<<
>>

(ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ОБЫВАТЕЛЯ)

В начале 1918-го года судьба столкнула меня с атаманом Дутовым. Первый выборный Войсковой Атаман Оренбургского казачьего войска Александр Ильич Дутов родился в семье казачьего офицера.
По окончании кадетского корпуса, затем военного училища, казачьим офицером поступил в Академию Генерального Штаба, которую кончил по второму разряду, и потом был преподавателем юнкерского училища в Оренбурге. Во время мировой войны он был контужен в голову, причем некоторое время не владел речью и правой половиной тела. Все это скоро прошло. Революция застала его на фронте в качестве командира шефского Наследника Цесаревича 1-го Оренбургского казачьего полка. Выбранный делегатом с фронта на обще-казачий съезд в Петербург, Дутов быстро там выдвигается и становится потом председателем обще-казачьего союза.

Позднее он был выбран членом Учредительного Собрания. Во время корниловского мятежа Дутов занимает выжидательное положение. После подавления мятежа арестовывается Керенским, но вскоре же им освобождается. Ко времени болыневицкого переворота, он уже выбранный Атаман Оренбургских казаков, печатно заявляет, что большевицкой власти не признает, и успевает уехать в Оренбург. Вскоре по приезде его в Оренбург там составляется казачье правительство, не признающее власти большевиков. Отрезанное большевиками от остальной России в Оренбурге, оно печатает свои деньги, так называемые «дутовки» Завязывается вооруженная борьба с большевиками, которая идет с переменным успехом до конца 1917-го года. Наконец, большевики посылают на Оренбург матросские части, казаки бросают борьбу и бегут с фронта... Дутов остается в Оренбурге до последнего момента, и уезжает на рысаке, взятом комендантом станции Оренбург, поручиком Гончаренко, на улице, причем владелец и кучер были высажены на мостовую. На этом рысаке Дутов, взявший с собой чемодан и булаву войскового атамана, едет с Гончаренко до станицы, находящейся в 30-ти верстах от Оренбурга.

Там встречаются с ними еще шесть человек молодых офицеров. Под охраной этих 7 человек, Дутов едет в Верхне- Уральск, где должен собраться Войсковой Круг Оренбургского казачьего войска. Большевики повсюду разослали телеграммы о награде за поимку Дутова. Мне рассказывали потом провожатые Дутова, как въ одной из станиц им не дали лошадей, и хотели задержать Дутова. Однако, Дутов не растерялся и заявил, что он согласен на задержание его и провожатых, и не будет сопротивляться, но для этого должно быть постановление станичного схода. Собрался сход. Дутов сказал казакам такую трогательную речь, что они плача просили прощения у своего атамана за то, что хотели продать его большевикам. Главный же зачинщик попытки ареста Дутова вез потом его на своих лошадях.

Оратором Дутов, действительно, был прекрасным, и всегда хорошо знал психологию своих слушателей. В этом я убедился, бывая и слушая Дутова на Казачьем •Круге. Круг был по своему составу очень разношерстный, настроенный против Дутова и против борьбы с большевиками, однако, кончился тем, что Дутов снова был выбран атаманом абсолютным большинством, против одно- го голоса старАа Кашршна, отца небезъизвестных потом большевиков, офицеров Кашириных.

Меня познакомили с Дутовым в кулуарах съезда. Я увидел перед собой небольшого, полного, сутулого человека, в желтом овчинном полушубке, заросшего давно не бритой бородой, половина которой на контуженной стороне была совершенно седая. Волосы на голове, стриженные ранее под машинку, отросли, и были с проседью. Кисть правой руки намазана иодом и висит на черной повязке. Мне сказали, что с ним на съезде был обморок, при известии, что его жена и дети убиты большевиками в Оренбурге, и после этого у него отнялась рука. (Известие это, как потом оказалось, не было правильным). Глаза у него голубые, большие, были очень красивы, и поразили меня тогда своим грустным выражением. Я, как врач, поинтересовался состоянием его руки, на что услышал приветливое:

— О, нет. Это ничего.

При нервных потрясениях это со мной случается, а потом быстро проходит. А вы видите, какое время мы все переживаем...

Несколько дней эта рука еще фигурировала на съезде на черной повязке, потом повязка исчезла.

Речи Дутов произносил громко, складно и дельно. Во время речи он смотрел через головы слушателей, на противоположную стену. Голова его сутулилась, и поднятые вверх глаза останавливали на себе внимание слушателей. Седая борода и голова импонировали аудитории, состав которой был, главным образом, из стариков. Через несколько дней съезд кончился, и в последний день произошла разительная перемена. Дутов явился на съезд в изящном штатском костюме, выбритый и гладко остриженный. Румяные щеки его пылали здоровьем и на вид ему нельзя было дать более 35-ти лет. В то время ему было года 42-43, но с бородой он выглядел лет на 50. Дутов не забыл порисоваться штатским костюмом, объяснив его тем, что ему приходится переодеваться, так как простые люди кидаются в сторону, когда он идет с булавой по улице в сопровождении своей охраны и высказал надежду, что скоро, вероятно, ему не придется переодеваться и маскироваться, и жизнь, особенно казачья, быстро наладится. (Вероятно, это обстоятельство послужило позднее к рассказам о нем, как оборотне).

При громких апплодисментах и криках «ура», он покинул трибуну.

Съезд, вынеся тысячу резолюций и пожеланий, разъехался. Правительство, во главе с Дутовым, должно было проводить в жизнь постановления съезда... Начались будни...

Я в это время увлекался возможностью еще борьбы с большевиками и, помня довольно твердое настроение съезда, разделял его надежды на хорошее будущее. Сам Дутов после оренбургского поражения меньше доверял казакам, но и он, конечно, искренне верил в возможность новой борьбы с большевиками. В организованность большевиков он не верил, говорил, что достаточно было бы одного надежного полка, чтобы взять Москву.

У правительства не было денег. Касса Верхне-ураль- ского казначейства была пуста, т.

к. она не получала уже несколько месяцев поддержки из центров. Нужно было достать денег. По просьбе Дутова, за это взялся я. В качестве председателя Городской Думы, мне удалось добиться постановления ее об обложении местных богатых людей. Дело шло о сравнительно, пустячной цифре, тысяч в сто только. И, конечно, наши толстосумы оказались на верху своего гражданского долга: удалось собрать только тысяч 18 всего, внесенных добровольно. Делать нечего: поехал убеждать их я сам.

Приезжаю к одному, говорю: —

Дорогой мой! Вы же понимаете, что Дутов нашу же; с вами шкуру защищает! Вот на вас наложено всего пять тысяч, внесите их полностью! —

С нашим удовольствием! — отвечает: — да нет их у меня! Ей Богу, нету! Все деньги в товаре, а в казначействе взять нечего! Вот 800 рубликов, пожалуйте, получите, это все, что у меня есть!

Поверил я — взял 800 рублей, — не может же врать, думаю, такой уважаАіьій человек.... А когда боліше- вики Дутова угнали, и посадили этого «уважаемого» в тюрьму, то супруга «уважаемого» внесла за мужа 250 тысяч романовскими рублями и 20 фунтов золотом в слитках, наложенной большевиками контрибуции. Но и это не помогло: большевики его расстреляли...

Таким образом, денег у Дутова было мало, и дела шли неважно. Набор казаков, о котором постановил съезд, не мог состояться из за отсутствия, с одной стороны, средств и оружия, а с другой стороны, правительство с Дутовым определенно не верили казакам и не хотели собирать их на свою голову.

Начали формировать партизанский отряд из офицеров... Дело шло туго. Молодые офицеры поступали в партизаны, а офицеры постарше интриговали против Дутова и старались, снимая погоны, перейти на обывательское положение. (Большинство из них были потом убиты большевиками).. Дутов никого не принуждал, сидел в Верхне-Уральске и, как мне казалось, ничего не делал. Ходил в клуб, ухаживал за дамами, танцовал, ходил по гостям, играл в карты; пил он немного. Рассказывал много о себе, сам себя называл исторической личностью, охотно притом ругал Керенского и вообще социалистов, и, несомненно, мечтал о лаврах Наполеона...

Итак, мне казалось, что Дутов ничего не делал.

