<<
>>

Nomen est omen: имя в риторике и поэзии

Проблема, вынесенная в заглавие, далека от обобщения. Она нуждается, прежде всего, в изучении обширного антропонимического пространства в текстах XVII в. как в плане эмпирическом, так и теоретическом. В данном разделе представлены отдельные наблюдения над разными формами функционирования топоса имени (топоса а-потои 'ovofia- то{) в восточнославянской книжной культуре XVII в. вместе с сопутствующей им теоретической рефлексией. Эта рефлексия, как бы обтекающая со всех сторон поэтическое творчество, проникающая внутрь и зарождающаяся в нем, нашла отражение в трудах по риторике, лексикографии, ономастике.
Тем самым открывается область исследований, представляющая взаимный интерес для историков культуры, литературоведов, лингвистов.

Апелляция к имени — исконнейшая стилевая черта поэтического высказывания. Еще Ф. де Соссюр предположил, что древнейшая индоевропейская поэзия возникает как анаграмматическая вариация имени бога или героя. Этим принципом, использующим для придания тексту сакральной силы перестановки и повторения слогов, фонем и морфем, участвующих в зашифровывании / расшифровывании священного имени, организованы гимны ведийской поэзии. Столь чуткое отношение поэта к метаморфозам имени имело, кроме чисто поэтического, и религиозное основание, ибо представлялось, что «обращение к богу, молитва, гимн не достигают своей цели, если в их текст не включены слоги имени бога» [Соссюр 1977, 642]. Преломление имени в слогах и фонемах окружающих слов Соссюр наблюдал также в сочинениях на греческом и латинском языках, отмечал в записях о Гомере и Вергилии. Так, строка ? Одиссеи» «ogtrag адуаХіш)/avi/MOiv afityaQrov avr^v» (XI, 400) варьирует имя Агамемнона ('Ати^е/лі/ол/) [Соссюр 1977, 645, 647].

С наследием античности Э.-Р. Курциус связывает прием этимологической игры с именем персонажа. Отдельный экскурс, посвященный анализу данного поэтического приема в античной литературе и риторике, а также в латинском Средневековье, автор озаглавил обобщающей формулой «Этимология как форма мышления» («Etymologie als Denk- fot ш» [Курциус 1984, 486—490]), указав, что прием был воспринят эпохой Ренессанса и барокко.

сгд и переводов: см.: [Прозоровский 1896, 158—162; Елеонская 1982, 171—175, IH7 1Н9].

Благодаря импульсу, данному классическим трудом Курциуса, проблема получила дальнейшее развитие в работе Г. Кайперта, основанной па материале иного региона Европы с отличающейся культурной традицией: «Nomen est omen. Этимология как форма мышления у русских авторов XVII века» [Кайперт 1988, 100—132]. Исследователь констатирует, что в сравнении с латинским Западом предпосылки для рецепции топо- са атго тоС 'оуоратод в средневековой SJavia Orthodoxa были менее благоприятные. Так, иные, чем на латинском Западе, условия культурного развития православных славян проявились, в частности, в том, что в их монастырях долгое время отсутствовало регулярное и систематическое изучение грамматик и риторик, которые рекомендовали использовать топос атто тov 'омцатод как возможность для отыскания аргументации. Значительные ограничения накладывала также перемена языка-реци- пиента, поскольку при переводе византийской гимнографии на церковнославянский язык сравнительно редко удавалось воспроизвести этимологизирование как «форму мышления» и передать нарицательное значение имени.

Раскрывая в своей работе предысторию именных значений в текстах русских авторов XVII в., Г.

Кайперт указал на общую для всего христианского мира традицию, связанную с Библией. Для славянских книжников действенным стимулом к этимологизации могли послужить многочисленные объяснения имен в Ветхом Завете [Кайперт 1988 104]. Этимология как способ мышления— риторический прием, равно пригодный как для похвалы (энкомиона), так и для инвективы, вошел в славянскую письменность уже с первыми переводами и стимулировал, то более, то менее удачно, подражательное использование. Решающую роль при восприятии топоса airo год 'ovofiaroq в Slavia Orthodoxa из византийской письменности сыграли жанровые особенности гимнографии. Примеры этимологического обыгрывания имени можно найти в значительном числе кондакарных текстов.

Однако, как полагает ученый, фактически топос атго той *оиоцато$ для Древней Руси открыли в первой половине XVI в. Максим Грек с его словарем по ономастике «Толкование именам по алфавиту» (повлиявшим, кстати, на истолкование имен в «Степенной книге»), а в конце XVI в. азбуковник «Толкование неудобь познаваемым речем» [Кайперт 1988, 107]. Возможно, эти словарно-справочные пособия предназначались для конкретных агиографическо-гимнографических целей богослужения в связи с новой волной канонизации святых после церковного собора 1547 г. и 1549 г. [Кайперт 1988, 110]. Наконец, в 1627 г. к имевшимся словарям имен добавилось еще одно пособие, которым могли воспользоваться восточнославянские книжники XVII в., — ономастическая часть «Лексикона» киевского лексикографа Памвы Берынды (1627) (Кайперт 1988, 111, 117, 119, 120], Поэтому для текстов XVII в. необходимо в каждом отдельном случае проверять, на какой источник опирался автор, обосновывая свои этимологии.

