<<
>>

3.5.2. След за-памятного

Различие vostv и Xsysiv позволяет Хайдеггеру удержать двусложность бытия и сущего, забытую метафизикой, озабоченной поиском мер и соразмерностей, утверждением власти и подчинения одного сущего другому. Бытие правит сущим, не подавляя и не принуждая, не выставляя пределов и мер, но призывая в путь, который ведет тем дальше, чем более близким оказывается забытое нами существо истины. Несомненно, что и в этой игре явления и сокрытия, дара и уклонения, человеку должна быть пред-оставлена некая мера внимания и прикосновения к тайне, «знак без значения», в котором конечность Dasein предстала бы складкой самого бытия, иначе говоря, свидетельством забытого как мерой несоразмерного.
Парадоксальным образом эта складка определяет как наиближайшую близость к сокрытому, так и предел несоизмеримости, одиночество и бесприютность отчаяния, что в «Бытии и времени» было обозначено как брошенность Dasein. Мы возвращаемся здесь к вопросу, который уже стоял перед нами в предыдущей части, посвященной воспоминанию: возможно ли в бытии свидетельство о себе единичного существования, если оно не полагается на признание другого, воспоминание о другом, присутствие в другом? Двусложность бытия и сущего не позволяет дать ответ на этот вопрос, поскольку не позволяет распознать границы с другим, которая была бы местом встречи и узнавания себя в лике другого, единственной в своем роде мерой единичного. Подобно неподлежащей схватыванию и представлению простоте бытия, единичное неопределимо, оно проявляет себя лишь как предел неустранимого сопротивления, как обнаженная действительность самого себя. Именно в этой обнаженности своего присутствия единичное предстает предельной мерой как себя самого, так и безмерного, перед ликом которого оно свидетельствует о себе и о Другом, трансцендентном не только всякому сущему, но и потаенности его бытия. Перекрывая вкрадчивую речь бытия, свидетельство об этом абсолютно забытом и за-памятном направляет по следу Другого мысль Эммануэля Левинаса. Его тексты - вызов любым формам всеобщего, тотальности истины и бытия; в этом смысле они отчасти созвучны предпринятой Хайдеггером деструкции поля метафизики, однако обжитому дому бытия Левинас противопоставляет бесконечность трансцендентного, немыслимого и невозможного для философа бытия. Левинас предпочитает говорить не о речи бытия, а о следе, уводящем от простой связи с означаемым к боковому пути «необратимого прошлого»: Никакая память не смогла бы пройти по следу этого прошлого. Это незапамятное прошлое, быть может это и есть вечность, чья значимость не чужда прошлому. Вечность - сама 703 необратимость времени, источник и убежище прошлого . След размечает место разрыва в самом бытии, распадение его на прошлое и будущее, и первичным опытом такого разрыва, по Левинасу, является не конечность человека и бытие к смерти, а парадоксальное отношение к Другому, которое «ставит меня под вопрос, освобождает, не перестает освобождать от самого себя, открывая во мне, таким образом, все новые ресурсы. Я не думал, что так богат, но я уже не имею права что-либо сохранить»691 692. Взгляд Другого пробуждает в человеке неведомую ему самому меру безмерного, бесконечное Желание Другого, врывающееся как событие, превосходящее бытие, всегда забытое и непосредственно обращенное к человеку в его собственном свидетельстве, в каждой речи от первого лица: Его присутствие заключается в том, чтобы идти к нам, входить.
Это можно высказать так: феномен, каким является появление Другого - это также лик, или, иначе (чтобы подчеркнуть это вхождение - в любой момент - в имманентность и историцизм феномена): богоявление лика - это посещение... Его появление состоит в освобождении от формы, вместе с тем выявляющей его. Именно это выражается словами: говорящее лицо. Проявление лица - первая речь. Г оворить - это прежде всего способ выйти из-за своей внешности, своей формы, 705 выход из выхода . В этом понимании лика важно то, что он является не образом, а речью, и не внешней речью, обращенной к человеку, а свидетельством первого лица, проговаривающим отсутствие и вместе с тем неутолимое Желание Другого. Вот почему «вхождение лика не является раскрытием мира», в мире лик абстрактен и наг, лишен собственного образа, но эта нагота лика и делает возможным наготу в себе693 694, наготу первого лица; ею снимаются все покровы вплоть до голого свидетельства присутствия как разрыва и неполноты бытия, превращающих само бытие в меру несоизмеримости - за-бытый и стирающий себя след Другого. След Другого проявляют себя на границе настоящего, по ту и по эту сторону его, подобно мерцающему знаку в гегелевском понимании. Знак не обозначает ни объект, ни действие, но исключительно саму границу исчезновения и появления как это происходит в игре фрейдовского внука из «По ту сторону принципа удовольствия». Ребенок выбрасывает из своего манежа катушку ниток с возгласом «Fort!» и снова притягивает ее к себе с