>>

МОСКВА НА РУБЕЖЕ ВЕКОВ: ВЗБУНТОВАВШАЯСЯ «ЭТНИЧНОСТЬ»

Распад огромной державы. Экономический коллапс на всем постсоветском пространстве. Обнищание одних и неуемные амбиции других. Ставшие в одночасье суверенными, центральноазиатские и закавказские государства быстро возвращаются к почти феодальным отношениям.
Политические кризисы и циничная мобилизация «этнично- сти». Как следствие - кровавые конфликты, по неведению или сознательно интерпретируемые в качестве «межэтнических». Потоки беженцев... Не многим лучше, а зачастую и хуже, ситуация на российском Северном Кавказе. Бунт «этнических» элит, фетиш суверенизации, русофобия. Деструктивная активность западных спецслужб и анти- российские проповеди эмиссаров из восточных стран. Исламский ренессанс. Целое поколение, не видевшее ничего, кроме войны и насилия. Безработица... Гастарбайтеры устремляются в Россию: это единственная возможность спастись от голода и прокормить близких. Мигранты, не имеющие никакой профессиональной подготовки и плохо владеющие русским языком, готовы подряжаться на любую работу. Наиболее удачливые занимаются торговлей на многочисленных оптовых рынках и ярмарках. Менее успешные строят дома, дороги, метут улицы. Или сбиваются в стаи и начинают грабить, убивать, насиловать ... Москва в силу ряда причин становится островком относительного благополучия в обнищавшей России. Здесь, в столичном мегаполисе, концентрируются деньги и власть. Здесь легче найти работу, легче затеряться, легче выжить. Столица притягивает к себе и тех, кто готов работать от зари до зари за мизерную зарплату, и авантюристов, томимых жаждой легких денег, и криминальных тузов, и мелких жуликов... Город быстро меняет свой культурный облик. Более полутора миллионов (по большей части нелегальных) мигрантов из суверенных ныне государств Центральной Азии и Закавказья, из «нацио- нальных республик» российского Северного Кавказа обладают иным, нежели коренные москвичи, фенотипом и потому бросаются в глаза московским обывателям.
Иная, непривычная речь, иные стереотипы поведения, иные «структуры повседневности» пугают их и порождают отторжение «чужого». Пресловутые московские рынки, все больше напоминающие бакинские базары, криминальные сводки, главными фигурантами которых становятся «этнические преступные группировки»... Все это порождает слухи и фобии, подогреваемые и насаждаемые желтой прессой. Недобросовестные журналисты провоцируют антикавказские настроения, публикуя ангажированные статьи под кричащими заголовками - «Покорение Кавказом» ... На этой почве, как грибы после дождя, растут всевозможные националистические партии-эфемериды, ратующие за «этническую чистоту» населения российских городов. Особый колорит политической ситуации в столице придают их скандальные лидеры, поднявшие знамя борьбы за «русскую идею». Подростки из «спальных» районов и подмосковных пригородов, не умея толково объяснить социальную несправедливость, обрушивают свою досаду и злость на мигрантов. В хронике происшествий все чаще появляется информация о зверских расправах бритоголовых над людьми «с неславянской внешностью». Наконец, известная часть коренных москвичей, представляющая культурно отличительные меньшинства, в условиях постсоветского «самоопределения наций» потребовала предоставить им возможность реализации своих языковых, культурных и религиозных идентичностей. В девяностые годы прошлого столетия быстро росло число всевозможных «национально-культурных автономий» и «этнокультурных обществ». Их лидеры (чаще всего представлявшие лишь узкий круг единомышленников и друзей) объявляют себя выразителями интересов «своего народа»... Однако их «культурное самоопределение», как правило, не идет дальше требований предоставить им помещения под офис, снабдить оный оргтехникой, а также выделить бюджетные средства на проведение фольклорных концертов, «национальных праздников» и проч. Московские власти оказались совершенно не готовы к принципиально новой «этноконтактной ситуации» и поначалу были дезориентированы. Чиновники Правительства Москвы, работавшие по «национальному ведомству», все без исключения происходили из эпохи «советского интернационализма» и не имели навыков управленческой работы в условиях «мобилизации этничности».