С появлением этих справочников в русской литературе начинается новая фаза в истории топоса а-по год 'ovofiarog, поскольку с их помощью восточнославянские авторы даже без знания греческого, еврейского или латинского языков могли использовать риторический потенциал христианских имен. Г. Кайперт проанализировал разные примеры этимологического мышления у книжников XVII в. и привел убедительные доказательства их обращения к обоим «Толкованиям». Так, Иван Тимофеев пытался в своем «Временнике» не только толковать имена, но нередко заставлял самих персонажей действовать в соответствии с заданными значениями их имен или, напротив, приводил случаи их полного расхождения [Кайперт 1988, 113—116].

Почтенная древность приема этимологизации имени и широкая распространенность его в богослужебных гимнах послужили тому обстоятельству, что в литературе старообрядцев также практиковался данный вид риторической аргументации, освященный к тому же авторитетом высоко чтимого ими Максима Грека. Из старообрядцев XVII в. Аввакум, несмотря на свой решительный отказ от риторики и риторического, в наибольшей мере использовал принцип Nomen est omen [Кайперт 1988, 117—121].

Работа Г. Кайперта внесла теоретический вклад, установив связь между конкретными реализациями топоса атго тод 'ovofiaro$ в сочинениях русских авторов XVII в. и восточнославянской лексикографической традицией XVI—XVII вв., наметив тем самым новый путь к более глубокому пониманию одного из примечательных явлений поэтики русской литературы XVII в.

Продолжая разрабатывать теоретические подходы к анализу принципа Nomen est omen, необходимо соотнести функционирование имени с Основополагающими эстетическими концепциями XVII в. и, прежде ісего, с тем, как понималось тогда имя в трудах по риторике и поэтике, поскольку риторика — грамматика художественного языка.

Начнем с лексикографического определения, данного Памвой Бе- рындой: «Имя— назвиско, або прозвиско.

Также: слава, достойность» (Бгрында 1961, 48]. Кроме номинативной функции имени («название или прозвище»), отмечено его метаязыковое значение («слава, достоинство»), которое могло служить существенной предпосылкой для его ри- торическоЙ разработки. Наблюдаемый в XVII в. все более возрастающий интерес к именной экзегезе совпадает у восточных славян с периодом появления кодифицированной риторики, выступающей в виде учебника.

Об имени говорится в первой части общей риторики, содержащей учение об inventio, то есть о риторическом изобретении доказательств. Эти доказательства «извлекаются из общих риторических мест» — «внутренних и внешних». Значение имени относится к «внутренним местам» наряду с остальными 15-ю, описанными еще Цицероном (определение, перечисление частей, спряжение, род, форма, сходство, несходство, противное, противоречащее, придаточное, предыдущее, последующее, причина, следствие и сравнение). Эти места называются «внутренними», поскольку обращены к поиску смыслов, заключенных в самом предмете, обозначаемом подлежащим или сказуемым предложения. В киевских риториках XVII в. они описывались со ссылкой на авторитет иезуита Зоария, причем из «внутренних мест» имени придавалось особенное значение [Петров 1868, 472], поскольку в поэтике барокко (как ранее и Средневековья) актуализируется значение уровней inventio и elocutio (изобретение и украшение стиля).

Этимология — излюбленный прием в эпоху барокко, широко представленный в «Риторике» Ф. Скуффи, переработанной Софронием Лиху- дом, а затем Козьмой Греком (Афоноиверским) [Чижевский 1960, 377— 378]. В «Риторике» С. Лихуда (переведена с греческого языка в 1698 г. Козьмой Афоноиверским) об имени говорится в разделе «Коегождо дела похвала», где предлагается способ создания похвалы, опирающийся на определенные риторические места («обстояния») — их семь: «кто, что, где, чем, векую, како и когда». В первой части, отвечающей на вопрос «кто», дается характеристика лица, «сотворившего похваляемое дело». Здесь объясняются его имя, «естество» (родители, возраст, чины, телесные и душевные дарования), воспитание, «щастие», «имство» («художества и добродетели»), страсть (неподверженность страстям), «совіт» (добровольный характер поступка), и, наконец, его «дела и словеса». На первое место выдвинуто имя: «От имени подобает раземотряти: 1. Аще что прилично к похваляемому ділу знаменует, яко же Николая святаго побіду проповідати, Афанасиа святаго — безсмертне, [Владимира — владение] и прочая; 2. Літь внимати, аще имя оное от Бога дано есть |яко Аврааму, Петру и прочая]; 3. Аще сие [и] от родителей прия...» [Ув- 98, л. 139 об. —140].

В трактате Феофана Прокоповича «Об искусстве риторики» (1706) расс уждения об имени занимают место во второй книге— «Об изобре- тении аргументов и амплификации» [Феофан Прокопович 1982, 88—89]. Разрабатывая новый стиль, эффектный, изысканный, сентенциозный, теоретики XVII в. рекомендовали использовать среди широчайшего спектра художественных форм и стилистических фигур, многие из которых призваны обслуживать барочное остроумие (acumen), риторический потенциал топоса а/по той 'оі/о^ато?.

