к смерти детей. Документы манчестерского совета здоровья (сформирован в 1848 году после введения Закона об общественном здравоохранении), опубликованные в 1905 году, свидетельствуют, что бере­менные работницы оставались на фабрике вплоть до родов, роды принимались тут же, в окружении машин, что приводило к огромному числу выкидышей. Большой удачей среди женщин, занятых на производстве, считалась возмож­ность не работать первые две недели после родов. Это считалось большим сро­ком (работа в первый месяц после родов была запрещена законодательно толь­ко в 1883 году).

Обычным явлением в индустриальную эпоху являлся и детский труд на фабриках. Преподаватель социологии университета Эдинбурга М. Андерсон в своих работах приводит данные на основании переписи населения 1851 года, в соответствии с которыми в середине XIX века в английской промышленности широко использовался труд детей от семи лет. Согласно наблюдениям, сделан­ным Б. Хилтоном, в текстильной и угольной промышленности дети начинали работать, достигнув пятилетного возраста, и умирали, не достигнув и двадцати пяти . Нередко, вопреки всем правилам, в работе принимали участие и дети до четырёх лет, шестилетние мальчики катили под землёй тяжелые тачки с углём. В 1864 году комиссией по использованию детского труда было отмечено, что семи - восьми летние дети из бедных районов Лондона, вынужденные рабо­тать, «низкорослые, бледные, слабые и болезненные , самым распростра­нённым заболеванием являются заболевания пищеварительных органов, ис­кривление позвоночника, деформация конечностей и болезни лёгких, приводя­щие к атрофии, чахотке и смерти»[130] [131] [132] [133]. Такие инфекционные заболевания, как, скарлатина, дифтерия, коклюш, корь, свинка, которые, как правило, не пред­ставляют серьёзной опасности для современных детей, зачастую кончались смертью. Из-за нехватки питания и солнечного света в Лондоне царил рахит. Около 15% детей страдали от деформации ног и таза, что означало для девочек в будущем тяжёлые роды .

Блестящее описание типичного промышленного города Великобритании середины XIX века, в котором отражены все вышеперечисленные аспекты жиз­ни разнорабочих, приведены в романе Чарльза Диккенса «Тяжёлые времена» (1854 г.), появлению которого способствовало путешествие писателя в Ланка­шир[134] [135]: «То был город из красного кирпича, вернее он был бы из красного кир­пича, если бы не копоть и дым; но копоть и дым превратили его в город нена­турально красно-черного цвета — словно размалеванное лицо дикаря. Город машин и высоких фабричных труб... Был там и черный канал, и река, лиловая от вонючей краски, и прочные многооконные здания, где с утра до вечера все грохотало и тряслось и где поршень паровой машины без передышки двигался вверх и вниз, словно хобот слона, впавшего в тихое помешательство. По городу пролегало несколько больших улиц, очень похожих одна на другую, и много маленьких улочек, еще более похожих одна на другую, населенных столь же похожими друг на друга людьми, которые все выходили из дому и возвраща­лись домой в одни и те же часы., для которых каждый день был тем же, что вчерашний и завтрашний, и каждый год — подобием прошлого года и будуще­го. Все эти приметы Кокстауна были неотъемлемы от рода труда, которым жил город. Их неприглядность оправдывали кокстаунские изделия — предметы утонченного комфорта, проникавшие во все уголки земного шара, и предметы роскоши, которыми светская леди не в малой мере обязана была городу, чье

- 135

имя и то внушало ей отвращение.»

Не менее остро для английских городских жителей, в особенности пред­ставителей низших слоёв рабочего класса, стоял жилищный вопрос. В период правления королевы Виктории медиками был сделан вывод о причинно следст­венных связях между жильём и физическим и умственным состоянием населе­ния. Чедвик, Бутс, Ф. Найтингейл, Энгельс, Кей, Саймон, Б. Дизраэли в своих работах обращали внимание на нечеловеческие условия городских жилищ. Данная ситуация вынудила принца Альберта лично заняться жилищной про­блемой, в том числе взять на себя руководство постройкой коттеджей для рабо-

чих. Лондонские трущобы в середине века нередко становились объектом едкой сатиры таких изданий, как «Панч», «Еженедельное эхо» и «Ист Лондон Эдвертайзер», которые на своих страницах били тревогу о перенаселении анг­лийских трущоб второй половины XIX века[136] [137] [138].

