<<
>>

Риторика как «грамматика» церемониала и формирование новых жанров

Кроме описания способов и приемов порождения текста, риторика •ыполняет также роль регулятора коммуникативных форм и функций. Ориентируясь на внеязыковые, этические и эстетические нормы, принятые в данном социально-культурном контексте, риторическое учение ёвсогит*4 устанавливало строгую систему соответствий между предметом речи, назначением текста, характеристиками коммуникативного акта, с одной стороны, и риторическими средствами — с другой.

Риторика в ее метатекстуальной функции сыграла ключевую роль при формировании в России во второй половине XVII в.

новых, более сложных и пышных форм церемониала, вызванных к жизни потребностями крепнущего абсолютизма. К этому времени относится и начало процесса риторизации общественной жизни. Торжественный, насыщенный особо- го рода символикой придворный церемониал, включивший и формы словесности, являлся своеобразной семиотической конструкцией, приводящей в свянь различные уровни общественного сознания и культуры. Поведение участников придворного церемониала регулируется риторикой.

Способность риторики к формированию коммуникативных иерархий И. Лахманн описывает как ее «метатекстуальную», «грамматическую» функцию: «Официально принятая риторика совершала переосмысление текстовых и коммуникативных форм и трактовала их как разного рода церемониальные формы при дворе царя Алексея Михайловича. Выработанный официальной культурой церемониал использовал риторическую систематику, а риторика, в свою очередь, обретала ранг того же церемониала» [Лахманн 1989, 150].

Риторические приемы приобретают универсальное значение. Поня- тия «риторика», «церемониал», «чин», «уряжение», «урядник» выступают как синонимы и воспринимаются как необходимое условие правильно организованного пространства культуры. Инициирующая роль в его создании и устроении принадлежит самому царю Алексею Михайловичу. «Мера», «чин» и «образец» оцениваются эстетически, они способны придать всякому делу «красоту и удивление»:

«И по его государеву указу никакой бы вещи без благочиния и без устроения уряженаго и удивительнаго не было; и чтобы всякой вещи честь и чин и образец писанием предложен был, по тому: хотя мала вещь, а будет по чину честна, мірна, стройна, благочинна, — никто же зазрит, никто же похулит, всякий похвалит, всякий прославит и удивится, что и малой вещи честь и чин и образец положен по мірі. А честь и чин и образец всякой вещи большой и малой учинен по тому: честь укріпляет и утверждает крепость; урядство же уставляет и объявляет красоту и удивление; стройство же предлагает діло; без чести же малит- ся и не славится ум; без чина же всякая вещь не утвердится и не укріпитея; безстройство же теряет діло и возрастает безділье» [Урядник 1856, 89—90]. Перед нами — манифестация принципа риторизации поведения и жизни.

В своей благочинно-придворной функции риторика включалась в культурный контекст через особый вид текстов — «Чиновники»96 — спе- 147

Под < tHiiH) риторики

Циильнме инструкции, регламентирующие церемониальную практику (ймходы царей и патриархов, придворные праздники) и напоминающие рімиернутьіе сценарии с описанием состава участников торжественного •цтм и приличествующей случаю одежды, обязательным обозначением Места и роли каждого за царским столом или в праздничной процессии, С текстами речей.

Вообще в Европе XVII в. придавалось большое значение церемони- йльным формам жизни, создавались специальные труды, до тонкостей разрабатывавшие, например, жестикулятивную топику.

Так, книга Джона Балвера «Хирология» (1644) содержит «Алфавит риторических Жестов», где дано наглядное изображение жестов приветствия, прощания, поздравления, выражения благодарности и т. д.

Чином регулировался обряд официального объявления царем своего наследника. Так, 1 сентября 1674 г. царь Алексей Михайлович предста- »ил, согласно чину, всему «освященному собору» — боярам, дворянам и ?жяких чинов людям» — царевича Федора Алексеевича. В Грановитой палате «патриарху уготовлено место, «покрытое ковром Персидским, Поверх ковра положен орлец». А место царевича «обито червчатым бархатом и прикрыто ковром золотным Персидским». Пос\е того, как «патриарх изговорил речь» членам царской семьи, «пели певчие диаки многолетие демеством. А после того многолетия великий государь здравст- іовал и говорил речь святейшим Вселенским и Российскому патриархам, И пели многолетие певчие и дьяки. После того здравствовал и говорил • речь великому государю сын его... царевич и великий князь Феодор Алексеевич; а изговоря речь, отцу своему... великому государю учинил поклонение, и великий государь сына своего... изволил целовати во гла- йу крестообразно» [Грамоты 1826, 316—321; № 97].

Чином определялась и процедура венчания на царство, и даже такая сфера придворной жизни, имеющая отношение к излюбленному занятию феодалов, как соколиная охота. Самим царем Алексеем Михайловичем, который был страстным ее поклонником, или при его неспредст- ьенном участии был написан «Урядник сокольничья пути»97 (1656) с намерением придать великолепие дворцовой охотничьей службе, порядок, благочиние и красоту. В «Уряднике» присутствует поименный список всех ловчих соколов с описанием придворного поведения сокольничих і разных «статей» (т. е. разрядов) и распределением ролей между ними, «роспись государевым охотникам, кому которых птиц указано держать» и когда выносить, с особой детальностью расписана церемония посвя- іцсния н сокольники и повышения в чине, процедура утверждения ца-

ЧК

рем начального сокольника .

В «Уряднике» отчетливо выражена риторическая установка на готовое слово и заранее предопределено содержание диалога между участниками церемонии. Описана не только последовательность обрядовых действий, но даны своего рода режиссерские указания относительно их темпоритма («И мало постояв, подступает бережно и докладывает государя»; «И мало поноровя, придет нововыборный сокольник»), манеры произнесения предписанного текста («И подскольничий паки отступает на свое місто и станет на місті, и молвит ясно, громогласно»), сопроводительных жестов («И подсокольничий вздівает рукавицу тихо, стройно»; «И нововыборной поклонится до земли»), одежды («А птиц держать в большом наряде и в нарядных рукавицах»; подсокольничий «стоит в ферезее, надев шапку изкривя, и дожидается государя»; «Велит подсокольничий вздіть на нововыборнаго... новый цв&тный кафтан суконный, с нашивкою золотою или серебряною: к какому цвіїту какая пристанет, сапоги желтые») [Урядник 1856, 94—99].