М. К. Сарбевский, впервые сформулировавший в своем трактате «De acuto et arguto» (1619/1623) барочную теорию искусства, ставшую ведущей литературной доктриной эпохи, указывает на имя как на источник нескольких способов изобретения остроумия, основанных на игре слов: кроме «этимологического», он называет также «арифметический», «географический», «номенклатурный» («nomenclator»), «анаграмматический» [Сарбевский 1958, 16—20]. В трактате Б. Грасиана «Остроумие, или Искусство изощренного ума» (1648), также манифестирующем основные принципы эстетики барокко и связанном с традициями латинской схоластической учености, имени посвящен специальный раздел «Рассуждение XXXI. Об остроумии в толковании имен» [Испанская эстетика 1977, 366—373], об имени говорится также в «Рассуждении X. О подлинно остроумных уподоблениях»: «Имя собственное— источник многих остроумных мыслей» [Там же, 231].

Формы функционирования имени зависят от основополагающих эстетических концепций и вкусов каждой эпохи, и в жизни топоса апо той 'ovo/MaTog отражаются культурные процессы своего времени.

«Бунташный» XVII в. в России отмечен расколом общества на враждующие между собой лагери сторонников церковно-государственной реформы и ее противников, противостоянием внутри лагеря реформаторов — латинствующих и грекофилов. В данном контексте имя исполь- .іуется как аргумент в полемике. Обратимся под этим углом зрения к эпизоду, упомянутому в разделе «Культура перед выбором пути». Глубокими идейными разногласиями характеризуются отношения латиниста, западника Симеона Полоцкого и лидера московских грекофилов Евфимия Чудовского. Издание «Псалтири рифмотворной» (М., 1680) Симеон завершил стихотворением «К гаждателю» (т. е. к хулителю), в котором под нарицательным именем Зоила, принявшегося «хулити труд сей, да бы хулою славу получити» [Симеон 1953, 92—93], имелся в виду Евфимий, выступивший с нападками на книгу еще до ее выхода в свет143. Тогда и состоялось первое появление Зоила в русской поэзии. Симеон применил уже известную восточнославянской литературе топику. Стихотворением «Зоилу неблагодарному благодарность» завершается панегирик Софро- ния Почаского «Евхаристирион» (Киев, 1632), где «каменистый Олимп» основанной Петром Могилой Киево-Могилянской коллегии неприступен для злого завистника Зоила. Оскорбленный сравнением с Зоилом, Евфимий в долгу не остался. Он написал обличение «На силлогизмы лати нския», критикуя сборник проповедей Симеона Полоцкого «Обед душевный» (М., 1681), посмертно опубликованный, как книгу, полную «хитросплетений и мудрований латинских», и сочинил против нее два варианта эпиграммы, используя фоническую близость контрастных по значению слов: «Новосоставленная книга сия Одіїд / подвлагает снЪдь полну душетлителных бзФ». Второй вариант: «Новосложная книга, зове- мая Обід, / не имат обр^стися без н-іких души бід* [Сазонова 1990, 301— 302, 323]. С эпиграмматических обличений Симеона Полоцкого и Евфимия начинается в русской литературе традиция литературной полемики, которая велась часто с использованием нарицательного имени Зоил144.

Бывшие друзья, ставшие непримиримыми противниками, Евфимий Чудовский и Сильвестр Медведев пустили в ход такой апеллирующий к чувствам полемический прием, как ad hominem. Евфимий писал «о ново- ростриге Силвестре Медведеве»: «...лжемонах сый и еретическому латинскому от благочестия отступству послідова, именем Сильвестр, прозванием Медведев», на внешнем поле рукописи киноварью добавил: «Силвестр имя латинска языка, еже толкуется л^сныЙ или дикий. Atno убо сего Силвестра нарицати от имене и прозвания его, дикий или л"Ьший медвідь» [Син-369, л. 33]. Евфимий охотно связал определение имени своего идейного противника с латинским словом silva.

Такая этимологизация обнаруживает следы филологической традиции, идущей от «Толкования именам по алфавиту» Максима Грека: «Сил- верстъ. да Силуянъ да Селиванъ римска имена; и всім единъ толкъ. ліс- никъ, силва бо у них л-ісь, роща» [Ковтун 1975, 346, 154, 167]. Между тем, в ономастической части «Лексикона» Памвы Берынды имена «Силвестр» и «Силуан (и Селиван)» толкуются по отдельности, и если второе приведено со значением «лісник, дикий, лісньїй, боровый», то первое раскрывается как «славен» — объяснение, исходящее явно не из языкового значения данного имени [Берында 1961, 232]. Ссылки, которыми киевский лексикограф пытался удостоверить странную этимологию, не вполне вразумительны. Первая из них «ман» должна обозначать, судя по аналогии с другими статьями ономастикона, язык, из которого происходит слово, но какой — остается неясно. Следующая — «1ан: 2» (т. е. «январь 2») более понятна, она обозначает день памяти преподобного отца Киево-Печер- ского монастыря Сильвестра, жившего в XII в. и достигшего послушанием высокой степени внутреннего совершенства. Возможно, соотнесенность фигуры святого с его духовными подвигами послужила основой для придания имени нарицательного значения: «Сильвестр — славен».

