<<
>>

А.Н. Пашкуров ПОЭТИКА ПРЕДРОМАНТИЧЕСКОЙ ЭЛЕГИИ «ВРЕМЯ» М.Н. МУРАВЬЕВА*

ВРЕМЯ

Постойте, вобразим, друзья, бегуще время: Недавно упадал без силы солнца свет —

Се, в нивах брошено, проникло в класы семя И жателя зовет,

Я солнце проводил вчера в вечерни воды.

«Покойся; и тебе приятно в волны лечь», — Вещал я; но оно, обшедши антиподы,

Умело день возжечь.

Однако, думал я, покоится мгновенье.

Уже за третий люстр два года я претек; Счастлива жизнь! увы! ты бросилась в

забвенье.

Не сон ли целый век?

Во времени одну занять мы можем точку. Минута, кою жил, длинняе году сна,

И бабочка, чья жизнь привязана к листочку,

Не тесно включена.

Мгновенье каждое имеет цвет особый,

От состояния сердечна занятой.

Он мрачен для того, чье сердце тяжко злобой,

Для доброго — златой.

Все года времена имеют наслажденья:

Во всяком возрасте есть счастие свое.

Но мудрости есть верх искусство

соблюденья

Утех на житие.

Раскаянье есть желчь, котора простирает

Во недро времени протиту грусть свою.

Но время наконец с сердечной деки стирает

Ржу чуждую сию.

Коль сердце между волн ты спас от

сокрушенья,

Пусть будет наконец угодно так судьбе

Дней ясность помрачить, коль много

утешенья

Останется в тебе.

М.Н. Муравьев (1775)

Элегия, один из самых загадочных жанров-долго- жителей русской поэзии, попадает в научно-методическую картину школьного образования, начиная с изучения русской литературы первой трети XIX столетия (достаточно вспомнить блестящие образцы жанра в поэзии В.А. Жуковского — «Море» или А.С. Пушкина — «Погасло дневное светило...», «Безумных лет угасшее веселье...»). Но и до этого периода у жанра на русской почве складывалась уже своя самобытная история, благодаря чему с течением времени элегия и обрела в отечественной словесности многогранные значения.

Не без влияния английских и немецких литературных традиций предромантическая элегия в России этого времени выходит к философии Возвышенного, связанной с представлениями о том, что «ужасное...

и высокое равно проистекают из одного источника» (2, 54). В творческом диалоге с европейской «кладбищенской поэзией» устойчиво складывается в элегической поэтике принцип так называемой «суггестии» («подсказывания», «внушения»), что к началу XIX столетия напря мую подготавливает эсхатологическое мировоззрение В.А. Жуковского (от «Сельского кладбища» до знаменитых «Моря» или «Вечера»). В итоге определяющей струной эмоциональной тональности нередко становится своеобразный «черный креп меланхолии» (11, 75). Очевидна подобная тональность в позднем творчестве

Н.М. Карамзина, у Г.П. Каменева, в начале XIX века — в известной элегии А.И. Тургенева «Осень».

Стремление найти и поэтически воссоздать светлые стороны Бытия, в союзе с новым пониманием внутреннего, духовного мира личности, вновь приводит литературную мысль к философии Возвышенного, но теперь уже — в диаметрально противоположном аспекте. Основоположником нового, оптимистического видения Возвышенного в мировой эстетике явился английский мыслитель середины XVIII века Г. Хоум. Его идеи о том, что «щедрая красота <мира> заставляет сердце шириться» (18, 161), а эмоция, в свой черед, воплощается в феномен «возвышающего полета», подарили новое дыхание и элегии. Интересно в этом свете «Рассуждение об элегии» Мальтебрена, чрезвычайно популярное в России вплоть до второй четверти XIX столетия. Французский теоретик, творчески воспринимая философию Хоума, предполагает, что в элегии «прискорбное воспоминание» или даже «беспокойный страх» преодолимы именно особенным высоким эмоциональным настроем — радости (15, 220). Исключая из поля зрения эти новые веяния философии элегии, мы не поймем и глубинных пушкинских открытий в жанре, как то прежде всего уникальная его поэтическая «Печаль моя светла...».