Тщательно разработанные мизансцены складываются в праздничное, театрализованное действо. Как всякая придворная церемония, оно освящалось присутствием царя, который также становился участником событий, исполнявшим заранее написанную для него роль. С его появлением начинался обряд «благочиния» и «славочестия» сокольников. Сокольник третьей «статьи» берет «перевязь, тясма серебряная и держит по обычаю же. А у перевязи привішен бархат червчат, четвероуголен, а на бархаті шита канителью райская птица Гамаюн, а в Гамаюне письмо, а в письме писано уставление, укрепление, обещание нововыборнаго...

и мало подождав, подсокольничий подступает к государю и докладывает государя (sic!), а молыт: Время ли, государь, мфрфи чести и укреплению

ss Полное заглавие: «Книга, глаголемая Урядник: новое уложение и устроение чина сокольничья пути»; опубликовано [Урядник 1856, 87—138]. Царь Алексей Михайлович не жалел средств на содержание ловчих птиц и штата соколь- ничьей службы, насчитывавшего до двухсот человек [Царь 2005, 153, № 52]. О строгом контроле со стороны самого царя за здоровьем птиц свидетельствует Н. Витсен: «Это большой красивый дворец, построенный, по обычаю страны, из дерева. Никому не разрешается туда войти, даже русским, кроме слуг, которые ухаживают за соколами. Когда мы попросили разрешения войти туда и предложили деньги, то сторожа сказали: "Сохрани нас Бог от этого, даже если бы вы предложили мешок с деньгами". У каждого сокола — свой слуга, и если с соколом что-нибудь случится, то слуга будет наказан кнутом или палками» [Витсен 1996, 1501. Однако царь и жаловал особо прилежных слуг деньгами.

быть? (здесь и далее г,рИ передаче прямой речи— курсив источника. — Л. С.). И государь молыт: Время: укрепляй. И подсокольничий отступает на прежнее свое мЪсто, а молыт: Начальные, время мт§р?и чести и удивлению быть. И начальные сокольники подступают к нововыборному, и его наряжают»: сокольник четвертого разряда опоясывает тесьмою, третьего — «кладет перевязь с письмом, в бархатЬ застегнуто», второго — •кладет рукавицу с притчами», а первого— «стоит у наряди, держит ішіпку до указа». Затем снова после почти театральной паузы («и мало постояв») подсокольничий призывал «верьховаго сокольного пути подъ- АЧгго», говоря: «Василий Ботвинъев, по государеву указу возьми из Гамаюна, райски я птицы, письмо, и чти нововыборному вслух, об обещании и послушании то добром. И подъячий, Василий Ботвиньев, подступя к нововыбор- иому и разстегнув птицу Гамаюна, вынимает письмо, и выняв, чтет вслух» [Там же, 100—102]. Далее «новопожалованный пятый начальный, И ими Гаврилов сын Ярыжкин, переміня с челига кречатья39 наряд, примает у четвертаго начальнаго полевую рукавицу, и, приняв, вздувает рукмиицу на руку, и примает челига честника у поддатня своего, и, примяв, сядет, и начальные всЬ сядут же. А подсокольничий во весь наряд, сидячи» смотрит, чтобы все по чину было, А, посид-Ьв мало, новопожало- книныЙ пятый начальный, Иван Гаврилов сын Ярыжкин, мало обратяся к поддатню, а молыт: Дрыганса40. И первый его поддатень поднесет к нгму голубиное крыло. И новопожалованный пятый начальный, Иван Гнирилов сын Ярыжкин, примет крыло голубиное, и, приняв, кормит чглига сам, сидячи». При переписке текста царь добавил дополнительные детали, завершающие церемонию: «И накормя мало челига, отдает прежнему первому поддатню, Федьке Кошелеву; а велит ему держать близ себя мало отступя, по праву у вещей» [Там же, 115—116]. Выезд цнря на охоту также торжественно обставлялся41.

Риторика в ее метатекстуальной функции оказывала свое нормирую- щгс воздействие на все церемониальные формы придворной жизни.

ям Челиг кречатий, челиг честник — виды соколов. 40

Дрыганса — особый язык сокольничих, в основном состоящий из частей t окрещенных слов, в тексте «Урядника» встречается несколько раз, точной рипнифровке не поддается. 41

По свидетельству очевидца, «царь находился на соколиной охоте в сопровождении, наверно, тысячи людей. Я видел, как он ехал в карете, запря- лгпной шестью лошадьми, и еще шесть лошадей вели впереди. Было много модгй с лопатами и метлами, они шли впереди, расчищая дорогу. Многие еха- UI верхом с привязанными к лошадям маленькими клетками» [Витсен 1996, Kil l(.'J| I Ml Глава II

Дневник Николааса Витссна, посетившего Россию и составе голландского посольства (1664—1665), запечатлел интересные свидетельства, касающиеся русского придворного быта, увиденного со стороны глазами внимательного наблюдателя, человека иной культуры. Здесь находим любопытный пример, подтверждающий влияние риторики на такую специфическую ситуацию, как праздничное застолье и порядок следования тостов. На приеме, устроенном во дворце в день рождения царя, после того, как «кувшинчик в 1,5 пинты» был «опорожнен за здоровье царя, то русские выпили за здоровье старшего сына царя, а мы — за Их Высокомогущества98. Затем русские выпили за здоровье второго царевича — Федора и после этого белый мед за Штаты Нидерландов и Голландии, а мы — за второго царевича. Но какой же это был неправильный порядок тостов! (...) Когда посол предложил поднять братину, т. е. осушить чашу в знак и пожелание доброго союза и т. д., князь отказался, говоря, что это уже подразумевалось при первом бокале. Это отчасти было и правдой, но на самом деле он отказался потому, что не смеет произнести тост, где имя царя будет вновь упомянуто после того, как пили уже за других, или если тост не был записан в его свитке, который он беспрестанно вытаскивал из рукава, прежде чем заговорить» [Витсен 1996, 142]. Придворно-дипломатическим этикетом предполагалось строгое соблюдение иерархии в данной коммуникативной ситуации: вначале должны следовать тосты за царя и следом сразу за царевичей и только потом за главу государства, представителями которого выступали посланники. Нарушение очередности тостов не допускалось, поэтому, когда такое случилось накануне возвращения их посольства на родину, Витсен специально отметил: «Русский пил за посла, чтобы он здоровым мог лицезреть ясные очи царя и уехать вполне удовлетворенным. Мы все пили за здоровье Их Высокомогуществ и после этого за царевичей, на что пристав почему-то согласился».