Отмеченная положительная семантика данного имени, зафиксированная южнорусской филологической традицией, была использована, но в еще более превосходной степени, одним из защитников и почитателей Медведева — игумен киевского Кирилловского монастыря Иннокентий Монастырский сообщал в Москву, что если бы ему довелось писать «до лжу кующих», то есть к Лихудам, то он написал бы: «Медведев не есть вам Силвестр, точию соль вестер — солнце ваше» [Медведев 1885, 83] (ср.: [Шляпкин 1891, 178]). Он же в письме гетману Мазепе предложил похвальную этимологию собственного изобретения фамилии Медведева: «...пречестнаго монаха Медведева веру, труды, разум хвалю и почитаю... я того пречестнаго Медведя не от медведя зверя, но от ведомости меда походити сужду» (цит. по: [Шляпкин 1891, 178]).

Евфимий Чудовский иронически обыграл также заглавие направленной против него книги Медведева «Манна хлеба животного» (1687), используя семантическую игру, основанную на звуковой форме слов и их омонимических смыслах: «Он, Силвестр Медведев, ...написа книгу пол- ну всякаго злословия и лети, и клеветы и назва ю Манна, юже посліжде сам он преименовав, назвав ю Обмана, паче же отрава сущи душегуби- телная, наполненая яда смертоноснаго латинския лести, прелщающая с праваго пути души простых человек, заводящи в дебрь латинскаго зло- мудрия». И еще раз повторил: «В той же книзі, зовемой Обмана...» [Син- 369, л. 35].

Стараясь уязвить своих оппонентов — братьев Лихудов, Сильвестр называл их в своей книге «Манна...» «волчонками», искусственно производя их фамилию от греческого слова Avxo$ — волк: в России неверие «начаша в народ вноситися и прежде до приезду в Москву греков Лиху- дов-волченков помалу и тайно» (цит. по: [Прозоровский 1896, 471]). Когда в результате идейного противостояния Медведев был арестован в 1689 г. по ложному обвинению и расстрижен, то вместе с саном лишился и своего монашеского имени, о чем свидетельствует Евфимий Чудовский: «лишен святаго образа и именования... и назван бысть яко и прежде монашества Сенка Медвідь» [Син-369, л. 38].

Прием этимологического обыгрывания значения имени адресата, но с противоположным знаком — своеобразная «похвальная этимология»,

14 MU)

заполняет антропонимическое пространство произведений панегирического жанра. Широко применяемый в поэзии барокко, этот прием известен мировой поэтической традиции издревле. В Средние века прием обслуживал жанры церковной гимнографии. Идея о возможности использовать имя как способ риторической разработки поэтической темы сформулирована, в частности, в Новгородском азбуковнике XIII в.: «Человеческая же имена зде толкованы ради хотящих тропари и кондаки и каноны святым составляти, да кийждо творец коегождо имени толкова- ньс разумея, возможет добре похвалу похваляемому от него святому составите [Филарет 1884, 48].

Сфера применения приема со временем расширилась, охватив и пространство светской культуры, без похвальной этимологизации не обходится придворно-церемониальная поэзия XVII—XVIII вв. Риторическое развертывание темы осуществляется на популярной в эпоху барокко идее, суть которой выражает сентенция «Conveniunt rebus nomina sac ре suis» — «С сутью согласны вещей часто вещей имена»ш [Испанская эстетика 1977, 368, 648]. Славянский книжник рассуждал так же: «По вешти же естеству сказанье носити» ([Триодион 1649, тит. л. об.], цит. по: [Роте 1977, 462]). То же — в формулировке Симеона Полоцкого: «Да Д'Ьло со именем точно может быти», которую поэт включил в свой призыв к царевне Софье явить в России свет наук: «По имени твоему жизнь твою ведеши: / мудрая глаголеши, мудрая діеши. / И прилично Софии выну мудро жити, / да діло со именем точно может быти» [Син-287, 395]. Медведев перенял от своего учителя риторический прием вместе с готовой формулой: «Слично Софии выну мудрой жити / да вещь с именем точна может быти» (цит. по: [Панченко 1970, 193]).

Для Сильвестра Медведева и Кариона Истомина, придворных поэтов царевны, ее имя — готовый аргумент для обоснования идеи о необходимости заведения в Москве высшей школы — Академии. В «Привилегии на Академию» (1681—1685) Медведева проблема просвещения символизируется при помощи семантической игры с ее именем: «Мудрости бо ти имя подадеся, / Богом Софиа мудрость наречеся», «Убо мудрость есть росски толкован на, еллински от век Софи ею звана», — так обосновывается совет Софье «мудрой ти мудро добро поступати», «Тебе бо слично науки начати, яко премудрой оны совершати», дабы «мудрой премудрость ти в век созерцати», «И имать вечно слава ти сияти, / мудрости ся ти имя прославляти, / Аще и тако имя ти славится, / во вселенней ти мудрость хвалится» (цит. по: [Панченко 1970, 191—197]) и т. п. Слово

Псргпод Н. Брагинской.