Девяностые годы прошлого века и первые годы века нынешнего стали вре менем поиска адекватных новым реалиям управленческих практик. Обо всем этом предлагаемая вниманию читателя книга. Несколько слов о структуре книги В первой части работы содержится информация об «этническом» составе населения мегаполиса, о специфике институциализа- ции «этничности» и попытках городских властей оптимизировать «этнические процессы» в 90-е годы прошлого столетия. Первая глава первой части книги посвящена рассмотрению динамики «этнокультурного» и языкового состава населения Москвы с той поры, когда появились первые летописные свидетельства о присутствии «инородцев» в городе, и по нынешний день. При этом акцент сделан на результатах Всероссийской переписи населения 2002 г. Во второй главе первой части читатель найдет информацию о том, каким образом складывалось взаимодействие власти и «этничности» в Москве в годы так называемой перестройки и позже - в последнее десятилетие прошлого века, в годы президентского правления Б. Ельцина. В этой главе речь идет о том, как формировалась и овладевала умами известной части московских жителей идеология «национального возрождения», каким образом происходила инсти- туциализация «этничности» в Москве, как московские власти пытались адаптироваться к новой «этносоциальной» ситуации и стремились сформулировать адекватную этой ситуации «этническую» политику, о том, как складывались в эти годы отношения чиновников, ответственных за реализацию этой политики, и «этнических» антрепренеров, возглавивших всякого рода «этнокультурные» общества в столице. Эта глава представляет собой своего рода смысловую интродукцию ко второй части книги, к той проблематике, которая и стала главным объектом исследовательского интереса автора. Вторая часть книги посвящена различным аспектам проблемы регулирования «этнических» процессов в столичном мегаполисе в «период укрепления российского государства», то есть в те годы, когда В. Путин обуздал суверенизаторские амбиции этнополитиче- ских элит «национальных республик» и остановил процесс распада страны. Националистическая риторика, закамуфлированная под идеи «национального возрождения» меньшинств, постепенно перестала быть респектабельной и исчезла из политического дискурса и в Центре, и в провинции. Маятник качнулся в другую сторону: на смену затухающему национализму представителей «этнических меньшинств» пришла ксенофобия представителей доминирующей в России русскоязычной культурной общности. Взаимодействие власти и «этничности» в столичном мегаполисе в начале третьего тысячелетия и стало главным объектом исследования. Более всего автора интересовали «этническая» составляющая миграционных процессов, динамика «этноконтактной» ситуации в городе, эксплуатации «этничности» в политических играх, проявления «этнического» и расового экстремизма, ксенофобии и проч. Материал во второй, основной части книги систематизирован в соответствии с хронологическим принципом и представлен по отдельным годам в период президентского правления В. Путина. Суть этого периода состоит в том, что московские власти, с одной стороны, чутко уловили политические импульсы, исходящие из Кремля, а с другой стороны, не смогли до конца преодолеть мощную инерцию той неуклюжей политики в отношении «этничности», которая формировалась в последнее десятилетие минувшего века. С одной стороны, акцент в политической риторике московских властей в последние годы сместился с фразеологии «возрождения культуры проживающих в Москве народов» на фразеологию «формирования общемосковской идентичности». С другой стороны, властные импульсы в сфере воздействия на «этничность» в столице до сей поры фактически ограничиваются протекционизмом в отношении «этнокультурных» обществ, а точнее - в отношении так называемых «национальных лидеров», персонифицирующих «этнокультурное» движение в городе. Что я понимаю под терминами «этнос» и «этничность» Слово «этничность» появилось в терминологическом арсенале российской этнологии сравнительно недавно, и введение его в научный оборот обусловлено спецификой того состояния, в котором оказалась наука о так называемых «этносах» в постперестроечный период. Дело в том, что этнология вообще - и отечественная прежде всего - переживает глубокий теоретико-методологический кризис, связанный с утратой своего объекта изучения. Точнее будет сказать, утратой иллюзий по поводу существования этого объекта, так как самого объекта - «этноса» в примордиалистской интерпретации или «этничности» в конструктивистском смысловом поле - никогда и не существовало. Научная рефлексия неизбежно сопряжена с попытками корректно и непротиворечиво определить обнаруженное явление. В категориальном поле примордиалистской парадигмы все попытки дать определение данного феномена сводились к перечислению якобы объективных (язык, территория, экономика, культура, быт, социаль- но-террито-риальная