Одним из первых русских поэтов рубежа XVIII — XIX столетий, полно и самобытно воспринявшим новое видение элегии, стал Михаил Никитич Муравьев (1757— 1807) — автор, по определению Гуковского, — «...более или менее учитель всех литераторов 1790-х, а в особенности 1800-х годов».

Муравьев — один из основателей русского сентиментализма, талантливый предшественник Карамзина, учитель К.Н. Батюшкова, яркий представитель русского Просвещения второй половины XVIII века и наставник внуков Екатерины Второй — цесаревичей Александра и Константина.

Ранняя элегия Муравьева «Время» (1775), бесспорно, одно из ярких явлений русской философской лирики последней четверти века, равно предвосхищающее как классические произведения Жуковского («Вечер», «Море», «Невыразимое»), так и — позже — опыты молодого Пушкина в жанре (ср. открывающую «крымский цикл» элегию «Погасло дневное светило...»).

Стержневой тематический образ519 стихотворения — стихия Времени — на протяжении восьми строф меняет богатую палитру значений: это и животворное солнце, и мгновенье, помогающее возвыситься над забвением и «сном века» (земного бытия)520, и наконец, сердце, спасенное «между волн... от сокрушенья».

Созданная семнадцатилетним поэтом, элегия высвечивает целый спектр глубоких философских проблем: цикличность жизни, смена возрастов, раскаянье и утешение...

Уже первый встречающийся в стихотворении сим- волообраз — животворного Солнца — ясно раскрывает оригинальный замысел автора: «...упадал без силы солнца свет» — «...но оно, обшедши антиподы, / Умело день возжечь». И в этих же двух первых строфах «сформулирована» знаковая точка отсчета, сквозной принцип — искусство в малом видеть великое, в статичной, казалось бы, «точке» — неостановимое и вечно изменчивое течение Бытия. Так, для лирического «я» и самое обретение внове солнца, вернувшегося после своего заката, — прежде всего оказывается заключенным в то святое таинство природы, что под его животворным теплом «...в нивах брошено> проникло в класы семя / Ижателя зовет». Лирическое «я» ощущает себя таким «прорастающим к жизни» зернышком, оставаясь наедине с вечным светилом в тонко выписанной сцене вечернего прощания:

Я солнце проводил вчера в вечерни воды.

«Покойся; и тебе приятно в волны лечь...»

Ты, солнце святое, гори! — воскликнет позже в «Вакхической песне» Пушкин, и это все же отнюдь не будет простым «совпадением звучания» — ведь еще В.А.

Западов, сравнивая поэзию Муравьева с поэзией XIX столетия, пришел к пророческому заключению: «Пушкин ... помнил его стихи чуть ли не наизусть, <...> муравьевский... <стих> дает показатели, типичные для поэзии 1820— 1840-х годов... его поэзия... предвосхищает лирику XIX века» (8, 49).

Первые две строфы муравьевской элегии — тот органично необходимый стихотворению «лирический зачин», который «...дает эмоциональный ключ, настраивающий читателя» (17, 10).

Дальнейшая панорама лирико-философской мысли обусловлена кардинальным законом новой поэтики: «Убеждения автора... воспринимаются... как субъективное переживание... прекрасное в силу подъема, волнующего поэта и уносящего его в мир Возвышенного» (5, 266). А уже отсюда вытекает прославившая Муравьева, предшественника Карамзина, «эстетика сладостного»521.

Сверхзадача Муравьева-философа — не просто признать, что Минута, кою жил, длинняе году сна... но и поэтическим искусством остановить это мгновение — «растянуть» миг во времени, сделав его равновеликим целой жизни. Мгновение самой сущностью своею настраивает лирическое «я» (и его читателя-друга!) на «всматривание» в каждую «излучинку бытия». Потому и рождается поразительная строка: «Мгновенье каждое имеет цвет особый...».