«мудрость» и его производные становятся в панегириках Софье лексической доминантой текста. Нанизывание лексем разных грамматических классов с корнем «мудр», производящее впечатление словесной игры, призвано было служить риторическому убеждению адресата.

Умение найти связь между именем и самим предметом так, чтобы предмет был достоин имени, а имена — предметов, расценивается теоретиками барокко как «признак тонкости и гибкости ума», как проявление прекрасной разновидности остроумия, освященного авторитетом евангелиста Матфея, изрекшего, по словам Грасиана, «такую святую остроту» [Испанская эстетика 1977, 368]: «Ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою» (Мф 16: 18).

Смысловой консепт, основанный на этимологическом обыгрывании имени Петра от греч. тгет@©$ — камень, приобрел огромную популярность в панегирической литературе рубежа XVII—XVIII вв. применительно к образу Петра I, начиная со стихотворения с астрологическим содержанием, написанного, по версии П. Н. Крекшина, Симеоном Полоцким на рождение Петра. С символикой его имени связывались удивительные свойства новорожденного царевича: «Петр бо нарицается камень утвержденный. / Утвердит врата царевичь новорожденный, / Храбр и страшен явится врагом сопротивным, / окаменован в вірі именем предивным» (цит. по: [Леонид 1876, 398]).

Карион Истомин, обращаясь к 11-летнему Петру во «Вразумлении умного зрения», использовал традиционную этимологию Петр — камень как отправную точку для поэтического обобщения: «Петр от твердости имя ти дадеся, / Российск царь орел над всех вознесеся. / В твердости люди всегда хотят быти, / Орлу РоссиЙску усердно служити» [Чуд-302, л. 38—39]. В «Книге Любви знак...» на свадьбу Петра с Евдокией Лопухиной привычная этимология окружается семантикой, ставшей излюбленной у поэтов в эпоху петровских триумфов: «Имя Петр крепость оных устрашает, / татаров, турков Бог да истребляет» [Карион 1989, л. 14 об.].

Представитель аристократического рода М. Ф. Ртищев145, ближний стольник Петра и участник его походов, также приложил руку к прославлению побед царя над «агарянами», в панегирике «Каменем Давид гиганта порази» [Барсов-1531, л. 86] Петр-камень сопоставлен с библейским героем. В дальнейшем образ Петра-Давида станет в панегириках ключевым. Префект Славяно-греко-латинской академии Иосиф Туро- бойский обращается к Петру по случаю его торжественного въезда в Мо- скву после одной из побед в продолжительной русско-шведской войне: «Каменем убо Давыдовым, сиречь твоим же именем свойственным Петром, еже есть камень, нарещи тя дерзаем», ибо подобно Давиду, поразившего пращей Голиафа, Петр-камень обрушился на «свейскаго Голиафа» (цит. по: [Гребенюк 1979, 151]). Петр-Давид продолжает жить в текстах Феофана Прокоповича, Стефана Яворского, Гавриила Бужинского, Феофи- лакта Лопатинского.

«Петр-камень» сокрушает в книжной поэзии «Льву шведскому» «зубы изощренны» [Морозов 1974, 200]. Так, к примеру, воспевается победа Петра I над шведским королем в канте на взятие Нарвы (1703): «Лва немецка вся сила измінися, / о камень твердый Петра сокрушися»146[Q.XIV.141, л. 180 об.].

Особая отмеченность этимологической фигуры как риторического приема развертывания текста актуализируется в канте, где имя царя прославляется через имя его небесного патрона. Такая дополнительная аранжировка делает апостола участником судьбы Петра I и несет идею о богоизбранности монарха, представляя его помазанником Божиим. Царь Петр — такой же «камень веры», как и апостол:

Петр каменем вірьі Христовым названный виват, царь государь, Богом увенчанный.

Петр Петром утвержден славный победитель, Петр Алексиевич российский ревнитель

[Q.XIV.141, л. 189].

Южнославянские поэты эпохи барокко, прославляя Петра Великого, применяли тот же риторический прием. С. Русич толкует в акростихе «имя царя как твердыню, отражающую всех врагов»; П. Р. Витезович основывает на символике имени Петра свои анаграммы: «Подобно крепости он ограждает от беды благочестивых: он дает им силу» [Чигрин- ский 1979, 223].

Примерами этимологических толкований изобилует поэзия Симеона Полоцкого. Обращаясь к высоким адресатам, он не упускал случая, чтобы не поиграть значением их имен, и подчас намеренно обнаруживал семантическую игру, придавая ей зрительно-наглядную форму. В «При- ветстве» царю Федору на бракосочетание с Агафьей Семеновной на поверхность текста выведены с помощью выделения киноварью участвую- щие в игре элементы — смысловые сцепления слов, связанных с этимологическим значением имени невесты царя — «Агафиа — благаа» [Бе- рында 1961, 172], они становятся лексической доминантой текста: «Бог убо благий благо хотя сотворити, / Изволил ти всечестну супругу дарстви- ти. / Ту же благую, яко имя извіщает, / Ибо Агафиа что благая являет. / Ей благо, Божий даре, будет ти с благою /(...) Благо и благой с даром Божиим обитати» [Син-287, 299]. Такое умение — не только найти связь между именем и предметом, но также выразить ее — теоретики барокко относили к признакам острого и гибкого ума [Испанская эстетика 1977, 368].