Среди разнообразных текстовых форм, которые включались в церемониал, требованиям риторики отвечало обязательное именование царя полным титулом. Тот же Витсен свидетельствует, что накануне их отъезда приставы «привели послу в подарок лошадь из царской конюшни; при этом Иван произнес речь, перечислив титулы царя» [Там же, 191].

151

//RN) ITHhHt риторики

За ошибку и титуле следовало суровое наказание: «Кто описку сделает в титуле царя, хотя бы в одной букве, того лишают руки» [Там же, 133].

Обслуживающие церемониал тексты испытывают на себе организующую роль риторики как фактора не только структурообразующего, но и определяющего содержание. По случаю рождения царевича Симеона Алексеевича митрополит ГазскиЙ Паисий Лигарид написал, как свидетельствует Витсен, стихотворение на греческом языке, где кроме тезоименного святого, убитого в Персии тиранами, упоминалась также показавшаяся в небе комета. Комментируя содержание стихотворения, Лигарид сделал, по словам Витсена, следующее признание: «Мы вынуждены льстить великим мира, — повторил он, — хотя я знаю, что эти вестники являются вестниками не добра, а зла» [Там же, 158]. В славянском переводе текст звучит так: «...Тебе комита сей нам провЪщаше, / Иже с небесе светло виден бяше / Он бо на странЪ восточной явися, / Та же на запад яв-fc обратися / Восток и запад купно освещая, / Симеоне, ти н-Ьчто провЪщая, /Яко денница будешь на востоц"Ъ / Зоря вечерня в западЪ ши- роцЪ» (стихотворение «На день рождества пресвЪтлаго государя нашего царевича и великаго князя Симеона Алексиевича воскликнов'Ъние» [F.XVII.83, л. 24]). В переосмыслении традиционно недобрых предзнаменований и истолковании их как положительных знаков сыграла свою роль риторика как грамматика церемониала. Лесть — закон панегирического жанра. Предоставив автору предельную свободу интерпретации, риторика оказалась тем механизмом, который позволил привести текст в соответствие с требованиями придворной ситуации и жанром похвалы.

При царе Федоре Алексеевиче продолжилось заполнение риторикой пространства церемониальной жизни, которое еще оставалось ею не объятым. Церемониал все более детализировался и усложнялся, а значит, обретал дополнительную семантическую глубину. 19 декабря 1680 г. царь издал указ о том, «в каких ферезеях, по различию праздничных и торжественных дней, являться разным Чинам при его Государевых выходах» [Грамоты 1826, 377; № 122]. Этот документ, направленный на регламентацию одежды служащих («чинов»), свидетельствует одновременно и о государственно отмечаемых праздниках, список которых утвержден царем. Получилась освященная властью трехуровневая иерархия торжественных дней в зависимости от степени их значимости. Отныне •и в пребудущие годы» боярам, окольничим, думным, стольникам, стряпчим, дворянам московским и дьякам предписывалось быть в золотых, бархатных или в «объяринных» (шелковых) ферезеях в соответствии с присвоенным событию рангом. В основу иерархии праздничных дней положены явления священной истории и генеалогический принцип.

152

Ікала 11

По высшему разряду отмечались Новый год, дни патронов царя и царицы (память Феодора Стратилата и мученицы Агафии), восемь из двунадесятых праздников: Рождество Христово, Богоявление, Благовещение, Пасха, Вознесение, Троица, Вход Господень в Иерусалим, Успение Богородицы, а также дни Спаса Нерукотворного (церковь Спаса Нерукотворного была в Кремле, изображение лика Спаса присутствует, кроме икон и фресок, на воинских знаменах99) и Ризы Господней (праздник в честь привезенной в 1625 г. в Москву реликви — части от ризы Христа, тогда же была написана и издана «Служба на положение Ризы Господней», возник цикл сказаний о даре шаха Аббаса). В эти праздничные дни «чины» должны были выступать во время «государевых выходов» в золотых ферезеях.

В бархатные одежды следовало облачаться в богородичные праздники: на Рождество Богородицы, на Введение Богородицы во храм, в дни Казанской иконы Божией Матери (в 1649 г. учреждено общероссийское празднование100), Смоленской иконы Божией Матери (Смоленск был возвращен России в 1667 г., из этого города родом Агафия Семеновна Гру- шецкая, на которой царь женился как раз в год издания указа; Смоленская икона Богородицы прославлена многими чудесами в период моровой язвы 1654 г.), иконы Богородицы «Знамение» (чудотворная икона, особо чтимая в семействе Романовых101), а также на Покров, на Обрезание Господне, на Происхождение честного и животворящего Креста и его Воздвижение, на день Страшного Суда, на соборное Воскресение, на Святую неделю, на праздники из числа двунадесятых — Сретение и Преображение, на дни памяти Иоанна Богослова, Николая Чудотворца, Иоанна Белогородскаго (небесный патрон Ивана Алексеевича, брата царя; в его честь назван придел в Верхоспасском храме в Кремле) и митрополитов московских Петра, Алексия, Ионы и Филиппа, признанных церковью святыми, а также в день архангела Михаила (в честь него назван Архангельский собор — царская усыпальница и Чудов монастырь в Кргмлг) и, наконец, «на ангелы Государские», то есть на именины членов царской семьи (кроме царя и царицы, чествовавшихся по высшему разряду).

В «объяринных102 ферезеях» (одежде из плотного шелка) «чинам» надлежало предстать перед государем в дни Сергия чудотворца, Иоанна Златоуста, Саввы Сторожевского (со времен Алексея Михайловича Сав- иино-Сторожевский монастырь — любимое место посещений во время поездок царской семьи103), Григория Богослова, трех святителей, великомученика Георгия, царя Иоасафа (весьма почитаемый при дворе святой; в 1680 г. в «селе Измайлове», одной из любимых резиденций царя Федора Алексеевича, была освящена церковь во имя Иоасафа104; Иоа- < аф — главный герой «Повести о Варлааме и Иоасафе», изданной в 1680 г. Симеоном Полоцким в кремлевской Верхней типографии), царевича /Димитрия (последний представитель правящей династии Рюриковичей стоит у истоков новой династии Романовых105), пророка Илии (ро- дпншегос.н и МіНО г. сына царь Федор Алексеевич назвал Ильей в честь своего дедушки по линии матери), в воскресные дни от Рождества Христова до Богоявления и в навечерии Рождества и Богоявления, в день страстотерпцев Черниговских (Михаилу Всеволодовичу Черниговскому, погибшему в ставке хана Батыя и канонизированного русской церковью, посвящена в Кремле церковь). Во власти царя было закрепить уже существующую регламентацию или установить новую.