радостным «Da!», используя слова как команды, управляющие границей ухода и появления695. Возвращая катушку, ребенок присваивает себе пространство памяти по ту сторону своего настоящего, при этом (в полном согласии с положением Канта) именно время игры, последовательность явления и утраты, позволяет размечать пространственные ориентиры, разбросанные в предшествующем времени отсутствии Другого. Поскольку слова принадлежат Другому, они присваиваются как потерянные и найденные внутри игры, как обретенная посредством знаков память, свидетельство забытого и вновь услышанного в слове чужого голоса. Свидетель говорит о том, что видел, однако свидетельство не может стать картиной происшедшего, покуда речь не станет условием взгляда, способом видения. Витгенштейн в таком случае говорит о «форме жизни», определяющей языковую игру и возможности понимания сказанного. В «Философских исследованиях» он подчеркивает, что, хотя картина пленяет наш взгляд, это не картина мира, которую описывает язык, она лишь порождается языком как иллюзия описания, скрывающая действительный способ существования языка696. Ребенок учится говорить, что ему больно вместо того, чтобы кричать, не потому, что «боль» означает «крик», а потому, что слово становится возможностью нового поведения и нового отношения к боли697. Так же точно слово «вспоминать» не означает «вспоминания» в смысле скрытого внутреннего процесса, поскольку речь о прошлом и есть воспоминание698, и в этом смысле языковая игра действует с прошлым, как и с настоящим, вместе с памятным проговаривая и забытое699. Душевное переживание не исключается высказыванием, но не является и референтом, оно вовсе не отделено от речи и внешнего поведения, ибо одно дается здесь через другое700 Языковые игры не возвращают нас к простой номенклатуре действий и переживаний, включенной в ту или иную процедуру именования; наоборот, именование осуществляется в итоге сцепления различных языковых игр, никогда не повторяя в точности сказанное прежде: «Новое (спонтанное, «специфическое») это всегда языковая игра»701. Откуда нам узнать, что мы испытываем «припоминание», или припоминаем то, что зовется «прошлым», если мы будем всего лишь следовать внешнему примеру, не примеряя его к собственной ситуации? С другой стороны, как нам назвать нечто «припоминанием», если не позаимствовав это слово из чужой языковой игры? Мы обучаемся подобным играм, пытаясь следовать чужому языковому поведению, но это обучение не является простым воспроизведением, поскольку каждый усвоенный знак - это и след, и само отсутствие другого, и даже простое повторение слова не только артикулирует его, но и проводит различие акта и знака, того, что говорится и что слышится по мере артикуляции. Обучаясь речи, ребенок усваивает это различие как возможность в следовании другому свидетельствовать о самом себе, слышать в собственной речи признание себя другим, удерживать другого в бытии посредством отзвуков его речи и различать в них свое присутствие как присутствие в другом. Присущее речи различение сказанного и услышанного, акта и знака, позволяет находить в языке то, что он знает о нас и говорит о нас в отсутствие другого, как если бы мы примеряли на себя не чужие слова, сказанные по иному случаю, а утраченную другим позицию, в которой слова впервые обретали свое значение и значили именно то, что вкладывал в них первый акт речи. Вот почему речь напрямую обращается к забытому, прошедшему и упущенному другим, даже когда она сводится к пустому возражению, в котором мысль другого оспаривается его же словами, только что услышанными, забытыми и одновременно присвоенными как выражение собственной позиции. Отношение акта и знака стоит сопоставить с предложенным Г илбертом Райлом различением «знания как» и «знания что»702, поскольку мы знаем, как артикулировать свою речь, а сказанное в речи полагается тем, что мы знаем; это различие определяется предшествующим сказанным, тем самым забытым в речи другого, что мы присваиваем как значение своих слов - как то, что мы хотим сказать.
<< | >>
Источник: ШЕВЦОВ КОНСТАНТИН ПАВЛОВИЧ. ОСНОВНЫЕ ПАРАДИГМЫ КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИИ ПАМЯТИ В ФИЛОСОФИИ. Диссертация, СПбГУ.. 2016

Еще по теме 3.5.2. След за-памятного:

  1. Церковные и памятные даты
  2. Памятная речь к 150-летию со дня смерти философа
  3. Статья 1185. Наследование государственных наград, почетных и памятных знаков
  4. Памятная речь к 150-летию со дня смерти философа Вступительная статья переводчика: Кант и критицистская традиция
  5. ОБРАЩЕНИЕ К УСТНОЙ ТРАДИЦИИ
  6. Эхо. Костромской бренд
  7. Принципы административно-командной археологии
  8. ГЛАВА XXXVII. Союз дипломатов и разведчиков антигитлеровской коалиции в «тайной войне» в Кабуле
  9. Основная литература
  10. Тема № 3.Экономические законы, их система и использование.
  11. Авторитеты
  12. ЦЕРКОВНЫЕ ПРАЗДНИКИ в 2012ГОДУ (по старому и новому стилю)
  13. Глава XXI. ГАРМОНИЯ БЕЗ СВОБОДЫ