Одной из характерных особенностей этимологизации имени в поэзии XVII в. является то, что она используется не только как один из поэтических элементов, но и как конструктивный принцип организации всего текста. Имя с его значением служит отправной точкой для риторической разработки панегирического образа. Принцип Nomen est omen как определяющий способ поэтического мышления автора открыто заявлен уже в тексте титульного листа приветствия Лазаря Барановича царям-соправителям: «Иоанн Алексеевич знаменуючий Благодать и Петр Алексеевич знаменуючий Истинну... яко Благодать и Истинна царствуют...» (Благодать и Истинна. Чернигов, 1683).

«Приветство» Симеона Полоцкого царевичам Федору, Иоанну и Петру целиком построено на приеме раскрытия этимологического значения имен, которые включаются в систему дальнейших метафорических переосмыслений: «...Ты, Феодоре, дар еси от Бога, / Иже да даст ти жити літа много. / Да царство сие без дара не будет / при тебе, даре, Господь с нами будет. / Ты, Иоанне, благодать нам еси / Божия, иже живет на небе- си. / Живи літ многа с его благодати, / Он ти даст світло миру просияти. / Пресвітльїй Петре, ты нам камень честни / камень предрагии, камень нам нелестный, / О нем же царство силно утвердится, / а сила врагов въконец сокрушится...» [Син-287, л. 384 об. — 385]. Симеон приветствует сестер царя — Ирину, Анну и Татьяну: «Мирная с миром Ирина входиши, / Христа с тобою истинно въводиши. / Ты, Анна, радость в домі сем тво- риши, / Яко приліжно Господу служиши. / Велителнице Татьяна честная, / Веління вся суть небесная» [Син-287, л. 385 об]. Далее в таком же стиле приветствие дочерям [Син-287, л. 386 об].

В поэме Симеона Полоцкого «Гусль доброгласная» (1676), написанной по случаю возведения на престол царя Федора Алексеевича, в первой строке приветствия от каждого из членов царской семьи раскрывается этимологическое значение имени поздравителя, из чего извлекаются приличествующие случаю пожелания царю в мудром правлении, заполняющие последующие строки: «Иоан имя благодать являет», «Петр имя камене толком знаменает», «Ирина мирное имать сказание», «Повели- телница толк есть Татианы», «Евдокии толк есть благоволение», «Марфа сказанием есть попечение», «Имя София мудрость знаменает», «Екатерина надежду являет», «Мария тожде есть, что владущая», «Феодосии имя си толкует — богоданная», «Имя Напшлиа есть день рождения», «Анна во имени своем радость носит» [Симеон 1953, 115—118]. Кстати, имя Анна, которое читается одинаково справа налево и слева направо, — такое имя, как тогда считалось, «сама прелесть и красота: откуда ни посмотри, оно красиво и прелестно» [Испанская эстетика 1977, 367]. Те же этимологические значения оттенены иными коннотациями, сообразно контексту, в траурной поэме Симеона «Глас последний» (1676) на кончину царя А\ексея Михайловича, где они становятся источником смыслов, выражающих настроение скорби.

Отсутствие в ономастиконе Памвы Берынды таких встречающихся у Симеона имен, как Евдокия, Наталия, Симеон, Феодор, Феодосия, а также этимология имени Петра в форме «камень», а не как у киевского лексикографа, «опока» ([Берында 1961, 227], что, кстати, означает меловой известняк, мягкий камень), позволяют заключить, что круг источников поэта, удовлетворявших потребности его именной риторики, не ограничивался данным справочником. И если этимологиям имен Евдокия, Феодор, Феодосия можно найти соответствие в «Толковании...» Максима Грека, то имен Наталия и Симеон нет ни у Памвы Берынды, ни у Максима Грека. Возможно, в распоряжении поэта имелись и другие пособия по ономастике. Неисключено также, что он, как знаток латинского языка, самостоятельно произвел этимологию имени Наталия от одного из значений лат. natalis (день рождения). Откуда Симеон почерпнул этимо- лого-риторическую премудрость в отношении своего собственного имени, неизвестно. Но несомненно, что поэта как носителя данного имени и представителя культуры, где принцип Nomen est отпеп был столь значим, имя Симеон должно было интересовать в первую очередь. Даже элементарных школьных навыков в греческом письме (а такие навыки у него, несомненно, имелись, см.: [Симеон 2000, XXVII]), не говоря уже о славяно-греческой гимнографии, западноевропейской проповеди и европейской этимологике XVI—XVII вв., ему было достаточно, чтобы узнать, что древнееврейское имя Симеон вошло в христианскую традицию, в частности в греческую, со значением слух, слышать, слушать [Папе 1959, 1457]; в Азбуковнике конца XVI в. данное имя приведено со значением «послушание» [Ковтун 1975, 304]. В «Благоприветствовании» царю Алексею Михайловичу на рождение царевича Симеона поэт-тезка обыграл их общее имя: «Се бо даде ти Господь от Сиона / новорожденна сы- на Симеона. / Услыишние Симеон являет / Услыша Бог тя сей сын знамена- ег» |Син-287, л. 430].