С риторизацией общественной жизни связано интенсивное строительство словесной культуры. Придворный церемониал все больше насыщался текстами. Достаточно сравнить два свадебных чина, составленных по случаю женитьбы Алексея Михайловича, — 1648 т., когда царь сочетался браком с Марией Ильиничной Милославской, и 1671 г.— на свадьбу с Натальей Кирилловной Нарышкиной. Тексты эти представляют значительный интерес для изучения придворной культуры, свидетельствуя о все возрастающей роли в ней риторики. В них детально описан состав участников действа со стороны государя и царевны, названы все, кто «чины свадебные уряжали»: боярин, строивший свадебный «поезд», окольничий, несший в церковь «фрязское вино», «свечники», шедшие с «обручальными свечами», «корованники» — со свадебным караваем, «фонарники»; «город Кремль» охранял и «по воротам смотрел» окольничий и др. Царь распорядился нарядить свои хоромы «по своему государеву царскому чину», что исполнили «постельники».

В чине бракосочетания 1671 г. отмечено, что свадьба была устроена в соответствии с принятыми ранее установлениями: «применялся к прежним их государским чином» [Др-29, л. 25]. Действительно, чины 1648 г. и 1671 г. имеют общий сценарий. Однако их отличает разная степень приобщенности к словесной культуре. В чине 1648 г. речи или упоминания о них занимают незначительное место. Тексты оформляют следующие ситуации: боярин Борис Иванович Морозов, определенный самим царем «во отцово місто», «посидя немного», послал к царю окольничего Бориса Ивановича Пушкина и велел государю «говорить речь»; тот, «при- шед ко государю, в Золотую палату говорил»: «Боярин Борис Иванович веліл тебе, государю, говорити, прося у Бога милости, время тебе, государю, идти к своему государеву ділу». Когда царь вошел в Грановитую палату, «протопоп Стефан говорил Достойно есть и благословил государя». Затем тот же священник «говорил* «молитву покровенну главі царевны Марьи». После стола «многое время перед государем піки его государевы півчие диаки строчные и демесгвенные стихи изо владычних и раз пиков и ис треодей»; патриарх Иосиф «поздравлял царя и царицу, а говори п...», далее приведен текст его речи [Др-24, л. 22— 22 об., 24, 25 об., 54. 59 об. —60].

(доставленный почти четверть века спустя свадебный чин 1671г.106Ийглидпо свидетельствует о возвысившемся статусе слова, о том, ЧТО место глопа в культуре заметно укрепилось. Коммуникативной функцией ММелгнм церемониальные действия, растянувшиеся более чем на ДИ нгдели. Здесь звучит и прямая, и косвенная речь. Сначала Алексей Михайлович через боярина и оружейничего Богдана Матвеевича Хит- роио объявил о своем намерении вступить в брак и обратился к патри- Арку Поасафу, чтобы тот благословил его «на то діло». Царь «повелі радости своей государской быти генваря в 22 день в неделю (т. е. в воскре- CfHhr. —Л. С.) и по своему царскому чину вся строити, яко же ЛІПО бы- ТИ», он распорядился, чтобы Б. М. Хитрово и думный дьяк Ларион Ива- Нон расписали, «кому быти в чиніх» [Др-29, л. 4 об.].

Как и прежде, царь велел «нарядити свои государские хоромы и уст- роити по своему царскому чину». Но, в отличие от чина 1648 г., Алексей Михийлонич еще до венчания «изволил идти тайно в соборную и апостольскую церковь ГТречистыя Богородицы,., для моления», что специ- ИЛЫЮ отмечено: «против прежних чинов не было такого, чтобы при- Мтить тайно». Совершив моление «по своему государскому намерению», цирь "изволил идти» к патриарху и лично просил того благословить свой Лрмк [Др-29, л. 13]. Иоасаф «к сочетанию святаго супружества благосло- нил и говорил речь» (далее в чиновном списке приведен ее текст), «а из- Гокори речь, благословил великого государя образом» [л. 14 об.]. Царь йроизнес ответную речь, текст которой также зафиксирован в рукописи. R, М Хитрово сообщил «полковником и головам и полуголовам, что цнрь сочетался браком и по указу царя поил их водкою» [л. 23 об.].

На следующий день, в понедельник 23 января, царь «указал быть к егбе». «вВерх» (в Кремль. — Л. С.) «грузинскому и касимовскому, и сибирским царевичем, и бояром, и околничим, и думным, и ближним, и чиновным людем». Для приема в Кремле Алексей Михайлович дал боярину Б. М. Хитрово распоряжение готовить в Грановитой палате «стол с чинами»: составить список, «кому во время того государского радостного спіли вина наряжать и пить наливать, и в столы смотрить, и чашником быть. и кому ість ставить» [л. 24 об.]. Затем царь оказал милость «комнатным боярам», повелев им «видіти свои (...) пресвітльге очи в мьіленкі». Бояре отпранились в «мыленку» и приветствовали («здравствовали») царя, а «великий государь пожаловал их своим государским милостивым словом и спрашивал о здоровье и жаловал водкою» [л. 25 об. — 26].

Придворные обсуждали, какие они могут воздать «достойныя глаголы о милости его государской» [л. 27]. После многих таких разговоров прославляли «милость» государя не только лица из его «царского сигг- лита и чиновники, но все от мала даже и до велика (...) приносили по- хналение, и повсюду слово се протече не токмо в царствующем граді Москві, но и всюду во градіх и в селіх» [л. 27 об.].

Следует отметить, что частью ритуализованной общественной жизни являлось обязательное оповещение граждан о важнейших событиях в жизни царской семьи — рождение, свадьба, официальное объявление наследника престола, кончина. Грамоты об этом рассылались из Приказа во все города царства, как бы далеко они ни были расположены, и в зависимости от повода устраивали праздник, молебен за здравие или за упокой. Таким образом, и приказное делопроизводство также направлялось риторикой как грамматикой церемониала.