Ниже приведём описание трущоб из книги Лайзы Пикард «Викториан­ский Лондон»: «Эти тёмные заброшенные дома неясно темнеют на картинах того времени. Если со времени их постройки в жизни города и обозначился не­который прогресс, он обошёл их стороной. В трущобах не было ни канализа­ции, ни уличного освещения, ни вывоза мусора, ни полиции. Выгребные ямы, имевшиеся в некоторых подвалах, были давно переполнены. Дома стояли в узких кривых переулках, почти соприкасаясь крышами. Когда-то это были при­личные дома, возведённые процветающими магнатами времён Реставрации — до того, как респектабельный Лондон переместился к западу. Вероятно, их не сумели продать и просто бросили. В них быстро вселились незаконные жильцы и вынесли оттуда всё, что было можно использовать или продать: деревянные перила, двери, оконные рамы и металлические петли. Камины были давным- давно проданы, жизнь оконных стёкол была недолгой. После того, как здания были окончательно разграблены, туда вселились бедняки. В помещение наби­валось столько народу, сколько могло уместиться на полу — а иногда и боль­ше» . А вот другое описание лондонских трущоб, датированное 1844 годом, но актуальное до середины 70-х годов XIX века: «Рядом с Чансери-лейн, квар­талом юристов, был переулок, где ужасные, одноглазые, изуродованные оспой существа недоверчиво глядят сквозь грязные, заклеенные бумагой окна. Рахитичные дети копошатся в грязи. Пища, продающаяся в местных лавках,

138

хуже требухи, которую бросают кошке.»

Атмосферу грязи и зловония вокруг домов создавали отбросы, скапли­вавшиеся здесь в больших количествах из-за отсутствия дренажа, уборки мусо­ра и скудного водоснабжения. О наличии этой проблемы свидетельствовал «Отчёт избранного комитета по расследованию обстоятельств, влияющих на здоровье жителей больших городов и населённых округов», сформированный в 50-х годах XIX века. Центрами антисанитарного состояния страны являлись, согласно отчёту, такие города, как Манчестер, Ливерпуль, Лидс, Брэдфорд, Глазго. Перенаселённые трущобы без водопровода и канализации наводили ужас на респектабельную публику, квалифицированные рабочие также стара­лись селиться подальше от подобных районов, но ещё более унылую картину представляли собой работные дома, появившиеся в каждом приходе в результа­те принятия Закона о бедных 1834 года.

Оказаться в работном доме значило лишиться самоуважения и семейных связей. Безработные (не находившиеся под защитой профсоюза), старики, кале­ки, нуждавшиеся в помощи, претендовавшие на получение пособий от прихода для неимущих, не могли оставаться в собственных домах. Супругов, попавших в работный дом, разлучали, помещая в отделение для «мужчин-нищих» и «женщин-нищих». Дети и родители, братья и сестры, оказавшиеся в работном доме, могли больше никогда не увидеть друг друга. Такие порядки господство­вали в работных домах. Условия проживания в работном доме были суровыми. Одновременно в них находилось, как правило, около 500-600 человек (в неко­торые периоды, когда наблюдался промышленный спад или выпадали наиболее суровые зимы, число обитателей работного дома доходило и до 800-900 чело­век): старики, брошенные дети, безработные обоих полов. Содержание одного обитателя в неделю составляло в 1853 году 2 шиллинга и 9 пенсов, в 1868 году эта сумма выросла до 4 шиллингов и 11 пенсов в неделю . Претендовать на получение пособие мог лишь тот, кто принадлежал к приходу. Далее чиновни­ки определяли, пригоден ли человек для работы. Тому, кто, в состоянии был работать, определяли соответствующий участок. Мужчин, попавших в работ­ный дом, как правило, отправляли на дробление камня, женщин, детей и стари- [139] ков заставляли щипать паклю, распутывая старые канаты, чтобы конопатить судна[140].

Таким образом, перенаселённость городов, в особенности рабочих квар­талов, отсутствие элементарных санитарно-технических норм, эпидемии, про­фессиональные заболевания, неограниченный рабочий день для промышлен­ных рабочих (мужчин), нездоровые условия труда женщин, подростков и мало­летних детей, нищета и преждевременная старость потерявших способность к труду являлись неотъемлемой стороной жизни викторианской Англии, стано­вясь всё более угрожающими по мере развития индустриального общества.