Прием усвоил и Медведев, перенесший его в свои тексты вместе с готовыми толкованиями, В «Приветстве брачном» на свадьбу царя Федора Алексеевича с Марфой Матвеевной Апраксиной читаем: «Нам имя ея добро обіїцает, / попечение бо Марфа являет, / и госпожу ту прознаменает» (цит. по: (Дурново 1912, 37]). Строка «попечение бо Марфа являет» заимствована из «Приветства» Симеона дочери царя царевне Марфе по случаю второго бракосочетания царя Алексея Михайловича [Там же, 8].

Описываемый прием как удобный поэтический инструментарий для сочинения приветствия использовала не только придворная поэзия. Ключарь кремлевского Благовещенского собора, пресвитер Иоанн обращается в стихотворном послании к своим духовным «чадам» — князю Михаилу, его жене Марфе и их сыновьям Алексею и Петру, обнаруживая приверженность этимологическому толкованию: «Петр каменя вірьі Петра тезоименный / и Алексий пособителству соименный, тезоименна тя, Божия воеводы (Михаил. — А. С.)...», «Попечения тезоименита суща Марфа...» [Q.XIV. 11, л. 55— 55 об.].

Характерную особенность риторического использования топоса имени в поэзии XVII в. составляет также то, что этимологическое значение служило нередко шифром для намеренно неназванного имени, так что от читателя требовалось некоторое остроумие и знание обычной этимологии, чтобы идентифицировать подразумеваемую персону [Кайперт 1988, 116]. Примеры подобных дешифровок отмечены ранее А. М. Панченко в творчестве поэтов приказной школы [Панченко 1973, 38, 41, 69, 70]. Встречаются они как поэтический прием и в придворной поэзии. Приветствуя в «Гусли доброгласной» (1676) восшествие на престол царя Федора Алексеевича, Симеон Полоцкий обращается к нему не только прямо, но и через этимологическую фигуру, чтобы подчеркнуть богоизбранность царя: «О Божий даре, из царя рожденный, / и на престолі царстім посажденный» (цит. по: [Симеон 1953, 129]). В «Рифмологионе», в цикле стихов «на Рождество Христово ко государю царевичу», строки «Воспівай убо ты ту (славу Бога. — Л. С.) світло ньіні, о Божий даре, світльїй царский сыне» [Син-287, л. 73] подразумевают царевича Федора Алексеевича.

Прием использовали и старообрядцы, воспринявшие барочную риторическую традицию. Семен Денисов в одной из стихотворных вставок в «Винограде Российском» (1740) передает имя Федора Токмачева из По- шехопья, одного из соловецких страдальцев, с помощью семантического переименования: «Тако Ножиих даров тезоименита, / страдалца в мучени- ин зело плодовита, / Огня пламень испекше, красно очищает, / жертву живу и добру в небо возношает» (цит. по: [Салливан 1968, 39—40]).

Топос апо той 'ovopmros как неотъемлемый элемент художественного языка эпохи барокко оказался причастен не только сфере литературного творчества, но стал обиходным также в быту. Лазарь Баранович, приветствуя при встрече Димитрия Туптало (Ростовского), апеллировал к этимологии его имени: «Да благословит вас Господь Бог не только игуменством, но, по имени Димитрия, желаю вам митры. Димитрий да получит MumpyU (цит. по: [Сумцов 1885, 51]). Построенная на принципах барочного остроумия эта искусственная, окказиональная этимология, основанная на использовании звуковой формы имени, идет вразрез с традиционными толкованиями: Димитрий — «двоематернии», «землен», [Ковтун 1975, 279, № 179; 316, № 49], «землен, плод землныи, з збожа, аб(о) двоематернии» [Берында 1961, 200]. Подобные этимологии были в ходу у киевских риторов, произвольно производивших имя Моисей от слов мой и сей, Мария — от море, Проскура от просфора и т. п.

Феофан Прокопович в своем трактате «Об искусстве риторики» (1706), знаменующем начало перехода в развитии литературы от одной эстетической системы к другой, от барокко к классицистической нормативности, осуждал повальное увлечение своей эпохи, принимавшее гипертрофированные формы, фантастическими этимологиями: «Не должно, — писал он, — слово одного языка объяснять по норме другого языка, хотя бы и было некоторое подобие. Посему худо некоторые толкуют, будто имя пресв. Марии означает моря (от таге — море), Игнатий — огонь (от ignis): так можно делать разве только через фигуру аллюзию» ([Феофан Прокопович 1982, 88—89]; цит. по: [Петров 1868, 472—473]).