Когда я говорил ему об этом, он отвечал мне:

— Ну, что, по вашему, надо делать? Отряд формируется, до весны боев никаких не будет! ( Вы думаете, большевики пойдут сюда, в Верхне-Уральск? Да никогда! Они, дорогой мой, привыкли воевать с комфортом: штаб их в международных вагонах, а солдатня, матросня — в классных. Пойдут они вам сюда, за 150 верст от железной дороги, да еще в такие морозы!. .

Мне казалось, что он прав. Но, ездя по своим больным, особенно у простых людей, я поражался каким-то предчувствием их и приготовлением к чему-то серьезному. Не могу не вспомнить тут такой случай. Приезжаю как-то к одному мужику в слободке, беднейшей части нашего города; вхожу в избу и вижу не совсем обычную картину: открыт подпол, на полу лежит огромная куча земли. Спрашиваю у хозяйки, что это такое? —

Да, вон, Митрий окоп в подполе копает! —

Какой окоп? Митрий, ну-ка, вылезай, да расскажи, что ты делаешь?

Митрий вылез, сел на край подпола, поздоровался со «ной... —

Ну, рассказывай! —

Да чего рассказывать то? Ведь война у нас будет — вот и рою окоп, схоронимся туда с ребятишками! —

Бога ты побойся, с кем же здесь воевать будут?!. —

Ох, будут, Петрович, поверь маму слову; придут сюда большане за Дутовым!..

Я посмеялся над Митрием и уехал... А через месяц я сам сидел в подполье, прячась не от пуль, правда, а от большевиков, и вспоминал Митрия с его предсказаниями.

Больше уж я никогда не смеюсь над предугадываниями будущего простыми людьми, и я ни разу не видел, чтобы они ошибались... Вскоре после моего разговора с Митрием с немецкого фронта пришел 15-ый казачий полк. Полк не пожелал сдать оружие большевикам, и шел с западного фронта через Саратов, Уральск, Орск конным порядком. Сражаться с большевиками полк не имел никакого желания, и начал расформировываться в станице Карагайской, в 30 верстах от Верхне-Уральска. Дутов послал туда 10 партизан, чтобы они приняли пулеметы и винтовки от казаков. Молодой командир этих партизан, как и они, офицер, приехал туда пьяный.

Часть партизан также была пьяна. Во время передачи оружия этот командир оскорбил или ударил казака. Казак схватился за винтовку и убил его наповал. Другие казаки также начали стрелять по партизанам, причем был ранен мой знакомый пехотный поручик Д. Брат его, тоже партизан, убил тогда того казака, который ранил брата. Словом, партизане начали, отстреливаясь, отступать, таща с собой раненого товарища. И, так как все они были замечательные стрелки, то ранили и убили еще человек 15 казаков, и казаки их не преследовали.

Известие это принес телеграф из Карагайской, и я скоро узнал о происшедшем. Еду по улице к больным, и вижу Дутова в шинели, с полковничьими погонами, спокойно идущего без охраны, в сопровождении дамы, которой он начал увлекаться в Верхне-Уральске. Я выскочил из саней, подхожу к нему и говорю: —

Александр Ильич, слышали? —

Да, как же, слышал! — отвечает совершенно равнодушно: — такой-то убит, а такой-то ранен; 2 казака убито и человек 12 их ранено! Однако, простите меня: видите, меня ждет дама! — и он лукаво усмехнулся.

—• Дама то дамой, а вот вы без охраны ходить стели, это на хорошо! —

Эх, батенька, от судьбы не уйдешь, да и надоела мне эта охрана: никогда не можешь себе принадлежать, а все от тебя шарахаются в сторону!..

Козырнул мне, и отправился догонять свою даму.

Я слышал от партизан из его охраны, что лично Дутов очень храбрый человек, но легкомыслие его в такой момент меня поразило, и с этого момента у меня началось разочарование в нем, как в человеке, который, казалось мне, мог бы стоять во главе антибольшевицкой борьбы.

События между тем развивались.. Раненых и убитых в станице Карагайской привезли в город. Были устроены торжественные похороны, причем врагов хоронили в одной братской могиле. Были речи на могиле на тему единения и недоразумения. Приглашенный фотограф снимал эти похороны. Фотографии этой суждено было сделаться для многих роковой: большевики потом расстреливали участников похорон, ставя им в вину, что они «дутовцы». Так, ими расстрелян скромный мещанин, пи- мократ по профессии, Чепелев, который виноват только тем, что вышел на фотографии в тот момент, когда помог пронести гроб через ворота.

Казаки 15-го полка торопились сдать оружие. Оно, наконец, было приведено в Верхне-Уральск. Теперь у Дутова были патроны и пулеметы. Но, конечно, этого было недостаточно. Бессилие Дутова чувствовалось и в настроении горожан. Богатые начали понемногу уезжать из города, а бедные поднимали голову. Как-то днем, подъехав к квартире, занимаемой Дутовым, пьяный хулиган начал его ругать, причем разбил окно и уехал. Партизаны, жившие с Дутовым, выскочили на улицу и решили наказать этого хулигана. Одевшись, они отправились с поручиком Гончаренко и увидели нахала, вернувшегося посмотреть на результаты своей выходки. Окруженный ими, он выскочил из саней и бросился бежать. Горячий поручик Гончаренко выхватил револьвер и выстрелил в него два раза. Вторым выстрелом тот был ранен в зад, однако, не упал, а, схватившись за раненое место, продолжал бежать дальше, чем рассмешил партизан, и они не преследовали его, решив, что он достаточно наказан ими. Эта стрельба днем на улице в праздничный день также производила впечатление бессилия и неорганизованности.

Совет солдатских, рабочих, батрацких и казачьих депутатов, самочинно собравшийся в нашем городе еще до приезда Дутова из разного сброда: двух матросов, приехавших домой из Кронштадта, нескольких дезертиров с фронта и местных хулиганов, видя эту халатность и неорганизованность, на своих публичных собраниях начал громить Дутова. Доказав Дутову бессилие этого совета, я просил-его не обращать на них внимания. Но на одном из таких публичных собраний присутствовал и поручик Гончаренко. Услышав, как громят Дутова, он взял слово и начал говорить в защиту Атамана. Однако, собравшиеся криком и протестами не давали ему говорить. Гончаренко вспылил. Выхватил из кармана ручную бомбу и закричал:

— Марш отсюда, сволочь, или всех взорву!

«Сволочь», выломав все двери и окна, разбежалась, оставив его одного. В ту же ночь партизаны застрелили одного «орателя», а многих из главарей арестовали, и пришли доложить об этом Дутову, прося разрешения о расстреле. Я, будучи в гостях вместе с Дутовым, ужасно волновался за судьбу арестованных и просил Дутова их освободить. —

Успокойтесь, Михаил Петрович, — сказал мне Дутов, — пойдемте .вместе со мной в управление Отдела.

Придя туда, мы увидели всех этих людей, за кого так болело мое сердце, и которые потом расстреляли моего отца и других бывших в нашем городе, и меня самого приговорили к смертной казни. Все они были бледные, с трясущимися губами.

Дутов усмехнулся, глядя на них, и сказал: —

Господа, я вас не трогал, и просил бы и меня оставить в покое! Не забывайте, что я выбранный от 250.000 оренбургских казаков и творю их волю! Ваших выступлений против себя я не потерплю, предупреждаю вас, сила, как видите, на моей стороне!..

Трясущиеся губы забормотали:

—. Помилуйте, ваше высокоблагородие! да мы разве что?.. Да мы, ей Богу, нйчего! Мы, ведь, здря — болтовня одна, мы народ темный, простите, ваше высокоблагородие! .. —

Здесь нет высокоблагородий, — сказал Дутов, — я такой же человек, как и вы, и, если вы думаете по своему, то позвольте и мне думать и делать так, как мне кажется лучше! —

Отпустите их, А. И., вы видите, что эти люди не большевики! — прошу я.

Дутов еще раз усмехнулся, и бросил мне: —

Вы так думаете? —

Ручаюсь, А. И.

Дутов распорядился об их освобождении. Все они прошли мимо него с униженными поклонами, и скрылись в темноте ночи. На другой день некоторые из них были у меня и благодарили. Я посоветовал им опасаться мести партизан и уехать из города, что они и сделали ...

Таким образом, совет этот был разогнан. Как он ни был плох персонально, однако, несомненно, он был популярен у большинства населения, и его разгон возбуждал население против Дутова. Вскоре после этого Дутов поприжал «буржуев» обязательным постановлением о взносе денег, и неуехавшая часть их деньги внесла.