организация и проч.) и субъективных (национальный характер, этническое самосознание, психический склад и проч.) якобы «этнических» признаков1. Появление всех этих «объективных» признаков в определении «этноса» и было результатом того, что под «этносом» понималась совокупность различных социальных общностей с имманентными этим общностям признаками. Именно поэтому вычленить собственный, имманентный именно «этносу» признак не смог ни один исследователь. В качестве такового непременно назывался субъективный признак - «этническое самосознание», но в этом случае возникал отмеченный А. Элезом «порочный круг»2 в определении понятия: «этнос» нельзя определить, не определив «этническое самосознание», а «этническое самосознание» нельзя определить, не определив «этнос». Как констатировал С. Чешко, «все перечисленные атрибуты этноса представляют собой самостоятельные социальные явления. “Сложить” же их и получить в результате “этническое” явление не получается»3. В этом состоит суть неудач примордиалистских интерпретаций «этноса» и «этнического самосознания». Однако столь же неудачными оказались и попытки конструктивистского истолкования «этничности» и «этнической идентичности». В основу конструктивистской концептуализации положено утверждение Ф. Барта, согласно которому этничность - это форма социальной организации культурных различий4. Сторонники этого подхода определяют этническую идентичность как результат соотнесения личности с культурно отличительной общностью. Но, в соответствии с этой логикой, этническая идентичность может субъективно осознаваться только при соотнесении с этнической группой; соотнося себя с культурной группой, индивид формирует культурную идентичность. Пытаясь определить этническую идентичность посредством культуры, последователи Ф. Барта подменяют логические основания: не будучи в состоянии определить идентичность этническую посредством специфического для нее признака (и тем самым, описать предметную область собственной дисциплины), они заимствуют оный из предметной области культурной антропологии и культурологии. Если же культурная и этническая идентичность суть одно и то же, то зачем придумывать новые дефиниции для старых понятий? Во всяком случае, этничность культуры надо специально доказывать! А для этого надо, как минимум, определить этничность не через культуру. Определение предиката «этническая» (идентичность) или синонимичного ей понятия «этничность», в свою очередь, возможно только при условии определения базового для них понятия «этнос». Именно этого не смогли и не смогут сделать ни конструктивисты, ни примордиалисты за неимением эмпирического опыта, соответствующего этому понятию. Так же, как не существует «этносов», не существует и «культур но отличительных» групп. Уточним: слово «культура» - это антоним слова «натура» (природа), и, соответственно, под культурой в культурной антропологии принято понимать все то, что создано в результате человеческой деятельности. Культура с точки зрения ее содержания распадается на «нравы и обычаи, язык и письменность, характер одежды, поселений, работы, постановку воспитания, экономику, характер армии, общественно-политическое устройство, судопроизводство, науку, технику, искусство, религию...»5. Здесь важно подчеркнуть, что по признаку наличия или отсутствия тех или иных явлений культуры можно вычленять самые разнообразные социальные группы, но статистические границы таких групп и их персональный состав никогда не совпадут в группах, выделенных пусть даже по двум различным основаниям (то есть по признаку репрезентации двух или более феноменов культуры в тех или иных человеческих сообществах). Также и совокупность таких групп никогда не совпадет с тем конструктом, который этнологи маркируют как «этнос», «этническую группу», «этническую» общность или еще как-нибудь. (Например, группа прозелитов ислама будет включать в себя арабов Магриба, турок Турции, татар России и проч., то есть группы, вычленяемые по другому признаку - по признаку принадлежности к той или иной традиции государственности, или, иными словами, к тому или иному потестарному, государственному сообществу.) На рубеже минувшего и нынешнего веков в отечественной этнологии примордиалистские (биосоциальные и социологизаторские) интерпретации «этноса» исчерпали себя: стало ясно, что онтологи- зация этого понятия, попытки его описания посредством выделения набора объективных и субъективных характеристик (или признаков) продемонстрировали свою гносеологическую бесперспективность. Во многом этому способствовала обстоятельная конструктивистская критика позитивистской школы в этнологии. Однако и релятивистская «революция» не оправдала возлагавшихся на нее надежд. Освободив терминологический континуум этнологии от примордиалист- ских категорий «этнос» и «этническое самосознание», конструктивисты так и не