Вот как передает атмосферу всеобщего энтузиазма другой список того же свадебного чина, где также отчетливо выражена установка на создание коммуникативной ситуации:

«К тому государскому столу властей звали крестовые великого государя, а бояр и околничих, и думных людей, и гостей жилцы. Егда увидано бысть, яко быть им у великого государя царя... для поздравления..., начата помышляти, како поздравляти... И много о том размыш- ляше, дабы что принести от витийских похвал. Первое — на хвалу великому в Тройці славимому Богу, яко сподобишася видіти в толицей радости их государское пресвітлое лице. Второе, яко по таких печаліхм благоволил Господь Бог видіти радость всему миру. И много о том искусно бесідоваху. И по многом разеуждении глаголаша вси едиными ус- ты и едином сердцем друг к другу: "Пойдем радостно узріти благочес- тиваго государя царя... повиновение и поклонение еще ж драго принесем бисер многоценный и постелем под нозі его виссон убіленньїй, ткания, златоцінньїя багряницы..."» [Др-28, стб. 73—74].

Боярин Б. М. Хитрово, которому сообщили, что по указу царя прибыли стольники для подготовки свадебного пира, должен был испросить у царя указание, кому из них «в каких чиніх (т. е. какие обязанности исполнять. —Л. С.) и в каком платье быть». Во время пира и после него перед царем пели его «півчие дьяки трестрочные и демественные стихи

'' Имеется в виду кончина первой жены царя М. И. Милославгкой.

зіло изрядным учением и гласы удобренными, и бысть брак честен и торжество велие» [Др-29, л. 38— 38 об.], все восклицали: «Благословен Господь Бог наш, изволивый тако. Аминь» [Там же, л. 27 об.]. После свадьбы бояре, окольничие, думные и чиновные люди разъезжались по домам, «славя и благодаря Бога».

Праздник продолжился и 7 февраля, чин его также зафиксирован в рукописи. В пространном, риторически украшенном поздравлении не названный по имени «богомолец» призывает «архиереов началника» благословить царя «во знамение» своего «усердия», проявленного в «слові глаголемом», которое и есть его «діло». Примечательны заключительные строки в речи «богомолца»: «Сия прочая убогая приношения со смирением и любовию вручаю вашему пресвітлому царскому величеству, желая усердно всяких благ твоей пресвітлои царстій державі вре- мянных до кончины вселенныя вічньїх же во бесконечныя віки. Ты же, благочестивійший самодержец, от любви истинныя приносимая благоволи с любовию прияти и твоего богомолца в неизменной милости xftannmu» [Там же, л. 54 об. —55].

Несомненно, неким «богомольцем» является Симеон Полоцкий, что подтверждается не только характерной для текста стилистической манерой, но и тем, что список данной речи сохранился также в рукописи, содержащей его произведения [F.XVII.83, л. 232— 232 об.]. В этом выступлении, как и в других текстах Симеона, царь сравнивается с солнцем: «Твое пресвітлое царское величество, яко же солнце на небеси суще на престолі превьісоці величайшаго правительства» [Др-29, л. 53]. После именования царя полным титулом в начале поздравления разворачивается цепь параллелизаций, ставящих брак царя в контекст событий священной истории, — прием, также характерный для Симеона; есть здесь и излюбленное им сравнение царя с Артаксерксом: «...ты же, благочестивійший самодержец, буди Богом воз радован о своей благочестивой (упрузі, яко же иногда Авраам о Саррі, Исаак о Ревеці» Ияков о Рахили доброкрасной или благородной, Давид о Иавиге (Авигее. — Л. С.) премудрой, Артаксеркс о Есфирі благочестивой» [Там же, л. 53 об.].

После приветствия Симеона царь указал, чтобы патриарх изволил прийти к нему вместе «со властьми». Благословив государя и государыню «животворящим крестом», патриарх поднес дары. Затем Б. М. Хитрово «молвил речь» о том, что царя и царицу благословляет Павел, митрополит СарскиЙ и Подонский, который также «говорил речь» [Там же, л. 55 об. —56].

Особые статьи чина касались свадебных подарков. И на них распространялось влияние регламентирующего принципа. Различались дары по адресату, кому поднесены (царю или царице), а также — от кого. Делалось специальное объявление-отчет о дарах. Государь распорядился не сообщать о подарках, поднесенных царице, кроме тех только, что получены от властей «патриарших» или «пестрых»'2. Существовало даже предписание относительно места, где принимать подарки, и лиц, ответственных за это дело. Царь указал боярину Б. М. Хитрово объявлять «дары пестрых властей», которым не довелось самим быть в дни свадьбы в Москве, а дары принимать стольникам царицы «с постелного крылца» (Там же, л. 58].

Свадебный чин 1671 г. отражает универсальность риторического мышления, приводящего в связь регламентирующее воздействие риторики на организацию внутреннего пространства придворной жизни с ее словесным оформлением. Такого рода сценарии, относящиеся к церемониальной практике, остаются неизученными и неизданными (за редким исключением). Между тем, они содержат богатый материал для изучения риторики в роли регулятора коммуникативных ситуаций.

Сохранился любопытный документ, свидетельствующий о том, что и составление самого Чиновника также подчинялось требованиям придворной риторики. Речь идет о деле, курируемом Посольским приказом, — о составлении книги венчания царей Ивана и Петра Алексеевичей «царскими венцы и диадимою» (декабрь 1684— май 1686 гг. [Др- 2)]). Оно возникло уже после коронации, состоявшейся 25 июня 1682 г., когда выяснилось, что чиновный список этого венчания не отвечает требованиям жанра и «в совершенство не приведен»107. В нем недоставало сведений о том, «каков чин церковной и все действо исправлялось» во время миропомазания на царство в Успенском соборе Кремля, кто поименно сопровождал Ивана и Петра в соборную церковь из комнатных стольников, «за которыми четыре человека принесли два мЪста златые», и «хто имяны стояли бояре», когда великие государи изволили в храме на «чертожном місті сість» [Там же, л. 4, 1, 9].