Он зашел как-то лично в Сибирский банк и реквизировал под расписку часть хранившегося там — собственного банка и частных лиц-золотопромышленников — золота. . .

Поручик Гончаренко был назначен комендантом города. ..

И опять сам Дутов почил от дел творения. Ухаживания его за дамой сердца приняли систематический характер. Муж этой дамы поспешил уехать из города, даже со скандалом: партизаны не хотели его выпустить, посчитав его за шкурника.

Дутов не вылезал из квартиры дамы, или она от него.

Часть членов правительства куда-то выехала, часть сидела, ругала Дутова и ничего не делала.

Горячий Гончаренко перетягивал. Тюрьма наполнилась арестованными, среди которых пока еще не было ни одного большевика. В милицию Гончаренко взял бывших стражников и полицейских; вели они себя опричниками. Гончаренко занимался рукоприкладством. Я сам, зайдя как-то в милицию, слышал его допрос арестованного, сопровождавшийся пощечинами при закрытых дверях его кабинета.

Редко встречаясь с Дутовым, я предупреждал его, что дело идет неладно, но он устало махал рукой, говоря:

— Ах, не все ли равно? Насильно мил не будешь!..

И спешил к своей даме.

Телеграф получил приказ из Уфы от союза П. и Т., не отсылать дутовских телеграмм. Гончаренко арестовал почмейстера; телеграфисты разбежались. Почта встала. Сидевшие на телеграфе офицеры перехватывали депеши большевиков о том, что они выступают на Дутова из

Троицка. Теперь Дутов сам сидел на^елеграфеЩ;лушал и провоцировал большевиков. Дня через два он послал отряд человек в двадцать, с двумя пулеметами, навстречу большевикам, выехавшим из Троицка. Отряд зтот встретил где-то этих ротозеев, ехавших пьяными на розвальнях, и, устроив им засаду, из двух пулеметов и винтовок положил их всех на месте (было их человек триста). Но за ними двигались другие, и отряд отступил, известя о том Дутова. Дутов решил, наконец, сам с главным отрядом выступить в направлении на Троицк, тем более, что были получены сведения о движении большевиков из Уфы по узкоколейке на Белорецк. Отряд его насчитывал двести человек офицеров и часть казаков. С этим отрядом ушел и мой брат, поступивший партизаном к Дутову. Человек сто партизан осталось в городе. Остался и Гончаренко со своей милицией. В городе начиналась паника. Росли слухи о движении большевиков чуть ли не со всех сторон.

В думе шли бесконечные заседания, на которых предлагались фантастические проекты сопротивления большевикам. На одном из таких заседаний прошло предложение сделать «диверсию» в сторону наступающих будто бы большевиков, с целью показать им, что эта сторона также охраняется. Предполагалось, собраться человек двести из зажиточных лиц города, и ночью, севши в -сани, проехать верст за тридцать от города и вернуться обратно. На сборный пункт, кроме меня, пришло еще три человека. «Буржуй», хорошо укрывшийся в тылу еще во время войны, и теперь полагал, что для его охраны наберется «серая скотинка», а его, ведь, не тронут, даже если и придут. За что же его, в самом деле, трогать?..

Гончаренко со своим отрядом милиции, которую пополнил казаками — всего было человек 50, — разъезжал по городу с песнями. Улица затихла и спряталась. Желая сформировать что либо из казаков, Гончаренко устраивал сходы в Форштадте — казачьей станице. На этот сход ездил всегда один, без кучера. При одной такой поездке в него кто-то выстрелил из за забора, но не попал. Лично очень храбрый, Гончаренко выскочил из саней и бросился во двор, откуда в него стреляли. Но стрелявший успел скрыться огородами.

Казаки сделали ему охрану на сходке, набрав пожелавших идти в эту охрану казаков, вооружив их винтовками. На одном из этих сходов Гончаренко допрашивал казака, обвинявшегося в сочувствии большевикам, причем бил того по щекам. Кто то из казаков, возмущенный, начал говорить о том, что нехорошо бить человека на сходе; другие его поддержали. Гончаренко вспылил, сунул руки в карманы и закричал:

— Что, бунтовать? ..

Охрана его взяла ружья на изготовку; защелкали затворы. Казаки бросились из комнаты (дело происходило в школе), выламывая двери и окна. В это время один из его охраны, казак Иванов, как потом говорили, поступивший туда с целью убить Гончаренко, наученный Каши- риными, выстрелил в Гончаренко из винтовки. Но затвор ея был густо смазан маслом, и ружье дало осечку. Гончаренко бросился к казаку. Тот, отбросил винтовку, схватился с ним. Охрана бежала вслед за остальными. Что случилось дальше — неизвестно. Струсил ли храбрый Гончаренко, или казак его осилил? Раздался выстрел... Через минуту выскочил казак с револьвером Гончаренко в руках и убежал от неоправившихся еще после паники казаков. ..

Я узнал об этом случайно. Желая с кем то говорить по телефону, берусь за трубку и слышу, какой-то панический голос сообщает в управление Отдела об убийстве Гончаренко, и требует доктора. Не понимая, где убитый или раненый Гончаренко, еду в Отдел; там все в панике, говорят, что несчастье произошло в Форштаде. Еду туда. Около школы толпа смущенных казаков. Вхожу в комнату. На полу, раскинув руки и ноги, лежит маленький поручик Гончаренко. Освидетельствовал... Мертв... Убит наповал. Кругом смущенные казаки, некоторые плачут, и рассказывают мне, как все это случилось. Моя помощь опоздала и я уехал.

ЧаИ через четыре меня снова вызвал туда судебный следователь. Написали судебный протокол. Ранение из но- гана, посреди грудной кости. Выходного отверстия нет. Пуля пробила, вероятно, аорту и осталась в позвоночнике. Кожа у трупа, после пяти часов смерти, была удивительно тепла на ощупь. Одет в чистое новое белье. —

Готовился к смерти, — говорят понятые.

И правда, Гончаренко мне несколько раз говорил: — Эх, все равно, скоро убьют, М. П.!..

В кармане у него нашли записку — завещание, — все после его смерти передать брату его, кадету, бывшему с ним в городе.

Сидя в санях со следователем, возвращаясь в город, я слышал, как кричал в нашу сторону высыпавший на улицы простой народ: — Не воскресили «красную шапочку»!?. Крышка теперь и вам! — (Гончаренко носил красную фуражку, оставшуюся у него от Оренбурга, где он был комендантом железнодорожной станции).

Идущие нам навстречу два пьяных парня во все горло пели «Отречемся от старого мира»... Вечерело... и холодный ужас за близкое будущее закрадывался в душу. Я понимал эту ненависть... и понимал, что все пропало — оставалось одно — постараться спасти свою шкуру. Я решил уехать, и уехать не к Дутову. В борьбе, которую он вел, я разочаровался... Он бессознательно возбуждал к себе ненависть, и люди, вчера еще не большевики, делались ими, благодаря обстановке, созданной его присутствием. Хотелось уехать, куда глаза глядят, без определенного плана на будущее — оставаться нельзя, прежде всего, толпа убьет, да и большевики, которые несомненно придут, вряд-ли помилуют.. .

Вдруг кучки людей, стоявших на улице, шарахнулись в стороны и побежали. Оглянувшись, я увидел, что нас догоняли сани с трупом Гончаренко, прикрытым шинелью. Красная фуражка лежала сверху. Несколько конных казаков скакали за санями. —

Смотрите и мертвый он еще страшен им, — сказал я следователю.

Труп Гончаренко везли в покойницкую при больнице. Так и не похоронили его потом. Живой он был нужен, а о мертвом забыли... Позднее большевики устроили ему «пышные» похороны. Раскаряченный труп его, привязанный к конскому хвосту, возили по улицам, хлестали по нему палками и, наконец, превратив его в бесформенную массу, закопали вместе с другими казненными.

В вечер убийства Гончаренко, ездя по своим больным до поздней ночи, я удивлял их свой задумчивостью и рассеянностью, но предстоящее было так серьезно и грозило не только одной моей шкуре.