Вышеперечисленный комплекс последствий непосредственно отражался на продолжительности жизни и смертности населения. В середине XIX века средняя продолжительность жизни в Англии и Уэльсе определялась в 45 лет (при этом у рабочих она была значительно ниже), что на 13 лет меньше, чем в европейских странах, в которых промышленный переворот не имел столь ради­кальных последствий (например, в Швеции, Швейцарии, Бельгии).

Вместе с тем в истории Великобритании рассматриваемого периода мы сталкиваемся с поразительным противоречием. С одной стороны, ужасающе высокий уровень смертности, «ежегодное истребление нации», а с другой — демографический взрыв, явившийся, по сути, одним из ключевых факторов благосостояния английской нации времён правления королевы Виктории.

На протяжении всего XIX века уровень рождаемости в Англии сущест­венно превышал уровень смертности, резкий рост населения наблюдался вплоть до 1872 года, а затем (хоть и не столь резко) продолжился до 1881 года. При этом если в 1838 году на одну женщину приходилось 4,5 ребёнка, то в 1875 году этот показатель составил 5,46[141]. Для сравнения приведём показатели рож­даемости и смертности в Великобритании в 1851, 1871 и 1891 гг.: в 1851 году — родилось 614,2 тыс. человек, умерло 552 тыс. человек, в 1871 году — роди­лось 790,3 тыс. человек, умерло 515,2 тыс. человек, в 1891 году — родилось 913,4 тыс. человек, умерло 587,7 тыс. человек . Рост населения, согласно ста­тистике, определялся тем, что рождаемость превышала смертность, тем самым обеспечивая промышленный капитал постоянным притоком молодых рабочих рук. Рождающееся поколение с ранних лет вовлекалось в производственный процесс, безжалостно эксплуатировалось и уступало дорогу следующей «сме­не», как только вырабатывало свой ресурс, что происходило, как было сказано выше, довольно быстро.

Открытия в области медицины второй половины XIX века (теория мик­робов, рентген, хлороформ, бормашина), распространение новых технологий и методов лечения (таких как дезинфекция, анестезия, специализированные больницы), повышение требований к обучению врачей и медсестёр, во многом получившее распространение благодаря усилиям Флоренс Найтингейл[142] [143], по­степенно оказали влияние на снижение смертности и увеличение продолжи­тельности жизни британцев. Данные открытия повлияли на демографический взрыв, начавшийся в Великобритании с 40-х годов и продолжавшийся, несмот­ря на спад в экономике, о котором будет сказано далее, вплоть до 80-х годов XIX века[144].

После бурного подъёма 50-60-х годов XIX века в Великобритании разра­зился промышленный кризис. Он положил начало длительному периоду эконо­мического застоя, известного под названием «великая депрессия» 1873-1896 гг. В это время впервые наметились тенденции, характерные для последующего эко­номического развития Англии[145]. «Великая депрессия» не была равнозначна общему застою в экономике. Национальный доход за её годы вырос на 85,2% (в расчёте на душу населения — 52,3%)[146]. Увеличились объём производства, экс­порта, производительность труда. Вместе с тем в сравнении с предшествующим периодом динамика основных экономических показателей значительно снизи­лась. С 1820 по 1870 гг. объём промышленного производства ежегодно увели­чивался на 3%, а в 1875-1894 гг. — только на 1,5%. Во время депрессии произ­водительность труда возрастала в среднем на 1% в год, а в предшествующие годы — на 2%. Объём экспорта в 1840-1860 гг. ежегодно увеличивался на 5%, в 70-80-х годах — не более чем на 2%. Резко уменьшилась доля инвестиций. До 1870 г. ежегодно инвестировалось в среднем 7,5% национального дохода, а в 1865-1894 гг. — около 4,5%[147] [148].

Спад был ознаменован, главным образом, снижением темпов роста про­изводства угля, железа, стали, хлопка, что повлияло на положение Англии на мировом рынке. Доля Великобритании в мировом производстве в течение по­следних 30 лет XIX столетия снизилась почти вдвое. Промышленная монопо­лия Великобритании была ею утрачена. Она всё более отставала от Г ермании и США по темпам роста промышленности, производительности труда, техниче­ской оснащённости . Данный период можно считать поворотной точкой в ис­тории Великобритании, именно в этот момент стало очевидным, что в делах

Империи будут господствовать финансы, а не индустриальные технологии. По­следствия выбора данного вектора развития вскоре дали о себе знать в лице «Великой депрессии», продолжавшейся вплоть до 1896 года.

