<<

ИВАНОВ

Припоминается еще один типичный представитель пережитого десять лет тому назад момента — военный комиссар Иванов. Солдат с фронта, каменщик по профессии. Молодой,-высокий, худой, туберкулезный человек.
Образование — приходское училище. Вернувшись в го- род после восстания против Дутова, он быянфн'чен советом на пост военного комиссара. Оделся во френч, га- лифэ, высокие сапоги и в офицерское пальто с мерлушковым воротником. Ходил всегда с портфелем под мышкой. Один из самых авторитетных представителей в совете, он был сторонником беспощадного террора. Озверевший человек, но не без своеобразного благодушия. Как то совет вызвал, в числе прочих, мою жену для взноса контрибуции. Увидя ее там, Иванов обрушился с сетованиями на меня: —

А ваш то, мерзавец, ушел с Дутовым? А мы на него надеялись, что он с нами будет работать! Нет, теперь уж, если попадется, ему не будет от нас пощады, как народному изменнику: собственными руками задушу, подлеца!

И сейчас же иронически благодушно, увидя вдову полковника, Петрову: —

А, Петриха пришла, денежки-то принесла? .. А, помнишь, как я у тебя фундамент клал? А вот, видишь, теперь новую Россию строим.. . —

Помню, батюшка, помню!.. —

Я тебе не батюшка, а товарищ! — обрывает он Петрову. —

Ну, какой же вы мне, старухе, товарищ, — не сдается та... — А что касается фундамента, действительно, вы сложили его на славу: ни один кирпич до сих пор не выпал... Ну, уж о России то я не знаю, не моего бабьего ума это дело!.. —

То-то, не твоего!.. Давай, давай денежки то сюда! —

Берите, берите, ваша теперь воля, на постройку своих то ведь не припасли! —

Ну, знаешь, много то не разговаривай!.. —

Молчу, молчу, батюшка!..

По приказу Иванова, арестованных «буржуев» пригоняли из тюрьмы в город, очищать улицы от снега и навоза. Он всегда сам наблюдал за этими работами и, повиди- мому, в его представлении, они имели, или должны были иметь, воспитательное значение.

Однажды, шедшие мимо простые женщины начали смеяться и кричать работавшим: — Что, толігіп^ьіе, vifnW заНяІяи в работуЯ. Мети чище, купец! — и пр.

Иванов, є закушенной от бешенства губой, бросился на баб с нагайкой и закричал: —

Марш отсюда к чертовой матери, шлюхи! Эти люди, может, в первый раз в жизни делают честную работу, нашу работу, которую мы всю свою жизнь делаем, а теперь смеяться, значит, над собой будем? !.

Одно упустил Иванов из виду, во-первых, то, что люди, которых он поставил на черную работу, в большинстве сами вышли из простого народа и, следовательно, та метла, или та лопата, какие он совал им в руки, не была для них ни новинкой, ни оскорблением, а, во-вторых, не знаю, насколько был прав известный психиатр Чиж, но он часто говаривал на своих лекциях: «В наш век, если человек к своим 50-ти годам не богат — это значит, что он не умен».. .

Если согласиться с проф. Чижом, тогда только в его сентенции и будет заключаться вся вина подобной «буржуазии» перед «пролетариатом» типа Иванова.

После ухода в тургайские степи Дутова, Иванов был во главе карательного отряда, который расправлялся с беззащитными казачьими станицами, помогавшими Дутову. Приехав оттуда со славой лихого командира, он поселился на главной улице, реквизировав себе комнату, которую обставил по спартански.

Зайдя как-то к нам и увидя комнаты, занимаемые Горабурдой, сказал:

Что же это за безобразие? Значит, один буржуй

убежал, а вместо него другой поселился? ..

Его побаивались и сами его товарищи.

Когда ему хотелось повеселиться, он шел в клуб. -Если там мало было народу, он писал и рассылал такие, например, записки:

«Товарищам барышням Ш. приказываю явиться в клуб для танцовальной повинности. Военком Иванов».

Отец «товарищей» барышень Ш. сидел в тюрьме, и барышни Ш. шли Ядолжны был! танцовать с военкомом, у которого в руках была жизнь их отца.

Сделавшись противником «опиума для народа» — религии, Иванов на Пасху отправился в тюрьму, где разогнал родственников арестованных, принесших с собой куличи и пасхи.