На другой день паника в городе усилилась. Дутов был в 30-ти верстах от города, в поселке Красницком. Правительство без него растерялось.... Комендантом назначили помощника Гончаренко, но он не имел того авторитета и не внушал доверия. Часть партизан послали на разведку в сторону Тирлянского завода... На базаре народ собирался кучами и шумел. Я заканчивал свои дела, так как предстоящей ночью решил уехать. Нужно было решить вопрос с семьей: все мы уехать не могли. Наконец, решили, что жена и дети мои останутся — уеду только я. Долго уговаривал я своего отца уехать со мной, но он решил остаться, говоря, что ему ничего сделать не могут, хотя бы уже потому, что кроме добра он никому ничего иного не делал. За эту веру в людей он заплатил потом своей жизнью.

Ночью я перевез жену к знакомому аптекарю, боясь обыска в своем доме, а сам с приятелем, на его лошадях, выехал из города в направлении на поселок Кассельский, желая миновать Дутова. Ночь была темная, хоть глаз выколи. Шел снежок.Кучер хорошо знал дорогу. Перед рассветом мы приехали в Кассель. Я решил заехать к знакомому богатому казаку, к старому Танаеву, чтобы ориентироваться в дальнейшей дороге.

Угостив нас чаем, Танаев заговорил о решении их поселка бороться с большевиками. Дутов был от них в 12-ти верстах. Потом сказал нам, что дальше казачьи заставы нас не пропустят... Что- же, мол, вы уж так доро- жите своей шкурой. БорьбИтак борьб!... И нам, по его мнению, надо было ехать к Дутову.

Я не знал, на что решиться — положение было безвыходное. Однако, надо было что либо предпринимать, и, сказав ему, что, де, пожалуй, он прав и мы поедем к Дутову, повернули оглобли назад.

Ужасно мне не хотелось ехать к Дутову, и вот сама судьба гнала, меня туда! Однако, по дороге я решил ехать сначала в город, посмотреть, что там делается, так как к Дутову не поздно было ехать и потом.

В поле началась мятель... Скоро стали попадаться едущие нам навстречу верховые казаки, по одному, по два, по три, занесенные снегом. Они нам сообщили, что на город идут «массии» большевиков, что сопротивляться не стоит, и т. д. Я сомневался относительно масс большевиков, однако, было ясно, что в городе не благополучно. А мы все ехали и ехали туда...

Наконец, показался город и через четверть часа мы въехали во двор моего приятеля. Зайдя в комнату и не успев раздеться, я услышал, что меня ищут по городу, так как собралась Дума. Сюда же заехал знакомый и страшно обрадовался, увидя меня. Он из Думы. Там все потеряли голову... Ждут меня... Он же сообщил, что партизаны складываются и уезжают... Правительсто частью уже уехало.

—• Ну, — говорю ему, — поздно теперь «думать» в Думе, и разве чудом только мы можем спастись...

Однако, в Думу поехал, на его лошади, в том костюме, как был—в валенках, в коротком полушубке и в дохе.

Мятель стихла... Проезжая через базар, слышал, как по моему адресу простой народ кричал о том, что по мне веревка плачет..

На Большой улице на встречу мне ехали возы .с винтовками, на которых сидели партизаны. Едут без охраны, в какой-то панике, суетятся, спешат... В чем дело? Ведь опасности никакой — большевики далеко... Мчатся мимо...

Вдр\т вику, в моих санях, на моей лоиИщ, без і^е- ра, тихонько едет по улице мой отец. Увидел меня: —

Боже мой, ты не уехал? Куда ты? .. - —

В Думу! С- \ ' —

Брось к черту, садись со мной, поедем домой! *f ^

ч,

Как молния, мелькает мысль: «перескочить к нем/ в сани? .. Ударить по лошади... Конь добрый... через чар мы будем у Дутова!» — но, вместо этого, я говорю: —

Нет, я поеду в Думу! —

О, черт возьми! — горячится отец: — ну, скорее приходи домой... Я за тобой пришлю лошадь... —

Да, да, хорошо! Пришли!..

Мы разъехались, и больше никогда не видались...

Вхожу в Городскую Управу. В ней человек десять гласных... Бледные, испуганные, бросились ко мне навстречу: «Наконец-то вы! Что делать? Партизаны уходят. .. Милиция разбежалась... Что делать? .. Как быть?» — посыпались на меня вопросы. Говорю, что видел беспричинное бегство партизан, и боюсь, как бы оно не послужило поводом к восстанию в городе.

Как бы в ответ на мои слова, на улице раздались выстрелы. Мы бросились к окнам. Посреди улицы бежало человек пять с винтовками каких-то хулиганов. Особенно врезался мне в память один из них, бегущий впереди. Держа винтовку дулом вверх перед собой, он стрелял в воздух, подпрыгивая при каждом выстреле...

Напротив окон Управы стоит на крыльце своего дома бывший член Государственной Думы Гродзицкий и нетерпеливо звонит к себе... Ему долго не отворяют...

Приходят испуганные люди с улицы и говорят, что толпа отбила воз с винтовками у партизан и теперь громит милицию и избивает оставшихся там милиционеров. Кто-то из гласных кричит, что нужно послать делегацию к большевикам, в Белорецкий завод, с просьбой, чтобы они скорее шли, иначе хулиганы разгромят город.

В голове моей вихрь мыслей: «Все пропало... Смерть! Скоро смерть!.. Значит, так суждено!.. Все погибает, и

Россия погибаїт!.. Что такое я перед ней? .. Ничто!. Но так падать низко нельзя и я просить пощады у большевиков не стану»...

Кто-то пишет резолюцию о посылке делегации к большевикам. Я подхожу к столу и заявляю, что постановления этрго я не подпишу и снимаю с себя звание председательствующего в Думе. На душе как будто становит- ^ ся легче.. . Но снова действительность возвращает меня к тяжелой мысли о смерти. За окном все усиливающийся шум...

«Однако, — думаю я, — говорится, что нет такого положения, из которого не было бы выхода!.. Проверим, так ли это»? — И, вдруг, решаюсь: — Прощайте, господа, пойду в больницу, — там я буду нужнее, чем здесь!..

Выхожу на улицу, чтобы идти в больницу; пусть уж меня там убьют....

Налево идти нельзя, там толпа громит милицию, решил обойти по другим улицам. Только я завернул за угол — навстречу бежит толпа, вооруженная, чем попало. Я повернул прямо в противоположную сторону, и не торопясь, пошел по улице. В это время услышал свист пуль и трескотню пулемета... Пули летели мимо меня вдоль улицы, чокая в фонарные столбы. «Хорошо бы в меня, да наповал», подумалось мне, но пули летели аршина на два над моей головой.

Однако, куда же идти?"Я решил опять идти к моему приятелю Ш., это была единственная свободная дорога передо мной. Завернув в боковую улицу, я побежал. В дохе бежать было тяжело, и у меня сделалась отдышка. Пошел тише. Настречу попадается знакомая акушерка: — «Куда вы, доктор?« — «Ах, не спрашивайте»! — махаю на нее рукой, и спешу мимо удивленной акушерки. На углу три конных партизана, приехавших с разведки. Кричу им: «Удирайте, черт возьми! В городе восстание и партизаны все уже уехали». — «А вы, как же, доктор»? — «Еду за вами, скачите»! — Офицеры приложили руки к шапкам, и поскакали вон из города.

Вбегаю во двор к Ш. Лошадей, на которых мы ездили этой ночью, во дворе нет. Захожу в дом. В комнатах только прислуга. Спрашиваю, где хозяева, говорит, что уехали к бедным родственникам в город — боялись остаться дома. Сбрасываю, наконец, доху. Что теперь делать? Начинаю метаться по комнатам, как зверь в клетке: — «Конечно, сейчас придут с обыском! Куда деться»? —

Подъ ногой что-то скрипит: «Ага, подпол! Прекрасно, спущусь туда, если придут!» — Вижу, как прислуга затворяет ворота: «Хорошо, значит, будут стучаться»...

Через пять минут стук, звонок, барабанят в окна... Бросаюсь к подполу. Прислуга захлопывает надо мною дверку и набрасывает на нее ковер. Бежит отворять двери. Над моей головой топот десятка ног, крик: «Где хозяева? Где оружие? Бери оружие! Патроны где? Подпола нужно осмотреть!» — «Ну, конец», думаю. Вынимаю браунинг и становлюсь у лестницы, подняв голову вверх: «Итак, семь пуль для них, восьмая мне». Успокаиваюсь, мысли опять ясны. — «Ах, да, бумажник с деньгами, тысяч десять, нужно оставить здесь, в подполе, чтобы они потом, обыскивая меня мертвого, не поживились». Засовываю его в какую-то щель. В темноте толкаю стоящие на полке бутылки, они падают и бьются. Но наверху шум —

не слышат... Через несколько минут, показавшихся мне вечностью, наступила тишина... Шаги. ДевуЩка отворяет подпол: —

Выходите, доктор!.. Ушли!.. — взволнованно шепчет она: — счастье, что я нашла патроны, а то бы они полезли в подпол...