«Свободная торговля» существенно подорвала экономику Великобрита­нии в данный период засчёт дешёвого импорта, нахлынувшего с континента. Если в 1874 году импорт составлял 47,6% от общего количества обращаемых на рынке товаров, то в 1875 году данный показатель составил 60,7%, а в 1879 году — 76,7%. В особенности от данных тенденций пострадало сельское хозяйство, в обиходе политических деятелей Англии данного периода даже появилось вы­ражение «депрессия в аграрном секторе» (agricultural depression)[149]. В период с 1875 по 1879 гг. Англия пережила четыре неурожая подряд, что привело к удо­рожанию сельскохозяйственной продукции. Вместе с тем изменение конъюнк­туры на мировых рынках повлекло за собой значительное падение цен на сель­скохозяйственную продукцию, поступавшую из-за рубежа (за годы депрессии они упали более чем на 40 %). Стремительно падали цены на пшеницу и, как следствие, доходы лендлордов от ренты. Начался отток капиталов из этой сфе­ры хозяйства, резко увеличился импорт сельскохозяйственной продукции. Чис­ло сельскохозяйственных рабочих сократилось с 962 тыс. в 1871 г. до 621 тыс. в 1901 г., то есть на 36%[150].

Кризис ударил по всем слоям населения. Уровень безработицы вырос с 4,7% в 1877 году до 11,4% в 1879 году. Реальная заработная плата трудящихся упала с 1873 года по 1879 год на 5%. Снижение покупательной способности на­селения негативном образом отразилось на сбыте продукции английских про­изводителей[151].

О новых тенденциях в развитии английского капитализма свидетельство­вал и значительный рост экспорта капитала. В отдельные годы «великой де-

прессии» за рубеж вывозилось больше капитала, чем инвестировалось внутри страны. Британские заграничные инвестиции выросли со 150 млн ф. ст. в 1862 году до 2 млрд ф. ст. к началу нового столетия. «Великая депрессия» ощутимо сказалась и на доходах английской буржуазии и аристократии. За годы депрес­сии цены упали на 40% . Сократились и прибыли промышленников, особенно

тех, кто ориентировался на внутренний рынок, экспорт в США и Европу . За спадом в производстве последовали сбои в работе банковской системы и чреда банкротств (наиболее крупным из которых явилось банкротство Банка Г лазго в 1873 году).

Сегодня многие исследователи считают, что вышеуказанные явления свидетельствуют о трансформации экономики Великобритании, переходу ко второй волне индустриализации, где ключевую роль играет сфера обслужива­ния, а тяжёлая промышленность и добыча сырья отходят на второй план[152] [153] [154]. Од­нако существует и альтернативная точка зрения, рассматривающая «Великую депрессию» как «месть» истории за отмену хлебных законов[155] в 1846 году. Действительно, отмена протекционистских хлебных законов давала «зелёный свет» политике дешёвой рабочей силы во всей Великобритании. На пользу это пошло исключительно международным лондонским торговым домам и финан­сировавшим их коммерческим банкам (если не учитывать кратковременное резкое падение цен на продукты в Англии, что было обусловлено отменой хлебных законов). Еще одним следствием свободной торговли явилось усиле­ние классовой дифференциации в английском обществе, разрыв между очень богатыми и очень бедными стремительно увеличивался. Е.П. Смит, американ­ский экономист и оппонент свободной торговли, описал в своих трудах влия­ние политики свободной торговли, проводимой Британской империей, на ми­ровую экономику в 1850-е годы. Смит сравнивал Великобританию с гигант­ским купцом, торгующим со всем миром и заинтересованным в как можно бо­лее дешевом производстве товаров, чтобы продать их по цене ниже, чем конку­ренты. При этом торговец этот, согласно Смиту, рассматривает выплату зара­ботной платы населению как упущенную выгоду правящих кругов. Именно по­этому на фабриках зачастую вместо мужчин трудились женщины и дети, а ра­бочие часы были так растянуты, что потребовалось парламентское вмешатель­ство[156]. Жесткую экономическую политику и эксплуатацию рабочих правитель­ство и крупный капитал оправдывали с помощью мальтузианских тезисов о пе­ренаселении, развязывавших руки для дальнейшего развития принципов либе­ральной экономики.