От самих государей поступило распоряжение относительно оформления «Чиновной книги» их венчания, изготавливавшейся в Посольском Под сгнью риторики

приказе. Велело было «вначале написать их государские персоны по золоту да на особых містах Орел з гербами, да заставица болшая, и по полям каймы с цвітами прикрыть все золотом и серебром с розными краски по александрийской середней бумаге государственного Посолского приказу золотописцом Федору Юрьеву да Федору Лопову»108. Титулы и имена царей («их государское имянованье») предписывалось также выделить в тексте золотом [Там же, л. 10]. Выполненный в 1686 г. по предложенной программе «Чиновной список учинен в их Государственном Посолском приказе и в совершенство приведен и переплетен во 194 году» [Посол-241, л. 215]; эта рукопись сохранилась [Муз-7750]109. Процесс создания Чиновника контролировал высший государственный сановник — князь В. В. Голицын, хранитель «Большой печати» и глава Посольского приказа (т. е. канцлер и министр иностранных дел, 1682— 1689). Дело о составлении данного документа — своего рода Чиновник о том, как составлять Чиновник.

Решающую же роль в вовлечении общества в процесс риторизации жизни сыграла придворная литература. Риторика вышла за школьные рамки «в светско-урбанистическое пространство», прежде всего, в области красноречия. Этот жанр более всего «способствует риторическому обучению придворно-городского общества и ведет к дальнейшей ритуа- лизации вербальных и жестикуляционных форм общения, возникших еще при дворе Алексея Михайловича и достигших в XVIII в. высшего развития в образованных кругах Петербурга и Москвы» [Лахманн 1989, 162]. Риторическому обучению верхов, придворно-городского общества способствовала, добавим мы, и придворно-панегирическая поэзия. Первые шаги на пути создания системы стихотворных жанров, обслуживавших придворно-церемониальную практику, сделал Симеон Полоцкий. Поэзия «Рифмологиона» — своего рода ансамбль придворно-коммуника- тивных ситуаций, запечатлевший, с одной стороны, риторическое мышление поэта, а с другой — опосредованно формирующий таковое в обществе. При возведении этого ансамбля поэту весьма пригодился теоретический и практический опыт в области риторики, приобретенный им в высших учебных заведениях Киева и, по-видимому, Вильны.

Но, прежде чем раскрыть значение этого опыта, необходимо упомянуть о том, что длительное существование поэтики в недрах риторики, их функциональное и тематическое соприкосновение выразилось, в ча- стности, в приурочивании, приспособлении иерархии родов ораторской речи к иерархии поэтических родов. Так, в теории Сарбевского традиционно выделяется три рода лирики: первый — показательный, к нему относятся похвальные оды; второй — совещательный, его представляют оды этические, наполненные сентенциями и излагающие нравственные истины, они к чему-либо склоняют или отговаривают; третий род — подобен судебному, сюда причисляются стихи, содержащие поношения и проклятия [Сарбевский 1958, 22]. Через систематику лирических родов явственно проступает риторическое учение о функциональных родах красноречия: торжествен но-похвальная (эпидейктическая) речь (genus demonstrativum), совещательная речь (genus deliberativum), судебная речь (genus iudiciale). Таким образом, в литературной теории, проецирующей панегирическую поэзию на торжественное красноречие, фиксируется момент близости между этими видами творчества.

Для понимания процесса формирования в русской литературе системы поэтических жанров в качестве риторической «грамматики» церемониала первостепенное значение имеют труды, нормирующие литературно-коммуникативную практику. Прежде всего нужно назвать польско- латинскую «Практическую риторику» («Rhetorica practica»), составленную Симеоном Полоцким в 1653 г. [РМСТ-1791]. Этот труд представляет интерес как ценный документ, отразивший программу риторического класса высшего учебного заведения.

В соответствии с античной теорией красноречия здесь представлены три вида красноречия, каждый из которых, вслед за наставлениями Квинтилиана, иллюстрируется готовыми образцами речей. Они написаны по преимуществу на польском языке (заглавия латинские). О степени важности и значимости видов красноречия в современной Симеону риторической традиции можно судить по тому месту, какое им отведено в «Практической риторике». Скромно представлены совещательный и судебный виды красноречия [РМСТ-1791, л. 151—162, 163—170]. Их употребление ограничено несколькими искусственно сконструированными ситуациями, из чего можно заключить, что эти виды речи имели (особенно в рамках школы) интерес скорее теоретический, чем практический.

Торжественные же речи знаменательно выдвинуты на первое место и занимают основной объем труда [РМСТ-1791, л. 17—148]. Неувядающее на протяжении долгих веков эпидейктическое красноречие продолжало служить прославлению Бога и человека. В «Практической риторике» демонстрируется тематическое разнообразие и широкая сфера его применения. Здесь помещены приветствия (оratio gratulatoria) на церков- ныс праздники и дни святых; речи, адресованные королю, принцу, полководцу, гетману, благодетелю, родителю, брату, другу, незнакомцу; речи благодарственные (oratio gratiarum actoria), торжественно-поздрави- тельные по случаю свадьбы (oratio nuptialis), в том числе слова, обращенные к будущему свекру или тестю, к невесте, жениху (включая варианты отказа) и др. В раздел «Praxis funebralis ir(r)ationis» входят погребальные речи. Все эти орации, представляющие собой риторические упражнения на заданную тему, могли использоваться как готовые образцы для коммуникативной практики. Некоторые из них действительно были произнесены, о чем свидетельствует помета «dixi» («я сказал»)56.

Желание перенести на русскую почву систему жанров и коммуникативных ситуаций, отвечающих задачам риторизации придворного церемониала, побудило Симеона составить в Москве аналог польско-латинской «Практической риторики», но уже на книжном «славенском» («сла- венороссийском») языке. Так появилась «Книга приветств на господския и на иныя праздники и иныя речи разныя» [Син-229]57, где объединены 385 речей в жанре эпидейктического и отчасти совещательного красноречия. Среди них, как и в «Практической риторике», — приветственные речи по случаю Рождества, Нового года, Пасхи, дней святых, а также по поводу других знаменательных событий в общественной и придворной жизни, ритуально-обрядовых ситуаций. Но, в отличие от учебных ора- ций «Практической риторики», торжественные слова из «Книги приветств» включены в реальный контекст русской жизни, моделирующе- организующее воздействие которого сказалось и на составе адресатов, и в самом содержании речей, в особенности тех слов, которые посвящены конкретным историческим событиям и обращены к известным лицам. Таковы, например, приветствия царям Алексею Михайловичу и Федору 56