Я вылезаю наверх, говорю: —

Спасибо вам, Маша, не растерялись и не выдали меня. Жив буду — не забуду... —

Что вы, барин, рази я из за этого? .. Чай, мы тоже люди, не звери...

«Однако, надо что-либо предпринять! Пока повезло, но могут придти еще раз. Нужно поискать места во дво-* ре... В доме оставаться нельзя», — думаю я.

Иду во двор. По дороге туда, заглядываю в кухню.

На столе кипящий самовар. За ним сидят кухарка, кучер, прачка. —

Чайку с нами покушать, барин, — приветливо говорит кухарка.

—- Ах, Ивановна, что вы говорите, какие теперь чаи? Я удивляюсь на вас, как это вы можете спокойно распивать его! —

А нам то што? — нас не тронут! — обиженно поджимает она губы.

Мелькает мысль: «Напрасно я сунулся в кухню; впрочем, ведь не выдали же, когда те приходили! Надо уходить отсюда, однако! Куда только»?..

Выхожу во двор, машинально направляюсь в сторону конюшень. Вдруг слышу резкий свист. Вздрагиваю и останавливаюсь. Кто-то сдавленным голосом называет меня по имени. Из погреба вылезает реалист Коля Ш. —

Как ты меня напугал, Коля! Ты что же, не уехал со своими? —

Нет, я тут себе дыру сделал в погребе... У меня там бомба, папина двухстволка, петин револьвер, — начинает тараторить он: — мы их славно встретим, пусть только сюда сунутся... Сначала будем стрелять, а потом взорвем бомбой. А вот иод у вас есть, М. П.? Если нас ранят, так надо иоду; бинты у меня есть ..

Говорю ему: — Нет у меня иоду, Коля, и ты в дыру свою не лазай больше... Если и придут, так тебя не тронут. За что же ты стрелять их хочешь? —

А я думал, что вы со мной будете сидеть? — разочаровывается Коля.

Рядом дом д-ра В. Он на войне. Дома жена с детьми. Решаю спрятаться пока у нее... Нужно перелезть через забор... Коля меня подсаживает... С забора видна улица. На улице большая толпа добивает раненого партизана. «Увидят меня на заборе», мелькает мысль, и я спрыгиваю обратно к изумленному Коле. Хватаю его за руку и мы бежим к конюшням. Там ему рассказываю, в чем дело. Решаю просидеть здесь до вечера. В сумерках Коля лезет на крышу и сообщает мне, что на улице почти никого нет. Останавливаюсь"а мысли, что перейду к своему приятелю П., живущему недалеко от Ш. Отворяем ворота, и я 'выхожу на улицу... Улица пуста... Пройдя по ней шагов 20, слышу за собой свист. Оглядываюсь. .. Коля машет мне рукой и показывает куда-то... «Погубит он меня своей конспирацией!» — и я кричу ему, чтобы он шел домой и не боялся за меня. Коля послушно уходит во двор.

Вот я и у дома П., звоню на крыльце. Не отворяют... —

Да вы в ворота постучите, — раздается голос сзади... Оборачиваюсь: —

А, Николай, здравствуйте, — бывший рабочий моего отца: — звали меня сюда, дети у них больны... —

А чего вы этак вырядились? — усмехается он на мой полушубок и валенки: — Я вас и не узнал совсем! —

Да, видишь ли, время-то какое..

Он опасливо оглядывается: — Да, время-то, действительно, не того, значит... Чаво еще будет? .. Однако, прощевайте!.. Да вы в ворота постучитесь!

Иду к воротам и стучу... Слышу, шаги скрипят во дворе... Слышу по походке, что идет сам П. Отворяет. Поражен — вчера он меня провожал из города: —

Ты? Ты здесь, не уехал? —

Да вот, как видишь! —

Вот, так веселенькая история!.. —

А я к тебе: посижу до ночи, а там видно будет! —

Дело! Ну, что же, пожалуйте чай кушать! — усмехается он. Заходим в комнату. Жена П. руками всплеснула: —

Господи! Вы не уехали?.. Раздевайтесь, садитесь чай пить! Ну, рассказывайте про себя!..

Я рассказал свои приключения этой ночи и дня. —

Да как вы не поседели там в подполе-то? — жалеет она меня: — Видно, горячо за вас жена ваша молится: ведь, это прямо вас Бог спас!..

Из глаз ее катятся слезы. П. тоже взволнован рассказанным: —

Да-с, веселенькая история, — выпаливает он свою постоянную поговорку, и начинает сообщать мне, что известно ему. — Беспорядочное бегство партизан, кончилось для многих из них печально. Толпа отбила несколько возов с винтовками и убила сопровождавших их партизан. Пулемет, под который я попал, был партизанский у Отдела, откуда партизаны вывозили некоторые дела, полковые знамена и т. д., но и он стрелял не долго, так как пулеметчика застрелили из подворотни ближайшего дома восставшие. Правительство успело уехать, бросив свои и вещи Дутова на квартире, где они жили... Член правительства Белобородов был вытащен из саней, ранен в голову, избит, и сидит в милиции... Арестовано много лиц из интеллигенции и купечества, есть среди них и избитые. ..

О моей семье ничего не знает. Есть убитые и арестованные партизаны из тех, которые, не зная о том, что город в руках восставших, спокойно возвращались с разведки, посланные туда бежавшим правительством. Из тюрьмы выпущены все арестованные, до уголовных включительно.

Начинаем обсуждать, что мне надлежит делать теперь. Я' высказываю свое мнение в том смысле, что ничего мне другого не остается, как ехать к Дутову этой же ночью, оставаться нельзя, и завтра ехать будет поздно. П., однако, останавливает меня и говорит, что дороги, вероятно, охраняются, чтобы никого не выпускать из города. ..

— Утро вечера мудренее, — решает он. — Ночуй у нас, а завтра решим, что делать...

Ложимся спать, и долго вое не можем уснуть, перекидываясь в темноте подробностями событий... На улице тишина... Решив, что пожалуй, обыска у П. не будет, мы, наконец, уснули. Ночь для нас прошла тихо, но многие пережили за это время тяжелые драмы. В моем доме был обыск. Дома была только прислуга и мой сын, реалист, к которому пришли два товарища ночевать. Ворвались человек десять, с моим приятелем по охоте, почтальоном Щури- ным. Забрали винтовки и патроны. (У меня была коллекция нового и старого оружия, висевшего по стенам кабинета. На другой день пришли другие и увезли все это оружие на двух возах, обвинив меня потом, что у меня был склад оружия). Щурин с компанией потребовали водки. Прислуга им дала, сколько было. Хвативши, они отправились в дом отца, находившийся рядом с моим. Там им на стук не сразу отворили, и они положительно расстреляли деревянный дом моего отца. Мачеха с маленькой дочкой спустились в подпол, а отец, шедший отпирать двери, бросился в угол и остоялся там, прижавшись у телефона. Когда он отворил им, наконец, парадное крыльцо, ватага ворвалась в дом, крича, что здесь скрывают что-то, так как долго не отворяли. Потребовали оружие... Оружия у отца не было, потому они, забрав кое-какие, попавшиеся им под руку, вещи, ушли... Отца арестовала толпа на другой день. В этой толпе преобладали женщины-солдатки. Женщины эти вели себя по зверски, относились к людям безжалостно, и имели большое влияние на последовавший затем террор, обвиняя людей в небылицах. В тот же день моего отца, вместе с другими арестованными, повели в тюрьму за город. По дороге их всех били, торопили идти; некоторые падали, их докалывали штыками.... —

Вставай, баржуй, — будил меня П., рано утром.

Я вскочил, как ужаленный, еще не очнувшись от сонных грез. Однако, через минуту я почувствовал всю ужасную действительность, в которой теперь находился. —

Ну, товарищ, идти тебе никуда нельзя; на улице толпа, делает обыски, арестовывают людей, пожалуй, и ко мне сейчас придут. Пойдем, поищем места, куда тебя спрятать...