Усилению великой депрессии способствовали и последствия банковской паники 1857 года, спровоцированной массовым отзывом из Банка Англии зару­бежных вкладов. Борясь с утечкой золота, Банк Англии централизованно под­нял процентные ставки, оставив ставки иностранных конкурентов далеко поза­ди. Данная политика стала мощным оружием английской финансовой системы, однако ростовщически высокая процентная ставка привела к опустошительным кризисам в британской промышленности и сельском хозяйстве. Таким образом, после отмены в 1846 году хлебных законов в экономоческой политике Велико­британии господствовали не промышленность и аграрный сектор, но междуна­родная торговля и финансы. С началом свободной торговли национальная про­мышленность практически не развивалась, инвестиции перетекали в колонии и иные, «нуждавшиеся» в английском капитале страны, например, в Аргентину, где лондонский Сити активно финансировал строительство железных дорог и пароходных линий, впоследствии получая щедрые концессии от правительства

Аргентины. Используя такие методы, Англия создавала свою «неформальную империю», капиталовложения в британскую промышленность при этом отошли на второй план, что проявилось уже в 1867 году на Международной выставке: новая продукция текстильной и тяжелой промышленности США и Г ермании и существенно опеределили по технологическому уровеню продукцию Британии, предприятия которой ещё только два десятилетия назад были мировыми лиде­рами. Это было поворотной точкой в истории Британии, определившей разви­тие её экономической модели на многие годы вперёд.

Возвращаясь к ситуации, имевшей место в экономике Великобритании, начиная с 70-х годов, необходимо отметить, что большинство англичан второй половины XIX века познало все тяготы наступившей экономической депрессии.

Газета «Таймс» 1 января 1880 г. писала в передовой статье: «Торговля в застое... Сельское хозяйство пострадало так сильно, что превратилось в тяжё­лое бремя для всех классов, связанных с землёй , обнаружилась слабость

157

нашей финансовой системы.» .

Эта тревога явственно прозвучала и в тронной речи королевы 1880 го­да . То же самое можно сказать о дискуссиях, которые велись в промышлен­ных ассоциациях[157] [158] [159]. Палата лордов в 1885 году потребовала создания комиссии для изучения причин упадка производства и перспектив развития английской экономики[160].

Тем не менее, на первых порах, оценивая причины депрессии, правящие круги Англии в своём большинстве придерживались точки зрения, согласно ко­торой, возникшие трудности — явление преходящее и вызвано не глубинными процессами, а чисто внешними обстоятельствами. Среди таких обстоятельств, прежде всего, указывались нечестная конкуренция других европейских держав и США, чрезмерная «щепетильность» английской буржуазии в обращении с наёмными работниками и «неумеренные» требования тред-юнионов. При этом подавляющее большинство английской буржуазии продолжало верить в незыб­лемость политики «laissez-faire» и «фритреда»[161]. Однако по мере того как рас­чёты на временный характер депрессии оказывались несостоятельными, среди части английской буржуазии крепло стремление к поиску более реальных средств экономического оздоровления. Некоторые видели выход из сложивше­гося положения в завоевании новых рынков сбыта, прежде всего, путём активи­зации колониальной политики. В 1882 году усиления колониальной экспансии потребовала лондонская торговая палата. С аналогичным требованием выступила в 1883 году торговая палата в Бирмингеме[162]. Одновременно в обществе стало усиливаться критическое отношение к принципам «фритреда». Когда в 1881 году Франция вслед за США, Австрией, Россией и Г ерманией ввела таможен­ные пошлины, в Англии возникла Лига справедливой торговли, выступавшая за обложение пошлинами импорта тех стран, где взимались пошлины на англий­ские товары. Постепенно осознав, что дешёвый импорт не кратковременное яв­ление, но стабильный фактор, который предстояло учитывать, владельцы сель­скохозяйственных земель вновь подняли вопрос об упразднении свободной торговли и возвращении к протекционизму, который, казалось бы, не просто умер, но похоронен, как некогда отметил в свой публичной речи Дизраэли[163]. Развитию данных идей способствовало также появление объединений сельско­хозяйственных рабочих, настроенных весьма враждебно в отношении прово­димой государством экономической политики. Самое крупное из них в 1874 году объединяло 86 тысяч человек[164].

Появились и сомнения в эффективности и жизненности политики «laissez-faire» в целом. Идея о способности экономических сил автоматически обеспечивать непрерывный прогресс уже не находила прежней поддержки. Всё громче раздавались голоса о необходимости поиска более совершенных мето­дов управления общественными процессами, в частности тех или иных форм государственного вмешательства в экономическую и социальную жизнь[165].