Состав «Практической риторики» кратко обозрел А. Хипписли, указав на важность этого труда для понимания поэтического стиля Симеона Полоцкого (Хипписли 1985, 8—9]. 57

Список писцовый, отредактирован Симеоном Полоцким (см. его правку на л.: 31 об., 33, 37 об., 69, 73, 116, 120 об., 133 об., 141— 141 об., 284, 292 об., 296 об. —298 и др.). Сильвестром Медведевым написано «Оглавление» (л. 1— 3), текст поздравления Федору Алексеевичу (л. II—12), вписаны заглавия речей (л. 94—173), пометы на полях (л. 98 об., 102 об., 103, 131, 419 и др.). Сюда вошли тексты из рукописи F.XVII.83. Прозаические орации Симеона имеются также в более ранних рукописях его сочинений — Син-731 и Син-877; в рукопись Син-48 перед л. 237 вплетена посторонняя тетрадь в 6 листов, где рукой Симеона написана «Орация на Рождество» — краткая поздравительная речь «благодетелю», и другая — «родителю». Образцы речей представлены и в венской рукописи [Cod. slav. 174].

її <.7(.;

Алексеевичу, речь к патриархам Паисию Александрийскому и Макарию Аптиохийскому, произнесенная «при вхождении их в царствующий град Москву» [Син-229, л. 451], «Надписание надгробное... Сергию Радонежскому» [Там же, л. 388— 389 об.], сочетающее стихи и прозу. Для членов царской семьи предназначались слова в честь тезоименных им небесных патронов [л. 356—363 об.]. Некоторые речи написаны по заказу. Ора- ции, приуроченные к конкретным событиям, очевидно, декламирова- лись5й. Факт непроизнесения отмечался особо: «От царя к патриархом написана, а не говорена» [л. 3].

Образцы речей для церемониальной практики нацелены на вовлечение в процесс риторизации жизни всей придворно-городской среды. Об этом можно судить уже по заглавиям, где названы коммуникативные ситуации, внедряемые в данный социально-культурный контекст: «Речь ко государю царю от сына гражданинова» [л. 202], «Целование ко государю от приходящаго к его царской руке» [л. 427], «Приветство на посвящении дому благороднаго мужа» [л. 211], «Орация благодарственная духовному» [л. 415 об.], «Патриарху о возведении на престол» [л. 216 и сл.], «Целование ко архиерею, приходящему в обитель» [л. 305], речи*к боярину при посещении обители и отбытии из нее, «Речь от иерея к новобрачным», «При отдаянии девицы от отца зятю в жену» [л. 418], «Воеводу приходящему целовати сице» [л. 409]. Прибытие в столицу и отбытие из нее сопровождались приветствием «К приходящим в град Москву» [л. 455 об. и сл.], речью «При исхождении из царствующаго града Москвы» [л. 485 об.]. Детально разработана коммуникативная ситуация, связанная с посещением чужого дома: «Целование вшед в дом велможи» [л. 420 об.], «Вшед в дом знаемаго» [л. 421], «До равнаго незнаемаго» (два приветствия [л. 421 об. и сл.]), «Поздравление от гостя», «Сын приветствует гостем, пришедшим в дом отца его» [л. 424], «Духовный вшед в дом некий сице глаголет» [л. 425 и сл.].

Речами сопровождался ритуал испития заздравной чаши. Автор предложил несколько типов таких приветствий в соответствии с социальными ролями партнеров по коммуникативной ситуации: «При чаши ко благодетелю» [л. 368], «При чаши общая» (несколько вариантов) [л. 369 и сл.], «За здравие пияй, игумен глаголет сице» [л. 365], «Чашу пия к лицу духовному» [л. 372 и сл.], «К мирским» [л. 376 и сл.], «Общая» [л. 378], «Орации при питии государевы чаши» [л. 380 и сл.]. Преду-

™ На полях рукописи Медведев отметил, что речь, написанная для «отца Сильвестра», была произнесена, когда «он поставлен во архимандриты в Савин монастырь» |Син-229, л. 419|. смотрено и «за честное угощение благодарствие» [л. 423— 423 об.]. При игдущей роли эпидейктического красноречия, в «Книге приветств» представлены образцы речей совещательного жанра: увещания «ко крадущим» (л. 319], «к гордящимся и ропщущим» [л. 322 и сл.], «ко братии упивающейся» [л. 335] и др.

Систему коммуникативных ситуаций, разработанную в жанре ораторской прозы, Симеон перенес в область поэтического творчества. Сборник его стихов «Рифмологион» [Син-287] составляет в этом отношении некий аналог прозаической «Книге приветств». И стихи, и орации имеют зачастую общих адресатов, написаны по одним и тем же поводам. Обширные циклы стихов посвящены праздникам Рождества, Пасхи, Ноного года, дням памяти святых. Исполнением стихов сопровождались различные церемониальные ситуации, такие, как первое представление «отрока» царю [Син-287, л. 639— 639 об.], приход архиерея в дом другого архиерея [л. 317 об.— 318 об.], «целование господина, из пути при- шгдшаго от его домочадец» [л. 319—321], встреча сыном вернувшегося домой отца [л. 419], приветствие гостям «в дому господина своего», а ТИК же «к гостю в дом пришедшу целование от сына» [л. 640], «отрок чашу поднося, глаголет к гостем сице» (четыре стихотворения [л. 324— № об.]) и др.

Важно подчеркнуть, что все подразделения эпидейктического красноречия так же, как и некоторые подвиды совещательного, представленные в «Практической риторике» и в «Книге приветств», образуют •Остов» придворной поэзии «Рифмологиона»110. С разными поджанрами Торжественной риторики связаны стихи, которые поэт посвятил церемониальным обрядам по случаю рождения царевича Симеона («Благо- Прииетствование», 1665), завершения строительства нового царского Діорца в Коломенском («Приветство великому государю Алексию МИХАЙЛОВИЧУ о вселении его в ДОМ В селе Коломенском», 1672), официального объявления наследником престола царевича Алексея («Орел Российский», 1667), женитьбы царя Алексея Михайловича на Наталье Кирилловне Нарышкиной (1671), коронации царя Федора («Гусль добро- ГАИс ная», 1676) и его свадьбы в 1680 г. и т. д. Торжественный род риторики в той его разновидности, которая связана с обслуживанием похоронного церемониала, демонстрируют стихотворные траурные «книжицы»: «Трены, или Плачи» на смерть царицы Марии Ильиничны (1669) и • Глас последний» на кончину царя Алексея Михайловича (1676).