Приношения отобрал и разбросал собакам. Велел вывести во двор одного из арестованных, владельца небольшого кожевенного завода, Зиновьева, воспитавшего двух сестер его, Иванова, и собственноручно убил того из револьвера. — «А я «похристосовался» сегодня с Зиновьевым», — говорил он, приехав из тюрьмы. Все это он проделал совершенно трезвый — он берег свое слабое здоровье и ничего не пил спиртного.

Празднование 1-го мая 1918-го года наши комиссары обставили особенно помпезно. За красными флагами ехала кавалерия, шли броневые автомобили. Громыхали орудия, двигалась пехота. За ними шли дети из гимназий и других школ, в сопровождении бледных учителей. Дальше шел народ. Играла музыка. Иванов верхом гарцевал во главе процессии. За городом митинг... Речи... И, наконец, салют из всех родов огнестрельного оружия. Несколько горожан, стоявших поодаль, упали убитыми и ранеными, так как красноармейцы, стрелявшие вверх, забыли, вероятно, что пули падают обратно. Но это не испортило праздника. Сам Иванов ложится за пулемет и выпускает ленту, целясь куда то в степь... —

А вы бы, товарищ Иванов, по голубям, вон, пустили, — показывает на сидящих голубей, случившийся1 около него наш вездесущий П., — интересно, попадете, или нет?.. —

Что вы, обалдели, что ли? — отвечал ему Иванов. — Стану я стрелять по невинной птице?!. Становитесь вот вы. на их место — по вас с удовольствием... —

Нет, веселенькая история, эти большевики, Михаил, а? — рассказывал мне, пришедший с этого торжества, П.

Однако, туберкулез делал свое дело, и однажды у Иванова открылось горловое кровотечение. После оста- новкн кровотечения/перевеїли за 12 верст из города в реквизированное советом имение богатого купца Г., где был прекрасный дом с огромным садом. Как-то Иванов спросил, обязанного ежедневно ездить к нему, врача, — как, де, его, больного, положение, и просил того не стесняться, так как смерти, де, он не боится и привык ей смотреть в глаза. Доктор ответил, что положение серьезно, но, во всяком случае, принимая во внимание и т.

д., можно надеяться... —

Так вот, старайтесь, — заговорил больной, — как нибудь, уж помогайте, а то всЖкое лезет в голову... Я вот, вчера завещание даже написал... —

Ну, что вы?!. Умирать вам еще рановато! —

Нет, да я так, на всякий случай!.. Вас, доктор, я там тоже не забыл... —

Меня? —

Да, и вас тоже! Пишу там, чтобы вас расстреляли за то, что вы меня не вылечили!.. Так вот, лечите, а то еще уморите меня нарочно!..

Однако, все кончилось благополучно, — он поправился.

После выступления чехов, Иванов повел свой отряд на них к железной дороге. Но далеко идти ему не пришлось, так как начали восставать казаки, и в одной из станиц был убит матрос Тяжельников, тоже комиссар и его близкий товарищ. Иванов повернул обратно, послав предварительно телеграмму в Верхне-Уральск следующего содержания:

«Погиб в борьбе с чешской контр-революцией товарищ Тяжельников. Везу его мертвое тело. Приказываю отправить на лоно Авраамово 20 арестованных при тюрьме буржуев, как панихиду по павшему бойцу. Военком Иванов».

В совете «слушали и постановили»...

Приказ был выполнен в точности: 20 человек, среди них и моего отца, посадили связанных в телеги, увезли за 17 верст от города в горы, и расстреляли. После тех невероятных по своей бессмысленности издевательств и фи- ^іческих мучений, кжим рій подвергались в течеїШе"^- месячного пребывания в тюрьме, думаю, что смерть им была желанной освободительницей...

Мертвых раздели, поделили между палачами их одежду и забросали кое-как трупы землей. Иванов привез «мертвое тело» Тяжельникова, которое торжественно похоронили в... церковной ограде собора в городе.

При занятии нашего города казаками атамана Анненкова и восставшими местными казаками, Иванов, вместе с другими, отступил в Белорецк. Там у него снова пошла кровь горлом и его положили в заводскую больницу. Казаки, не встречая сопротивления, быстро двигались впе-' рад. Одним ранним утром они показались у Белорецка.

Во время тревоги, Иванов вскочил с кровати и, в смертельном страхе, заметался по больнице. Выбежав в больничный сад, он бросился прятаться в кустах... Но кровь хлынула у него горлом... он упал, хрипя, на садовую дорожку... И в этот момент промелькнула ли у него мысль о «лоне Авраамовом»? ..