смогли предложить убедительной концептуализации альтернативных категорий - «этническая общность» и «этническая идентичность». Оставив один сугубо субъективный признак этнической диагностики - «этническую идентичность», - конструктивисты не сумели вразумительно объяснить, в чем же состоит ее этничность. Непротиворечивого определения понятий «этнос» и «этничность» не предложено, а значит и само существование маркируемых ими социальных феноменов может считаться не более чем гипотезой. Следует признать, что объективно существует лишь пестрое разнообразие социальных групп - национальных (не в этническом, а этатистском, потестарном смысле этого слова), территориальных (локальных), классовых, языковых, конфессиональных, профессиональных, кровно-родственных (клановых, семейных), кастовых и проч. Каждая из них имеет свой объективный, имманентный ей и только ей критериальный признак отнесения. Вычленение такого признака служит основой для объективной диагностики принадлежности любого индивида к группе, вне зависимости от его субъективного мнения по этому поводу. (Например, пролетарий - это индивид, лишенный средств производства.) В подавляющем большинстве случаев этим реально существующим группам соответствует та или иная идентичность ее членов (исключая девиантных личностей с неадекватным самосознанием) - национальная (гражданская), локальная, классовая, языковая, конфессиональная, профессиональная, семейная, кастовая и проч. Социальные группы и соответствующие им идентичности чаще всего имеют собственные маркеры - названия. Это может быть самоназвание, внешнее наименование или результат научной категоризации. Эти маркеры производны от политонимов, топонимов, лин- гвонимов, от наименований конфессий, каст, от фамилий семей, кланов и т.д. Статистические границы (численность) и персональное наполнение (состав) реально вычленяемых социальных групп ситуативны, изменчивы и никогда не совпадают друг с другом. Однако это не значит, что они не сочетаются друг с другом, не накладываются друг на друга в большей или меньшей степени в течение более или менее продолжительного времени. «Наслоение» (двух и более) реальных социальных групп друг на друга в течение длительного времени формирует некое статистическое множество людей с набором частично совпадающих идентичностей (россияне, православные, русскоязычные...), хотя на периферии этого «слоеного пирога» всегда остаются многочисленные индивиды с несовпадающей по двум (или более) признакам идентичностью (россияне, но мусульмане и тюркоязычные...). В результате такого наслоения идентичностей и в обыденном сознании, и в научной рефлексии возникает иллюзия того, что существует некое сообщество, более широкое, нежели выделяемое по одному признаку. Это иллюзорное множество и интерпретируется на уровне обыденного сознания как «народ», на уровне научной категоризации как «этнос» или «этническая общность». Название одной из реально вычленяемых общностей начинает употребляться расширительно для обозначения несуществующей общности («этноса») и становится «этнонимом». (Примерами таких экстраполяций могут быть евреи - этническая интерпретация совпадает с конфессиональной принадлежностью, иудаизмом; чеченцы - позднейшая этническая интерпретация локальной общности, жителей Чечен-аула; азербайджанцы - этническая общность, получившая название от политонима, названия квазигосударственного образования Азербайджан, в свою очередь получившего название на основе топонима, и т.д.) Поэтому, когда я употребляю слова «этничность» или «этнический» в этом исследовании (чаще всего в кавычках), за этим стоит не более чем констатация ошибочности интерпретации тех или иных социальных явлений или процессов, имеющих совершенно определенную (никак не «этническую»!) сущность - социальную, политическую, культурную и проч...
| >>
Источник: Филиппов В.Р.. Этничность и власть в столичном мегаполисе. - М.: Институт Африки РАН - 240 с.. 2009

Еще по теме МОСКВА НА РУБЕЖЕ ВЕКОВ: ВЗБУНТОВАВШАЯСЯ «ЭТНИЧНОСТЬ»:

  1. ЧАСТЬ 2 ЭТНИЧНОСТЬ И ВЛАСТЬ В МОСКВЕ В НАЧАЛЕ XXI СТОЛЕТИЯ
  2. ГЛАВА 2 ИНСТИТУЦИОНАЛЬНОЕ ОФОРМЛЕНИЕ «ЭТНИЧНОСТИ» В МОСКВЕ В 90-Е ГОДЫ XX СТОЛЕТИЯ
  3. ЭТНИЧНОСТЬ КАК АРГУМЕНТ И ИНСТРУМЕНТ УПРАВЛЕНЧЕСКИХ ПРАКТИК В ПОСТСОВЕТСКОЙ МОСКВЕ
  4. На рубеже веков
  5. Часть III. российское научное СООБЩЕСТВО НА РУБЕЖЕ ВЕКОВ
  6. Беньямин, Вальтер. Берлинское детство на рубеже веков, 2012
  7. 8.4. Взаимодействие социальных наук на рубеже веков
  8. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ ФИЛОСОФИЯ и НАУКА НА РУБЕЖЕ XX — XXI ВЕКОВ
  9. Россия на рубеже XX и XXI веков: текущие тенденции
  10. Глава 1 ЭМАНСИПАЦИЯ СЕКСУАЛЬНОСТИ В РОССИИ: РУБЕЖ XIX-XX ВЕКОВ
  11. 2.4. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ ФИЛОСОФИЯ И НАУКА НА РУБЕЖЕ XX—XXI ВЕКОВ
  12. Социальное, экономическое и внутриполитическое положение России на рубеже ХIХ-ХХ веков