Наряду с произведениями, запечатлевшими конкретные исторические события, есть в «Рифмологионе» стихотворения, назначение которых — обслуживать различные коммуникативные ситуации. В согласии с учением о «приличии» (decorum), учитывающим и содержательные, и контекстуальные факторы, в «Рифмологионе», как и в «Книге приветств», разграничены поводы, ставшие предметом поэтического высказывания, проведена дифференциация участников коммуникации в соответствии с их социальным положением или родственными отношениями. В этом обширном сборнике «коммуникативная компетенция» распределена по всей многоступенчатой иерархии феодально-сословного общества. «Риф- мологион» открывается стихами, адресованными царю по случаю Рождества, они исходят от лица «государя царевича», от «служащих», «от раб». Адресат следующей группы стихов — царица, ей посвящены приветствия от «государя царевича» и «от служащего». Затем следуют поздравления «ко государю царевичу», «ко государыни царевне» («от государя царевича», «от раба», «от старицы»), «к государыням царевнам». Есть стихи «от государя царевича к тетушке». Стихотворные поздравления с праздником Рождества адресованы также «ко архиерею», «ко иереем», «к монахом», «внук к дедушке», «к родителем», «к родителю», «сын ко отцу», «к стрыю», «к благодетелю», «к сроднику», «к боярыни». И, наконец, завершается цикл «Стихами общими». Они не имели индивидуального адресата и предназначались, как ясно уже из заглавия, для всех и для каждого — независимо от его социального положения. Риторическая схема коммуникативных ситуаций, представленная с наиболее полной паради гматичностью в первом разделе «Рифмологиона» (посвященном Рождеству), повторяется и в дальнейшем, варьируясь от одного тематиче-

вл

ского цикла к другому .

Риторика как «грамматика» церемониала формирует систему прозаических и стихотворных жанров, отвечающую потребностям придворно- городской культуры. По замечанию Хипписли, Симеон Полоцкий считал себя учителем, а своих читателей — учениками, которые должны быть осведомлены в искусстве поэзии и риторики. «Но, если авторы теоретических руководств по риторике учили декоруму эксплицитно, Полоцкий учил имплицитно», через разнообразие образцов-примеров, собранных им в рукописных коллекциях стихотворений «Рифмологион» и «Вертоград многоцветный». Сборникам этим автор придавал предписывающее значение: они могли служить в качестве практических руководств по риторике и поэтике, благодаря обильному иллюстративному

W1 См. также описание состава «Рифмологиона»: [Гребенюк 1982, 259—308].

материалу, снабжавшему примерами почти все риторические и поэтические средства и имплицитно утверждавшему правила, способы и приемы порождения поэтического текста [Хипписли 1985, 88].

Нормирующему воздействию риторики церемониала Симеон Полоцкий стремился подчинить не только стихотворные жанры и придворные речи, но и эпистолярное творчество. В рукописи [Син-130] отложился комплекс составленных им документов — писем, грамот, ходатайств и прошений, написанных по заказу царя, бояр, церковных иерархов, горожан и т. д., которые могли быть использованы как образцы; здесь по определенным рубрикам распределены «Грамоты государевы», послания «От патриарха к духовным», «От владык к духовным», «От духовных и мирских к духовным», «От мирских к мирским», «От отца к сыну», «Послания общая» и т. д. (см.: [Фонкич 1998, 200—202; Подтергера 2000, 21]).

В текстах, обслуживающих придворный церемониал, наблюдается внутренняя соотнесенность разных уровней риторического: риторика участвует в формировании коммуникативных иерархий и выступает как способ оформления всякого слова (высказывания).

Жанровые разновидности торжественного красноречия и панегирической поэзии, связанные с формами церемониала, передавались по традиции из рук в руки, от поколения к поколению. Многочисленные образцы речей, стихотворных приветствий, писем, рассеянные в рукописях Кариона Истомина, свидетельствуют о том, что он продолжил работу Симеона по внедрению риторической культуры в быт царского двора и столицы111.

Ориентированная на придворный церемониал риторическая систематика, положенная в основание новых жанров русской литературы, была востребована практикой торжественной проповеди и окказиональной поэзии XVIII в.

<< | >>
Источник: Сазонова Л. И.. Литературная культура России. Раннее Новое время / Рос. Акад. наук; Ин-т мировой литературы им. А. М. Горького. — М.: Языки славянских культур,. — 896 с. 2006

Еще по теме Риторика как «грамматика» церемониала и формирование новых жанров:

  1.   7. ФОРМИРОВАНИЕ НОВЫХ ПРОГРАММ ПОВЕДЕНИЯ. НАУЧЕНИЕ КАК СЛУЧАЙНЫЙ ПРОЦЕСС, УПРАВЛЯЕМЫЙ РЕЗУЛЬТАТАМИ  
  2. Формирование новых подходов к пониманию причинности в естествознании
  3. Тема 2. Образы «Другого» в процессе формирования новых идентичностей
  4. 3.5. Риторика как мистификация истины
  5. § 3. Понимание как поиск новых смыслов
  6. Раздел 3 Применение новых информационных технологий как фактор развития образовательного пространства школы
  7. 2.21. Грамматика, ориентированная на содержание
  8. ПРОБЛЕМА РЕЧЕВЫХ ЖАНРОВ
  9. Экспансия новых религиозных движений как угроза сохранения национальной и государственной идентичности государствами Центральной Азии в эпоху
  10. СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ГРАММАТИКА КУЛЬТУРНЫХ СМЫСЛОВ
  11. ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ И ОПРЕДЕЛЕНИЕ РЕЧЕВЫХ ЖАНРОВ
  12. Общая типология книжных жанров в религиях Писания
  13. ПОНЯТИЕ О ЖАНРЕ. СИСТЕМЫ ЖАНРОВ В ЛИТЕРАТУРНОМ ПРОЦЕССЕ
  14. Глава 35. ФОРМИРОВАНИЕ МИКРОБИОЛОГИИ КАК САМОСТОЯТЕЛЬНОЙ НАУКИ
  15. ОСНОВНЫЕ ПРИНЦИПЫ ЖАНРОВОЙ КЛАССИФИКАЦИИ ЛИТЕРАТУРНЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