Другие «деятели» того времени так называемого военного коммунизма, лучше сказать, «пугачевщины», были подобны описанным, и не стоят отдельного упоминания. Каширины комиссарами в совете не состояли и вообще в нем не было ни одного интеллигента, или настоящего социалиста, и прибавлю для тех, кто полагает, что в России зверствуют только евреи, — ни одного еврея.

Пока происходили описанные события, в большей или меньшей мере зависящие от описанных лиц и обстоятельств, наступала седьмая неделя моего вынужденного пребывания у П. Вечно оно продолжаться не могло, и приходилось вплотную задумываться о дальнейшей моей судьбе. До сих пор мне везло, но было ясно, что испытывать судьбу дальше было бы неразумно. Оба мы с П. прекрасно это понимали и усиленно искали выхода.

Выход был единственный и давно, собственно, решенный, — нужно было уезжать из города и уезжать подальше. Но исполнение этого исчезновения не являлось простым делом, и приходилось думать и думать, как привести его к благополучному концу. Нам приходилось надеяться только на себя и на помощь самых близких людей.

Я категорически отказался от предложения П., желавшего на своей лошади отвезти меня за 150 верст к железной дороге. Какое право имел я рисковать и его головой, если бы мы попались? Довериться другому лицу не было возможности, да это не меняло бы дела с ответственностью.

Но и тут судьба мне благоприятствовала. Мои лошади были реквизированы, и вот, одна из них, самая лучшая, захромала на службе у большевиков. Они поставили ее в лазарет, а потом разрешили даже взять ее домой к нам, как безнадежно больную. Однако, болезнь ее оказалась пустячной, она дома скоро поправилась, и теперь, по моим указаниям, ее усиленно кормили и наезжали.

Наконец, она была доведена до такого состояния, что на нее было возможно вполне положиться.

Большевики, чувствуя себя в полной безопасности, уже не были так бдительны, как прежде. П. несколько ночей ходил по улицам и хорошо изучил время ночных объездов конной милиции.

Сын мой, 14-летний реалист, наезжая лошадь, говорил жившему у нас комиссару Горабурде, что .ездит на хутор к товарищу, где они собираются сеять овес...

Тихим весенним вечером, 12-го мая, сын приехал за мной во двор П. Я ждал его, переодетый в мужицкий костюм. За семь недель я ни разу не брился, и теперь, покрасив отросшую бороду и волосы, превратился в брюнета. .. Стемнело... Я обнимаю в последний раз супругов П., сажусь на козлы и беру в руки возжи. Душа моя спокойна и мысли отчетливо ясны ..

— Взял ли ты револьвер? — спрашивает меня П.

Нет, — говорю я, — если судьба решит отдать

меня в их руки, я не хочу убивать...

П. пожимает мне руку, и отворяет ворота. — Прощай, — шепчу я ему, выезжая на уЖцу, и слышу^его ответное: «счастливо»!..

Я видел почти все большие .города Европы и Северной Америки, но никогда улицы их не казались мне такими длинными и площади так бесконечно широкими, какими представились они, пустынные, мне в нашем городе в этот вечер.. .

Путь мой лежал через площадь, где стоял мой дом. Боясь, чтобы лошадь не потянула к дому, я нарочно сделал крюк, и выехал на площадь с другого угла. Здесь произошла встреча, которая могла стать роковой. Мне пересек путь верховой милиционер, который, увидев, что кто- то едет, остановился и стал смотреть в мою сторону. — «Что делать?» — мелькнуло в голове.

Я не спеша, повернул лошадь к больнице и остановился. Милиционер не двигался. . — Если он поедет в нашу сторону, я уйду за угол, а ты ему что-нибудь выдумай, — говорю я поспешно, сидящему сзади, сыну. Но милиционер, повидимому, успокоенный моей неторопливостью, тронул лошадь и поехал своей дорогой. Дав ему уехать с площади, я завернул за угол и пустил лошадь во всю. Через несколько минут мы были уже за городом..

Я имел намерение выехать на одну из станций Сама- ро-Златоустовской железной дороги и решил ехать так называемым башкирским трактом, который шел в Уральских горах. По нему, с проведением шоссейной дороги, мало теперь ездили, а когда-то он был знаменитым на южном Урале и поэтическое описание его ни один раз встречается у Мамина-Сибиряка...

Дорога шла мимо тюрьмы; при виде ее сердце мое сжалось за участь сидевшего в ней отца и я почувствовал, что ему не выйти из нее живым.