Сначала мы остановились на сеновале, где он предложил мне зарыться в сено, но потом нам пришла блестящая мысль, отодрать доски на соседний сеновал, принадлежавший двум старым девам, где у них была свалена всякая рухлядь.

Пропустив меня в это отверстие, П. снова залс^кил его досками.

Оглядевшись в темноте, я нашел какие-то звериные шкуры, на которых и улегся, прикрыв себя старым неводом.

Минут через десять мне стал слышен шум толпы, приближавшейся к дому П., делавшей обыски соседних дворов. —

К нам сейчас придут, — пела во дворе около сеновала жена П., предупреждая этим пением меня и возясь для вида с коровой.

Скоро, действительно, на дворе послышались голоса людей, требующих сделать обыск. Жена П. спокойным голосом отвечала, что они могут сделать обыск, но она не понимает, для чего; муж, де, ее ни от кого не прячется, а стоит с ними на улице... —

А, может, кто у вас спрятался? — послышался голос. —

Ну, так смотрите тогда, — ответила1 она хладнокровно.

Я слышал, как ходили подо мной в конюшнях, потом человека два поднялись на сеновал и ткнули несколько раз штыками в сено. Потом, говоря, что никого и ничего нет, спустились, и толпа пошла дальше. На сеновале старых дев, где я сидел, обыска не было.

Ощущение мое было не из приятных. Насколько мне помнится, мысли бежали какими-то отрывками. С одной стороны, меня охватывала радость, что снова так удачно прошел для меня и этот обыск. Ведь, спрячься я в сено, меня бы закололи штыком или нашли, а с другой стороны, какое-то грустное сознание разочарованности в себе и людях, сжимало мое сердце: «Ну, вот, — думал я: — дождался, братец, завершения твоей работы за народ, за который ты так распинался. Если бы нашли, так убили бы, или, избитого, отвели в тюрьму и посадили бы ждать смерти. А за что собственно? Какое тебе обвинение могут предъявить эти людЯ кроме какой-либо бессмысленности... Вот он, «бессмы- сленный и беспощадный русский бунт».. Как легко, не вникая в глубокий смысл слов, читал ты их у Пушкина, и как трудно и тяжело быть живым свидетелем этой тупой, звериной, бессмысленной беспощадности людей...»

Потом на меня нашло состояние какого-то оцепенения, полного ко всему безразличия, состояние, близкое к прострации. Мне кажется, что я лежал так часа 2-3, совершенно не двигаясь и ни о чем не думая...

Из этого состояния вывел меня П., придя на сеновал и отодрав снова доски; он позвал меня сдавленным голосом. Тут только, как бы очнувшись, я почувствовал, что все мои члены онемели и что я сильно озяб. С большим трудом я мог заставить себя пошевелить руками и ногами, и с громадным усилием пролез к нему на сеновал. П., увидя мое состояние, начал успокаивать меня, говоря, что опасность пока миновала, и всегда можно найти выход из всякого положения. Не надо только отчаиваться. Надо думать, что с приходом настоящих большевиков будет крепкая власть, и тогда можно будет выйти, так как за мной никаких преступлений не числилось. Делая вид, что шел поить лошадь, он принес в ведре тарелку с мясом и флакон со спиртом.

— На, глотни-ко, «баржуй» несчастный, согрейся, да повеселей немного; обыска больше не будет, а если и будет, так бояться нечего!.. Вот, веселенькая история... Неужели у нас с тобой ума не хватит провести это дурачье? ..

Когда я, «глотнувши» спирта, поел немного мяса, он вынул из кармана пакетик с махоркой, дал его мне. Заботы его тронули меня до слез.

Человек — удивительное животное, быстро привыкает ко всякого рода положениям. После его ухода, лежа на шкурах и покуривая махорку, я почувствовал снова себя в своей тарелке, рассуждая, что дела мои не так уж плохи — другие сидят в тюрьме, а у меня есть еще надежда на тот или иной выход...

К вечеру П. принес тулуп, и мы решили, что я проведу ночь в этом новом моем помещении. Он мне сообщил о панике среди восставших, так как у ни! нет руководителя, а они боятся наступления Дутова. С окрестных хуторов приехало много мужиков в помощь восставшим, их вооружили винтовками из разгромленного арсенала, но патронов в городе очень мало. Ночью или завтра утром ждут большевицкий отряд из Белорецка.

Пришедший утром, П. сказал, что в городе вышла печатная прокламация, подписанная есаулом Н. Кашири- ным и студентом ветеринарного института Кругловым. Последний не имел никакого отношения к большевикам, но популярность его среди восставших случилась потому, что он сидел в тюрьме, посаженный туда поручиком Гончаренко за невзнос причитающихся с него по раскладке денег, так сказать, для устрашения прочих, и был выпущен оттуда в день восстания против Дутова. Утром приехал из Белорецка большевицкий отряд, под командой какого-то прапорщика. Вместе с этим отрядом приехали и бывшие деятели разогнанного Дутовым совета. Прапорщик этот сделался председателем совета и командующим фронтом против Дутова.

Для меня, сидящего в одиночестве на сеновале, этот день характеризовался следующим обстоятельством: часа в три дня началась стрельба и крики. Мимо дома П. скакали конные и бежали пешие красноармейцы, на бегу стрелявшие куда-то в улицу, что я наблюдал через щель своей засады. Пришедший ко мне П. рассказал, что стреляли в партизана, приехавшего на разведку от Дутова. Он, проезжая улицами, отбирал патроны у встречавшихся красноармейцев, мотивируя это приказом совета, но, опознанный кем-то, выхватил шашку и проскакал по улицам за город. Поймать большевикам храброго мальчика не удалось, и он так и уехал с отобранными патронами...

Наступившую ночь я уже ночевал в доме П., причем мы с ним сделали лазейку в подполье, через которую, в случае надобности, я мог уходить далеко под дом, закрывая ее за собой досками...

На другой день утром были пышные похороны убитых партизанами при отступлении горожан. Хоронили троих. Как это ни странно, все они были зажиточными людьми: двое — торговцы хлебом, а один мясник. Желая, вероятно, выслужиться у большевиков, они при бегстве партизан, с целью задержать, хватали за поводья лошадей, и пали под ударами шашек. Наблюдая сквозь занавес окна проходившую процессию, я заметил некоторых, тоже из этого разряда людей, гарцовавших на лошадях, с винтовками за плечами. Некоторые из них принимали Дутова у себя в гостях. —

Смотри, смотри, — говорил я П., указывая на них и удивляясь: — вот разряд людей, смотрящих в глаза сильному!.. —

Чему удивляешься, — отвечал мне П., — та же сволочь, что и покойнички.. .

Часа через три после похорон, вдруг раздался продолжительный гудок на электрической станции, к которому скоро присоединился набат на всех церквях. Мимо окон метались люди, что-то крича... Вышедший на улицу П. чтобы узнать в чем дело, вернувшись, радостно закричал мне: —

Ну, Михаил, кончилось твое сидение, наступает Дутов! В городе среди большевиков паника!.. Вероятно, часа через два, партизаны возьмут город и всех освободят. ..

Сердце мое запрыгало от радости, причем я радовался не столько своему освобождению, сколько изменению в судьбе арестованных, сидящих в тюрьме.

Паника среди населения, видимо, разросталась: мимо окон то и дело проезжали розвальни, в которых, среди подушек, сваленных наскоро перин, сундуков и другого скарба, сидели мужчины, женщины и дети. Все это гнало, как сумасшедшие, лошадей в сторону Белорецка, дорога куда была свободна от наступающих с трех других сторон партизан.

П. видел у помещения совета несколько приготовленных троек лошадей для комиссаров, которые там «заседают». .. Среди удиравших я видел двух-трех из гарцовавших утром на похоронах зажиточных мещан...

ХЗІКОДИВШИЙ и припливший опять с улицы, П. приносил различные новости. Белорецкий отряд большевиков сидит в санях, чтобы ехать во свояси. и отказывается идти против наступающих. Однако, местный народ охотно разбирает винтовки и бежит на встречу наступающим... Партизаны в трех верстах и все время подвигаются вперед. У большевиков нет пулеметов... Из окна я вижу на крышах людей, следящих за боем... Вот, с постоялого двора выехало человек 10 заводских мужиков, в лаптях, верхом на лошадях в хомутах, в руках у мужиков веревки, и поскакали в сторону Белорецка. По словам П., идущие из Белорецка орудия застряли в снегу верстах в шести от города и мужики поехали их выручать, причем он не знает — ложь это большевиков для поднятия духа сопротивляющихся, или правда.