В финале элегии Муравьев обращается к человеческому сердцу. Предрекая знаменитую формулу Жуковского: «жизнь — море, человеческая судьба — челн», юный Муравьев тоже пишет не только о «чуждой рже» раскаянья, стираемого целительным временем «с сердечной доски», но и прежде всего о грозящих «сокрушеньем» «волнах» Бытия. «Сердце в жестокостях рока растет и возвышается», — заметил позже в своих дневниках Г.Р. Державин. Вершинное открытие Муравьева-предро- мантика заключается в том, что в финале своей элегии он не только «высвободил» образ Времени из тенет нази- дательно-пессимистической философии, но, кардинально поменяв эмоциональную палитру, соединил его (Время) со знаковым уже и для писателей сентиментализма понятием Утешения (примечательно, что один из лидеров позднего периода этого направления — В.В. Капнист, сам определял свою лирику как «голос соучастия» и утешения!): «Коль сердце между волн ты спас от сокрушенья, / ...коль много утешенья / Останется в тебе».

«Предощущение нового», столь характерное для всей русской литературы конца XVIII — начала XIX века, блестяще воплощено в элегии Муравьева.

Рассмотрим элегии начала XIX века — элегии

В.А.

Жуковского «Вечер» (1806) и А.С. Пушкина «Погасло дневное светило...» (1820).

В целом развитие поэтической мысли в пушкинской элегии более сложно, чем у Муравьева и Жуковского. С одной стороны, значима «память предромантизма». В то же время налицо уже приметы и кризисного романтизма: неслучайно появляются «угрюмый океан», «потерянная младость» (которая «в бурях отцвела!»), «радость», что «...сердце хладное страданью предала...»522.

Тем не менее именно Пушкин, а не Жуковский, оказывается наиболее последовательным продолжателем Муравьева. Прежде всего речь идет об общем оптимистическом начале поэтической философии авторов. Как у Муравьева угасавшее светило родилось вновь и «умело день возжечь», так в пушкинской элегии лирический герой находит катарсическое успокоение в стремлении к «волшебным полуденным краям» и в слиянии со стихией океана (последнее включение рефрена о «послушном ветриле» и океане этому и служит).

У Жуковского, хотя смиренный пастух в финальных строфах и «поет светила возрожденье» (7, 39), побеждает скорбная дидактика. Потому две заключительные строки и посвящены другу, который «Придет... в час вечера мечтать / Над тихой юноши могилой...» (там же). Впрочем, отдельные «всплески» разрушительной рефлексии мы увидим и у Жуковского: «погибши наслажденья», «бездна гробовая», «минутный цвет» и «гроб безвременный».

Принципиально важное различие элегических моделей Жуковского и Пушкина, еще раз подчеркнем, — в том, какой исход видят для себя в бытии мира поэты. В «Вечере» катарсический эффект возникает благодаря интересному «воспоминанию о сентиментализме». Потому «гроб безвременный» — «...любовь кропит слезой», потому важнее жизни для томного юноши-поэта «...любить красы природы, / Дышать под сумраком дубравной тишиной...» (7, 38). Пушкин, как и в позднейшей «Элегии» («Безумных лет угасшее веселье...»), находит спасение в слиянии со стихией «живого смятения» жизни, ср.: «Лети, корабль, неси меня к пределам дальным / По грозной прихоти обманчивых морей...» (13, 118).

Отрекаясь от былых заблуждений, стоит напомнить: лирический герой Пушкина не намерен более предавать свои идеалы, а это прежде всего «покой», «свобода» и «душа».