Лошадь неслась, нетерпеливо подергивая головой, прося еще ходу. Свежий ветер дул мне в лицо. Звезды мерцали. В поле горели костры. Рассвет застал нас в горах, уже верстах в 30-ти от города. Мы ехали у подножия западного склона Уральского хребта. Вставало солнце и длинная тень от гор бежЬдо по долине .. Впереди, налево от нас, блестела своей снеговой шапкой гора Иремель. Перед ней толпились синие горы и убегали в безконечную даль синими цепями... Какой простор после душного подполья!..

Дав вздохнуть лошади часа два, и напившись чаю у сторожа башкира, на забытом прииске, поехали дальше. После полудня, лошадь, отбив ноги на твердом, кремнистом тракте, начала хромать. Но мы были уже почти у цели и въехали в большое село...

Итак, выехав из города в 11 ч. вечера, в 2 часа дня я остановился у ворот знакомого дома в этом селе. Лошадь пробежала за это время сто с лишним верст, блестяще оправдав возлагавшиеся на нее надежды...

Сын с лошадью здесь остался, чтобы ехать обратно, а я переночевав в этом селе и из мужика превратившись в полуинтеллигентного приказчика, на нанятых лошадях поехал на станцию железной дороги, находившуюся в 50-ти верстах.

Возница мой, оказавшийся очень разговорчивым человеком, сначала испытывал меня разными казуистическими вопросами. Наконец, решив, что я, повидимому, не большевик, разразился бранью на представителей новой власти. Я слушал его и жадно смотрел на широкий горизонт, на нежно зеленеющую травку, на распускающиеся почки берез, на жаворонков, поющих в голубом небе. У самой дороги, не обращая на нас никакого внимания, дрались два зайца. Они, тяжело дыша, наскакивали друг на друга и царапались передними лапками. Мордочки их, покрытые кровью, были очень комичны. Сколько мой возница ни кричал на них и ни ухал, они, покосившись на нас, продолжали драку и не убегали.

— От, большевики, ну, чистые большевики, — неодобрительно сплюнул возница и тронул лошадей.

Приехав в местечко у железнодорожной станции, я прожил в нем два дня и 17-го мая сел в поезд, шедший в Челябинск.

Ехал я в третьем классе, одетый под мастерового, слушал, что р>ворят кругом и молчал. Некоторые пассажиры говорили, что едут из Нижегородской губернии искать работу, бранили большевиков, занявших фабрики, работа на которых остановилась. На станциях, смотря в открытое окно, я видел бравых солдат, стоявших и ходивших на платформе. На фуражках у них, вместо кокарды, была красно-белая ленточка. Прислушиваясь к их языку и не понимая его, я решил, что они были латышами.

Только, приехав вечером в Челябинск, я узнал, что это чехи, которые в этот день выступили против Челябинского совета, арестовавшего нескольких чешских солдат по поводу так называемого «мадьярского» инцидента.

В этот вечер я много говорил с чешскими солдатами на вокзале. Узнал, что чехи едут во Владивосток, чтобы оттуда ехать на французский фронт и решил поступить добровольцем в чешскую армию.

Когда, через десять дней, было другое восстание чехов против большевиков, по всей железнодорожной линии, занимаемой их эшелонами, я был уже легионером.

Подробности, как я вступил в чехословацкие легионы и что я пережил с ними в Сибири, составляют отдельную главу моих воспоминаний.

Этот очерк я закончу описанием своей последней встречи с атаманом Дутовым.

В конце лета 1918-го года, Дутов, проезжая через Челябинск к Сибирскому Правительству в Омск и, узнав от представлявшихся ему чехов, что я служу у них в армии, вызвал меня по телефону к себе в поезд. Я пришел на вокзал с близкого к нему переселенческого пункта, где помещался чехословацкий госпиталь. Мне пришлось проталкиваться через массу народа, стоявшего на платформе и глазевшего на поезд Дутова... Я вошел в вагон и увидел Дутова, диктовавшего что- то своему адъютанту, также мне знакомому. Гладко выбритый, Дутов был одет в синюю рубашку с полковничьими погонами, подпоясанную ремнем. На груди у ворота — петличк^Исиней и георгиевской ленточіи, присвоенная, по его приказу, всем участникам похода.