Таким образом, средневикторианский период (50-70-е гг. XIX века) озна­менован интенсивным экономическим развитием Великобритании, ускоренны­ми темпами накопления капитала, ростом национального богатства. Развитие экономики сопровождалось изменениями в социальной структуре общества, к которым следует, в первую очередь, отнести возрастание экономической и по­литической активности среднего класса, формирование в среде рабочего класса «рабочей аристократии», образ жизни которой значительно отличался от неква­лифицированных рабочих — наиболее многочисленной прослойки рабочего класса. Концентрация последних в крупных промышленных городах в отсутст­вии достойного заработка, элементарных санитарных условий и жилья требо­вала от правительства принятия системных мер, необходимость которых отчёт­ливо проявилась при ухудшении социально-экономической ситуации в 70-х го­дах XIX века. Экономическая депрессия привела к дальнейшим сдвигам в со­циальной сфере: росту безработицы, падению уровня жизни населения, активи­зации рабочего движения. В указанных обстоятельствах власть вынуждена бы­ла искать новые решения, направленные на урегулирование социально­экономической обстановки и снижение социальной напряжённости. Резюми­руя, проведённый анализ экономического и социально-демографического раз­вития Великобритании в середине и второй половине XIX века позволяет сде­лать вывод, что в рассматриваемый период имели место объективные предпо­сылки для проведения социальных реформ.

<< | >>
Источник: Цветкова Юлия Дмитриевна. БОРЬБА ВОКРУГ СОЦИАЛЬНЫХ РЕФОРМ И ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ ВЕЛИКОБРИТАНИИ В 70-90-х гг. XIX ВЕКА. Диссертация на соискание ученой степени КАНДИДАТА ИСТОРИЧЕСКИХ НАУК.. 2017

Еще по теме §1. Экономическое и социально-демографическое развитие Великобрита- нии в середине и второй половине XIX века.:

  1. Г л а в а 24. ФИЛОСОФСКАЯ МЫСЛЬ, ОБЩЕЕ СОСТОЯНИЕ ЕСТЕСТВОЗНАНИЯ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX ВЕКА И НЕПОСРЕДСТВЕННЫЕ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИЕ И НАУЧНЫЕ ПРЕДПОСЫЛКИ ВОЗНИКНОВЕНИЯ ДАРВИНИЗМА
  2. Глава II СОЦИАЛЬНОЕ РАЗВИТИЕ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ ХХ ВЕКА: СОВРЕМЕННЫЕ КОНЦЕПЦИИ И РЕАЛИИ
  3. § 1. Общие тенденции экономического и социально- политического развития ведущих индустриальных стран во второй половине ХХ в.
  4. § 3. Экономическое и социальное развитие СССР в середине 1950 - середине 1960-х г.
  5. Философские течения и идейная атмосфера в естествознании второй половины XIX века
  6. КОЛЕСНИКОВА АННА НИКОЛАЕВНА. ТЕАТРАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ ВЯТСКОЙ ГУБЕРНИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX - НАЧАЛЕ XX ВЕКА, 2015
  7. §26. РАЗВИТИЕ КУЛЬТУРЫ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XX — НАЧАЛЕ XXI ВЕКА
  8. Иконников Сергей Анатольевич. ПРИХОДСКОЕ ДУХОВЕНСТВО ВОРОНЕЖСКОЙ ЕПАРХИИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX - НАЧАЛА XX ВЕКА. СОЦИОКУЛЬТУРНАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА, 2015
  9. ОСНОВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ ЗАПАДНОЙ ФИЛОСОФИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX — НАЧАЛЕ XX в.
  10. Глаза 11. СОЦИАЛЬНЫЕ УСЛОВИЯ, ОБЩЕЕ СОСТОЯНИЕ ЕСТЕСТВОЗНАНИЯ И ФИЛОСОФСКИЕ ВОЗЗРЕНИЯ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XIX ВЕКА
  11. РАЗДЕЛ IV Философия второй ПОЛОВИНЫ XVIII— первой ПОЛОВИНЫ XIX ВВ.
  12. § 4. Тенденции и противоречия социально-экономической жизни во второй половине 1960 - начале 1980-х г.
  13. Предпосылки отмены крепостного права (социально-экономическое и политическое положение России в первой половине XIX в.)
  14. Зотов А. Ф., Мельвиль Ю. К.. Буржуазная философия середины XIX — начала XX века, 1988