Хранителем вечной истины бытия — для всех трех ' поэтов — выступает в элегиях природа: для Муравьева — «светило», для Жуковского — «ручей» и «дубравы», для Пушкина — «океан». Лирический герой Муравьева, подобно закатному солнцу, озаряющему «вечерни воды», стремился высветить, запечатлеть малейшие штрихи в окружающем мире, «мгновенья цвет особый». Для поэтического мировидения Жуковского (преддверие Фета!) важней всего уловить — сквозь ту же «гармонию тихую» ручья — «трепетанье тишины»: «гибкой ивы трепетанье», «осыпан искрами во тьме журчащий ключ», «...зыблется... блеск на сумраке лесов» (7, 38 — 39). Множественность образов выполняет в данном случае сверхзадачу поэтического замысла — погрузить сознание воспринимающего в тот же священный «полусон», чары которого испытал поэт. У него в «угрюмый океан» устремляется «послушное ветрило» — воплощение высокой светлой трагедии человеческой судьбы в стихии мироздания. В сравнении с опытами Муравьева и Жуковского, в элегии Пушкина гораздо значительнее акцентированы тоны рефлексии. Вспомним: у Муравьева то же «раскаянье» безоговорочно отвергалось как «ржа чуждая», у Жуковского скорбь от соприкосновения с «бездной гробовой» исцеляют слеза любви, «в сердце вспоминанье» и цевница. В творении Пушкина мы наблюдаем целый аспект психологических образов: «волненье» и «тоска», «надежд томительный обман», «изменила радость», «прежние сердца раны»... В элегиях Муравьева и Жуковского обнаруживается стремление лирического «я» сфокусировать поэтический пафос в одну «точку». Представляется, наиболее емко запечатлено это в финале первой смысловой части элегии «Погасло дневное светило...»: «Душа кипит и замирает...» (13, 118).

Замечательна и оригинальность воплощения поэтики предромантической элегии на звуковом уровне. Если Муравьев и Жуковский, органично для художественной философии направления, ориентировали свое лирическое «я» и «я» читателя на запечатление «звуков тишины» (полней всего — у Жуковского, завершающего «цикл» открытий Муравьева), то Пушкин, все глубже осознавая себя как поэта романтизма, старается передать звуки движения: бунта природной стихии и смятения человеческой души — ср.: «душа кипит...» — и «Волнуйся подо мной, угрюмый океан...» (13, 118— 119).

В целом, в движении русской элегии от предро- мантизма к романтизму, сентименталистская «эстетика сладостного» (от Муравьева), «задержавшись» вначале в пластических образах природы (Муравьев — Жуковский), вытесняется далее и на этом уровне ка- тарсической рефлексией романтизма (Пушкин). Дидактическая, известная еще барокко и классицизму, тема рока перевоплощается через проповедь «постижения себя в смирении» (христианская философия и этика Жуковского) в тему борьбы-слияния лирического «я» с природной стихией как олицетворением и своей малоцхсудьбы и законов бытия (Пушкин).

Литература 1.

Ломоносов М.В. // Словарь русских писателей XVIII века. — СПб., 1999. — Т. 2 (К - П). — С. 212 - 226. 2.

Вацуро В.Э. Лирика пушкинской поры («Элегическая школа») / В.Э. Вацуро. — СПб., 1994. 3.

Григорьян К.Н. Пушкинская элегия (Национальные истоки, предшественники, эволюция) / К.Н. Григорьян. —Л, 1990. 4.

Гуковский Гр. Русская поэзия XVIII века / Гр. Гуковский. — Л., 1927. 5.

Гуковский Гр. У истоков русского сентиментализма / Гр. Гуковский // Очерки по истории русской литературы и общественной мысли XVIII века. — Л., 1938. — С. 235 — 314. 6.

Жилякова Э.М. В. А Жуковский и М.Н. Муравьев / Э.М. Жи- лякова // Библиотека В А Жуковского в Томске. — Томск, 1978. — Ч. 1. —С. 71-104. 7.

Жуковский В.А. Избранное / В.А. Жуковский. — Л., 1973. 8.

Западов В.А. Русский стих XVIII — начала XIX века. — Л., 1974. 9.

Зубков Н.Н. Из предыстории русской элегии XIX века /

Н.Н. Зубков // Вестник МГУ. — Сер. 9: Филология. — 1982.—№4. —С. 67-72. 10.