Мы обнялись... После первых восклицаний, заговорили о прошлом. Он рассказал мне о своем походе и о том, как трудно им пришлось обходиться без врача, особенно с ранеными. Как он, за неимением перевязочного материала, рвал свои рубашки и сам перевязывал раненых, и обиженным тоном заметил, что нехорошо, де, я поступил, не приехав к нему тогда от старика Танаева. Я вкратце рассказал ему о том, как мне пришлось пожалеть, что я к нему не приехал, и тоже попенял ему на то, почему он не взял города хотя бы для того, чтобы спасти арестованных из тюрьмы: ведь, большинство из них заплатило своими головами за то только, что принимали его у себя. На это Дутов мне сказал какую-то резкость. Я удивленно поднял на него глаза и замолчал. Адъютант вышел. Дутов несколько раз прошелся по салону, и вдруг круто обернувшись, подошел ко мне с протянутой рукой: —

Извините меня за резкость!. Давайте мириться, и кто старое помянет, тому глаз вон! Не думайте про меня, что я неблагодарный человек!

И он сделал, очень польстившее мне, предложение занять высокий санитарный пост в его вновь формировавшейся армии. Поблагодарив его, я отказался, однако, мотивируя тем, что, поступив добровольно к чехам, не считаю теперь для себя возможным уйти от них. —

Вольному воля, спасенному рай! Была бы .честь предложена, — обиделся на меня Дутов.

Мы вышли с ним в корридор из салона. Там стояли офицеры, представлявшиеся Дутову, и лица, едущие с ним в Омск. Я подошел к последним. Отпустив офицеров, Дутов обернулся в нашу сторону: —

Ну, так как, изменник? — засмеялся он, подходя ко мне. —

Совсем не изменник, Александр Ильич, и обещаю вам, что весь буду в вашем распоряжении, если удастся то, о чем теперь все говорят, то-есть сделать новый фронт против немцев, хотя бы на Волге! —

И сделаем! —

А вот те недоразумения, уакие происходят сейчас между Самарским и Сибирским правительствами, заставляют меня сомневаться в такой возможности!.. —

Э, батенька, да вы предсказаниями занимаетесь? Ну, увидим, что будет, а я твердо верю в наш успех!.. —

Всем сердцем желаю, А. И., чтобы вы оказались правы! —

Ну, прощайте, М. П., не поминайте лихом, пора ехать дальше, и так задержался здесь мой поезд! . —

Дядя! — закричал он в окно пробегавшему мимо уряднику из его охраны: — скажи, чтобы «крутил Гаврила». .. Едем дальше!

Народ засмеялся...

Расстались мы холоднее, чем встретились. Я вышел из вагона на платформу. Поезд двинулся. Дутов козырнул мне, улыбнувшись, из окна вагона. Народъ закричал «ура» и замахал шапками...

В другом окне мелькнула женская головка гимназистки из нашего города...

В корридоре вагона, заметя мой удивленный взгляд на нее, адъютант Дутова, улучив минуту, шепнул мне в ухо: —

Походная краля-с!..

М. Полосин

<< |
Источник: Коллектив авторов. Гражданская война на Волге в 1918 г.. 1930

Еще по теме ИВАНОВ:

  1. Иванова Г. М.. История ГУЛАГа, 1918 — 1958: социально-экономический и политико-правовой аспекты / Г.М. Иванова; Ин-т рос. истории РАН. - М: Наука,2006. - 438 с., 2006
  2. Ю. И. Иванов. Православие, 2008
  3. Иванов день, Ехать на воды.
  4. ИВАНОВ-РИНОВ Павел Павлович (26.07.1869-?)
  5. Виктор Александрович Барановский, Юрий Николаевич Иванов. ИУДАИЗМ, 2008
  6. Иванов О.А.. Екатерина II и Петр III. История трагического конфликта, 2007
  7. Г. И. Иванов ТРИЗ ПОЛУЧАЕТ «ПЯТЕРКУ»
  8. М. Я. Волков ИЗ ИСТОРИИ СЕЛА ИВАНОВА НАЧАЛА XVIII в.
  9. Иванова Екатерина Ивановна (материал предоставлен Фарафоновой И. П.)
  10. Иванов С.В. Синдром раздраженной толстой кишки Введение
  11. В.Н. АБЕЛЕНЦЕВ Р.С. ИВАНОВ И ЕГО «КРАТКАЯ ИСТОРИЯ АМУРСКОГО КАЗАЧЬЕГО ВОЙСКА»
  12. 1.1.12. Определение жизненных ценностей личности (Must-тест) (П. Н. Иванов, Е. Ф. Колобова)