Перестрелка за городом близится и разгорается; выходя в холодный коридор парадного крыльца, я ее отчетливо слышу* Со стула, в верхнюю часть окна мне видно наступающих по степи партизан и линию сопротивляющихся. Мимо окна начинают проезжать подводы с ранеными и убитыми. Я их знаю. Хорошие люди — солдаты с фронта, пришедшие после ранения в отпуска. Не большевики. «И зачем они?» — думается мне, и в сердце закрадывается жалость к ним...

Против окна стоят человек десять мужиков. П. стоит с ними... О чем-то степенно рассуждают... Некоторые из них мне знакомы... Вернувшийся в комнату, П. сообщает, что партизаны, ввиду сопротивления, наступают медленнее, залегли, и идет перестрелка. —

Что народ говорит? — спрашиваю я у П. —

Интересно, братец, — отвечает П., — знаешь, что сказал мне старик Нефедов? (общий наш знакомый, толковый старик, хлебороб). —

Ну? — Говорит: при царе плохо было — убрали, стали управлять нами образованные — опять толков было мало. Не будет толков, по видам, и от товарищей. А вот, ото- бьем Дутова, да сами, народом, значит, по правде управляться будем... —

Да, интересно! .. А жаль народ, — вот видел знакомых раненых и убитых везли мимо окна!..

—• |Конечно, жаль!.. Что же делать — всех не пережалеешь, а ты о тех, что в тюрьме сидят, тоже думай!.. —

И о тех думаю... Ужасно все это!.. —

Ну, знаешь, если Дутова отобьют, то большевики в том меньше всех будут виноваты — отобьет народ, — говорит П. —

Да, — соглашаюсь я. — На чью только мельницу вода выльется? .. » —

Конечно, это вопрос, — задумывается П.

И нам обоим хочется, чтобы старик Нефедов оказался прав, хотя мы и не говорим о том друг другу. —

А в эти дни — вспоминаю я — тот же народ арестовывал, избивал, обыскивал... В сено штыками кололи. ...

П. пожимает плечами... И снова становится темно в душе перед «бессмысленностью и беспощадностью русского бунта» и теряется вера в лучшее будущее.

Смеркается. Перестрелка за городом то разростает- ся, то утихает. Я уговариваю П., собирающегося идти в больницу, чтобы он, если там будет много раненых, сейчас же бы шел за мной. — Все равно, что со мной будет, я туда пойду и буду помогать раненым вместе с больничным врачем... — П. уходит...

Смеркается еще больше... Пошел снег... Из склада казачьего поставщика, портного Ж., начинают выносить и накладывать на возы казачьи шинели. Я не могу понять, куда их увозят. Оказалось, что их увозили на фронт и раздавали сопротивляющимся... Мимо окна проходят люди, возвращающиеся с фронта. Они не бегут, и по жестам их я догадываюсь, что у них нет патронов...

Спускается ночь... Снег валит хлопьями... Перестрелка за городом стихает... Партизаны в город не вошли...

С этого вечера, как бы кончилась моя жизнь и нача- лось «житиехИЯравленного зверя, которое продолжалось семь недель, вплоть до моего бегства в Челябинск. Большую часть дня я проводил в подполе под домом, в полной темноте, лежа на голой земле... О чем я тогда думал? .. Кажется, ни о чем, — темнота не побуждает мозга к деятельности. Так я тупел все более и более, сам то сознавая. Всегда боявшийся крыс и мышей, я очень лениво стаскивал их у себя с груди, когда слышал, что они начинают грызть мой полушубок... Слабела воля, а с ней и сопротивляемость к внешним неприятным воздействиям. Мне трудно сейчас даже представить, что это был я. Аппетит у меня был прекрасный и, вылезая по вечерам из подпола, я прекрасно уничтожал все, чем кормили меня радушные хозяева... Вечером, как будто, оживал... Опасности, казалось, вечером было меньше и я слушал рассказы П. о событиях. Рассказы эти были ужасны, но душа притупилась к восприятию ужаса и они не производили должного впечатления. П. рассказывал, что большевики получили какие-то смутные сведения о том, что я не успел убежать и нахожусь в городе. Дня через два после отступления Дутова, они нагрянули с обыском на квартиру Ш. Хозяин уже сидел в тюрьме. Перерыли весь дом. Во время обыска на кухне, что-то зашевелилось на полатях. Большевики дали залп снизу в полати, но оттуда выскочила испуганная кошка... Потом они искали меня у военнообязанных немцев, живших в ссылке в нашем городе.

Эти рассказы волновали меня не столько за себя, сколько за судьбу П., если меня найдут у него. На что он всегда отвечал мне с своей неизменной улыбкой:

— Вот, веселенькая история, чудак человек!.. Ну, какая-же в том важность: поставят нас обоих к стенке и убьют. Только и всего!.. Или ты думаешь, что жизнь теперешняя так интересна, чтобы за нее стоило держаться? !.

Милый человек, приятно о нем вспомнить не потому, только, что я обязан ему своею жизнью, но и потому, что он один из немногих не изменял себе и, несмотря на запугивание страшным террором, не признавал демагоги- ческой политики большевиков правильной, и презирал их. Многие из моих знакомых и друзей вели себя недостойно. Не хочется вспоминать, как они обливали меня грязью перед большевиками за связь с Дутовым, рассказывая обо мне небылицы, в которых я вовсе не был повинен. И это в то время, когда семья моя оставалась в городе почти-что в качестве заложников. А иные падали морально еще ниже, выслуживаясь перед новой властью. Так, например, припоминается г. О-кий, бывший председатель съезда мировых судей и председатель воинского присутствия, монархист по убеждению. Этот был откровеннее других и поступил к большевикам на почетную должность заведывания... трупами казненных. И не потому, вероятно, что для него не нашлось бы у них другого дела...

Были и такие, которые не пошли ни на какие компромиссы с большевиками. Они обрызгали своей кровью, ставшую теперь исторической, «стенку» болыневицкого правосудия.

Весенний разлив реки Урала не позволил когда-то Пугачеву взять наш город, называвшийся тогда Верх- Яицкой крепостью. А при большевиках, начавших гражданскую войну в России, этот уездный город, насчитывающий до революции до 20 тысяч жителей, превратился в заштатный городок с семью тысячами обывателей. Зато оказалась набитой до отказа социалистами, присланными со всех концов России, и тем ставшая теперь знаменитой Верхне-Уральская тюрьма:

Итак, отбив Дутова, большевики лихорадочно готовились к новому его наступлению. Арестованные ими «буржуазные элементы» были выгнаны из тюрьмы за город на «трудовую повинность» — копать окопы. По целым дням они рыли там мерзлую землю, понукаемые прикладами наблюдавших за работами красноармейцев.

В это время случился маленький эпизод: приехавший прапорщик, выбранный в председатели совета и командующий фронтом, бежал, захватив с собой кассу и дутов- скую даму, охотно или не Щко-фо последовавшую за этим новым героем.

Но, поприжав еще раз буржуазию, большевики денег нашли, и к этому времени из Уфы приехал с новым отрядом партийный большевик Кадомцев. По приезде он выпустил широковещательную прокламацию о том, что он прямо прибыл с корниловского фронта, где он на голову разбил Корнилова (врал, — в то время Корнилов был еще жив, это было в марте 1918-го года) и приказывал казакам доставить Дутова живым или мертвым, обещая амнистию, в противном случае предупреждал, что пощады от него не будет. Однако, Дутова к нему не привозили, ни живого, ни мертвого. Устав ждать, Кадомцев повел свой отряд, пополненный мобилизованными в нашем городе людьми, при двух орудиях, против Дутова. Дутов занимал в то время поселок Кассельский, в 20-ти верстах от города. Подъехав на рассвете к поселку, Кадомцев обстрелял его из орудий, рассыпал отряд цепью и повел наступление. . .

Уже артиллерийский обстрел показал Дутову, с каким противником он имеет дело: ни один снаряд не попал в поселок, и часто шрапнель рвалась у дула орудия.