Кулакова Л.И. М.Н. Муравьев / Л.И. Кулакова // Ученые записки ЛГУ. Сер. Филологич. науки. — 1939. — № 47. — Вып. 4. — С. 4 — 42. 11.

Лазурник P.M. Письма Г.П. Каменева и их историко-литературное значение / P.M. Лазурчик // Проблемы изучения русской литературы XVIII века. — Л., 1976. — С. 74—84. 12.

Москвичева Г.В. Жанрово-композиционные особенности русской элегии XVIII — первых десятилетий XIX века / Г.В. Москвичева // Вопросы сюжета и композиции. — Горький, 1985. — С. 33 — 50. 13.

Пушкин А.С. Собр. соч.: В 10 т. / A.C. Пушкин. — М., 1974.—Т. 1. 14.

Резниченко Л.И. М.В. Ломоносов и М.Н. Муравьев / Л.И. Резниченко, Е.П. Сергеева // Проблемы изучения русской литературы XVIII века: Метод и жанр.—Л., 1985. — Вып. 5. — С. 79 - 86. 15.

Сын Отечества. — 1814. — №51. 16.

Фризман Л.Г. Жизнь лирического жанра: Русская элегия от Сумарокова до Некрасова / Л.Г. Фризман. — М., 1973. 17.

Холшевников В.Е. Анализ композиции лирического стихотворения / В.Е. Холшевников // Анализ одного стихотворения. —Л., 1985. — С. 5 — 49. 18.

Хоум Г. Основания критики / Г. Хоум. — М., 1977. 19.

Kroneberg В. Studien zur Geschichte der russischen klassizistischen Elegie / B. Kroneberg. — Steiner-Athenaum, 1972.

Вопросы 1.

Что нового внес в понимание жанра элегии французский теоретик Мальтебрен? 2.

В силу каких причин элегию М.Н. Муравьева относят к философской лирике ? 3.

В чем принципиальное различие элегических моделей В. Жуковского и А. Пушкина? 4.

Каково отношение к природе в элегиях М. Муравьева, В. Жуковского, А. Пушкина? 5.

Какой путь в своем развитии от предромантизма к романтизму прошла русская элегия?

<< | >>
Источник: Фесенко Э.Я.. Теория литературы: учебное пособие для вузов / Э.Я. Фесенко. — Изд. 3-е, доп. и испр. — М.: Академический Проект; Фонд «Мир». — 780 с.. 2008

Еще по теме А.Н. Пашкуров ПОЭТИКА ПРЕДРОМАНТИЧЕСКОЙ ЭЛЕГИИ «ВРЕМЯ» М.Н. МУРАВЬЕВА*:

  1. Лекция 13 ТРАКТАТЫ ПО ПОЭТИКЕ. НОРМАТИВНАЯ, СРАВНИТЕЛЬНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ И ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ПОЭТИКА. ПОЭТИКА — НАУКА НА СТЫКЕ ЛИНГВИСТИКИ И ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЯ
  2. В. ФРАГМЕНТЫ Элегии
  3. 1861 ГОД. ОТЪЕЗД МУРАВЬЕВА. шш
  4. ОБЫДЕННАЯ ЖИЗНЬ В ДОРОГЕ ГЕНЕРАЛА МУРАВЬЕВА
  5. ОБЫДЕННАЯ ЖИЗНЬ В ДОРОГЕ ГЕНЕРАЛА МУРАВЬЕВА
  6. Л. Л. Муравьева О РАЗВИТИИ КРЕСТЬЯНСКОГО ПОДРЯДА ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVII в.[523]
  7. II. ТРАДИЦИЯ. СТЕРЕОТИП И ВАРИАТИВНОСТЬ. ВАРИАЦИОННАЯ ПОЭТИКА
  8. Томашевский Б.В.. Теория литературы. Поэтика: Учеб. пособие, 1999
  9. 6.12. Поэтика
  10. ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИЧЕСКОЙ ПОЭТИКЕ
  11. і. Хронология vs Поэтика
  12. Поэтика барочного слова
  13. Глава 2. ПОЭТИКА НАВЯЗЧИВОСТИ