Подпустив их на близкое расстояние, партизаны и казаки открыли огонь... Услышав перестрелку, окрестные хуторяне выехали верхами на горы, посмотреть, что делается. Наступающие приняли этих зрителей за обошедших их партизан. Кто-то крикнул: «Обошли!» — и вое побежали назад. Сколько Кадомцев на них ни кричал, остановить их не мог, и сам, на раненой лошади, с простреленной в двух местах шинелью, должен был удирать вслед за своими неопытными в правильных сражениях «боевиками». Партизаны преследовали их до города, отбили и орудия, но увезти к себе не смогли, не имея упряжек. Отряд Кадомцева, потеряв много убитых и раненых, вернулся в панике в город. Партизаны в город не вошли. Через несколько дней стало известно, что отряд Дутова ушел в степь в сторону Тургая...

Потом прибыл большевик Блюхер со своим отрядом и отправился догонять Дутова. Догнав .его, он так же потерпел поражение, повернул обратно и, сжигая попутно станицы помогавших Дутову казаков, прошел к железной дороге. Отряд Дутова ушел благополучно в тургай- ские степи, где и оставался, живя в киргизских кошах, вплоть до чешского выступления. После Дутов вернулся и за^ял г. Оренбург. Брат мой погиб во время этого' похода.

Возвратившись из неудачного похода на Дутова, Кадомцев еще оставался некоторое время в городе, вымещая свою злобу за неудачу па ни в чем неповинных горожанах. За это время было много расстреляно бывших казачьих офицеров из тех, что не пошли за Дутовым, и за то только, что они бывшие офицеры. Был расстрелян начальник тюрьмы Цурюпа. Ему Кадомцев поставил в вину, что в его присутствии Гончаренко выпорол приставника тюрьмы. Между тем Цурюпа уже имел «заслуги» перед новой властью — он первый предупредил большевиков, увидав из верхнего этажа высокой тюрьмы за городом наступающих на город партизан Дутова. Расстреливались пачками казаки и другие мало известные горожане, вроде упомянутого пимократа Чепелева, по доносам и незначительным поводам. У Кадомцева был даже свой палач — здоровенный Молодой татарин, мастерски отрубавший головы шашкой... Казнено было человек сто. Казалось, что конца не будет этой вакханалии смерти...

И вот, нужно сказать к чести народа, что он «не без- молствовал», а, собравшись на площади на митинг, в количестве до четырех тысяч человек, под председательством солдата фронтовика Сивкова, вынес единогласно постановление о прекращении террора. Это постановление па другой день, отпечатанное, появилось расклеенным по всему городу. Правда, по приказу совета, оно срывалось в тот же день и заменялось новым, начинавшимся словами: «Гидра контр-революции поднимает голову.... и т. д.,... а потому совет, броневая и пулеметная команда и боевики, стоя на защите советской власти, постановили террор продолжать, как единственное радикальное средство борьбы с контр-революционными элементами»...

Но все же Кадомцев с своими «боевиками» ушел в Уфу. (Там он погиб' впоследствии, брошенный своими, обозленными на него, «боевиками» в реку Белую. Мне рассказывал потом очевидец этого события, как тонущий Кадомцев кричал «боевикам»: «Товарищи, спасите, со мной полмиллиона денег... Все вам отдам»... — «Тони, собака, и с деньгами», кричали ему в ответ его «боевики», и ни один из них не бросился в воду, чтобы помочь ему). После ухода Кадомцева террор не прекратился, однако потерял характер массового и снова вспыхнул только после чешского выступления.

Незадолго до прихода в наш город Кадомцева, была объявлена мобилизация лошадей. П., поведший свою лошадь на сборный пункт, долго, до позднего вечера, не приходил домой, вызвав у нас с его женой даже подозрение об его аресте. Мы сильно расстроили себе нервы, строя различные предположения о том, что нам теперь без него делать. И, когда он, наконец, пришел часу в 12-м ночи, приведя с собой лошадь, то жена бросилась с плачем к нему на шею, а я, расстроенный не меньше ее, выразил свою радость тем, что закатил ему такую оплеуху, что он едва устоял на ногах. Изумленный П. схватился за щеку и смотрел на меня, как на сумасшедшего... Наконец, он понял, в чем дело, и наше состояние... Оказывается, он был у меня в доме и прекрасно поужинал. Случилось это обстоятельство следующим образом. Мобилизация происходила на площади, недалеко от нашего дома. Производивший мобилизацию, один из Кашириных, на клочке бумаги написал моей жене, чтобы к вечеру у нас был готов ужин на 20 персон. Шутки плохи... Бросились за провизией и аккуратно, к указанному Кашириным часу, живший у нас повар немец, приготовил прекрасный ужин... Пожаловали гости... Большая часть их, оробевшая от хорошей обстановки, извинялась за свои грязные ноги, в смущении вытирала их о ковры. Обрадованная гостям хозяйка приглашает их садиться в своей гостиной подождать, пока начнут подавать. Гости рассаживаются, кто на кончик кресла, а кто и как следует — поглубже... Начинается салонный разговор. Сначала о погоде: —

Язвило бы ее, и холодно же сегодня, — говорит один, и замирает под взглядом Каширина...

Хозяйка в смущении бежит на кухню... Гости мнутся, некоторые начинают качаться на пружинах мягкой мебели, наивно оглядываясь и испытывая удовольствие.

Наконец, подали ужин и разговор за ним перешел на тему о последних событиях. Один из Кашириных доказывает, что народ опередил революцию и ее вождей, и что вчера было теорией кабинетных умов—сегодня уже претворено народом в старую действительность... Один из товарищей рассказывает моей жене, как он вчера убил родного дядю за то, что тот с ним не был согласен во взглядах на вещи, и убьет, де, каждого буржуя, потому они тоже не соглашаются...

Веселый ужин прервался неожиданным приходом «коменданта» города, Константинова, с вооруженными красноармейцами. —

Это что за безобразие? — закричал «комендант». — На каком основании вы здесь бражничаете? .. Что же это такое? .. Все, значит, по старому — одни службу на морозе несут, а другие бражничают!.. Разойтись!!.

Гости, не исключая и бр. Кашириных, быстро ретировались. Не унывал только наш П.: —

Да вы бы чайку с морозцу выпили, товарищ Константинов... Право... Налить вам стаканчик? — спрашивал он, стоя у самовара...

Но «комендант», покосившись на стоявших в столовой красноармейцев с винтовками, не удостоил П. ответом. Разогнавши всех, Константинов ушел и увел с собой красноармейцев.

Причина этого посещения такова. В другом нашем доме, стоявшем во дворе, выселив из него квартирантов в нашу квартиру, стояли красноармейцы. Когда они увидели приготовление к ужину через окно кухни, то стали приходить на кухню и просить у повара то того, то дру- гого. Но немец закричал: «Пош^ль, грязный мужик, эта будут кушать ваш новый гаспада ». — Красноармейцы пожаловались Константинову и он принял свои меры. Кстати будет дать, характеристику этого Константинова, как типичного персонажа большевицкой революции, этого новоиспеченного большевика, и некоторых других «деятелей» того времени.

<< | >>
Источник: Коллектив авторов. Гражданская война на Волге в 1918 г.. 1930

Еще по теме (ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ОБЫВАТЕЛЯ):

  1. ВОСПОМИНАНИЯ РОДНЫХ И ДРУЗЕЙ
  2. Воспоминания и статьи А В ТО Б И О ГРАФИН ЕСКОГОХАРАКТЕРА 
  3. 17 Воспоминания
  4. ВОСПОМИНАНИЯ И ЗАПИСИ
  5. Воспоминания Екатерины II
  6. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ Н. Н. КРОШКОКЕЙТ
  7. ВОСПОМИНАНИЯ И ОТЗЫВЫ СОВРЕМЕННИКОВ О ГЕЛЬВЕЦИИ
  8. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ П. А. БУРЫШКИНА «МОСКВА КУПЕЧЕСКАЯ»
  9. ПИСЬМА ДОКУМЕНТЫ ВОСПОМИНАНИЯ БИБЛИОГРАФИЯ
  10. А.В.Телюк. АМУРСКИЕ КАЗАКИ. Материалы, документы, свидетельства, воспоминания., 2008
  11. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА АНГЛИИ У. ЧЕРЧИЛЛЯ
  12. Справедливость в школьной жизни (по материалам, заимствованным из автобиографий, воспоминаний, жизнеописаний и т. п. источников)
  13. РАСКАЯНИЕ КОМСОМОЛЬЦА-ЕЗБОЖНИКАИз воспоминаний княгини Н. В. Урусовой