Выступая в теоретических трудах против необоснованных толкований, Феофан Прокопович продолжал следовать традициям барочной поэтики в литературной практике. Форму риторического раскрытия поэтической этимологии имени Станислав имеет его стихотворение, соответственно названное: «О Станиславе Лещинском, дважды от Короны Польской отверженном по толку имени его», оно исполнено язвительной иронии [Феофан Прокопович 1961, 221, 487]: слава покинула носителя имени, не оправдавшего его значения своими поступками.

Прием, отработанный до автоматизма в панегирической поэзии XVII в., перешел в оду XVIII в. Тредиаковский играет значением имени Анна — благодать («Песнь сочинена в Гамбурге к торжественному празднованию коронации... Анны Иоанновны», 1730), Ломоносов — именем Елизавета: «Как в имени твоем Предвечный / Поставил нам покоя сень» (Ода 1759 г.) — этимология, известная восточнославянской филологиче- ской традиции, идущей от Памвы Берынды: «Елисавет... Божии покой» [ІІамна Берында 1961, 204].

Этимологическое истолкование как источник похвалы или поношения окружало имя семантической аурой, которая еще более расширялась в сочетании с уподоблением реальных лиц преимущественно христианским святым и библейским персонажам. Поэтика двоящегося обрана, берущая начало в принципе отражения, который ценился в эпоху барокко чрезвычайно высоко [Софронова 1982, 78—101], использовала имя как аллегорию. Имя царя Алексея Михайловича — имя Алексея человека Божия. Зеркальное отражение имен святого и царя-тезки образует лестный для царя аллюзийный образ, и святой выступает уже не только как самостоятельный персонаж, но как аллегория109.

Царя Федора Алексеевича Симеон Полоцкий сближал с его небесным патроном — Феодором Стратилатом, почитавшимся как змееборец и идолоборец: «Феодор имя дар Божий являет, / дар Божий с небес вас да нрисЬщает, / Храбр Ы Феодор, храбрость убо тебе / и твоим воем да умножит в небЄ, / Воеже бы ти враги поб"Ьждати, / мир утвердити, царство расширяти» [Син-287, л. 114 об.]. Тот же этимологический прием с похвальным мотивом тезоименитства, из которого извлекаются пожелания царю военных побед, использовал Евфимий Чудовский: «Велик воегони- тель Стратилат Феодор, / иже предтолкуется праведно Богодар. / Сего купноименен Феодор царь верный, / да будет на варвары одолЪтель Ллиый» [Син-369, л. За].

В русской аллегорике закрепилась также семантическая параллель: Петр Великий — апостол Петр, низвергший дерзкого волхва, что использовано в деревянном барельефе над воротами Петропавловской Крепости, выполненном в 1707 г. Конрадом Оснером [Морозов 1974, 200]. Если имя царя Петра толкуется через его ангела (апостола Петра) как истина, то имя его соправителя Ивана Алексеевича, сопоставляемого с Иоанном Предтечей, — как благодать. Вместе они — «Благодать и Истинна», таково заглавие панегирика Лазаря Барановича (Чернигов, 1683)

.

Прозвище же самого Лазаря Барановича, в польско-латинском приветствии ему «Lucubratiuncula» («Ночное размышление», Чернигов, 1684)

от Ивана Величковского, вовлекается в причудливую игру поэтической фантазии через соотнесение с польским словом baranek — агнец. Методом аллегорической экзегезы создан барочный консепт, благодаря которому Лазарь Баранович, пишущий и издающий книги, уподоблен

См. ралдгл «Восточноеланяш кия Ллексиада». апокалиптическому Агнцу — Христу, снимающему печати с книги Судов Божиих (Откр 5): «Baranek ony, ktory ksi^gi w Niebie / Otwarza, ten ze postanovvil ciebe, / Baranowicza, bys si^ bawil temi / dary na ziemi. / Otwarzasz ksi^gi, gdy wydaiesz one; / A gdy wykladasz stowa zatrudnione, / Niby piecz^ci rozwi^zuiesz prawie, / w tey iesteS stawie»147 [Иван Величков- ский 1972, 45]. С наследием школьно-киевской традиции аллегорическо- rv> истолкования имен, восходящей к иезуитской схоластике, связана русская окказиональная поэзия начала XVIII в. на латинском языке (см.: |Либуркин 2000, 178—181]).

Мастера барокко ценили возможность переключения темы, идеи в план наглядной конкретности. Имя — вербальный так — переводится в расшифровываемый визуальный знак. Текст панегирика Лазарю Барано- вичу предваряется небольшой заставкой, в центре которой — фигура с надписью «Агнец Божий», эмблематически выражающая суть консепта.

Графические композиции словно стремятся все невидимое выявить зрительно, как бы дублируя заключенные в словах смысловые указания. Имя «ИСУС ХРИСТОС» представлено в виде символических графем, где текст и изображение, слитые воедино, являются визуальной репрезентацией идеи страдания: буквы выводят в зрительность орудия страстей Христовых: столп, гвозди, копье с губкой, смоченной в уксусе, чаша, веревка, распятие, терновый венец, бич и розга, молот и даже тридцать серебренников [Иоанникий Галятовский 1687; Варлаам Ясинский 1694]. Имени-тексту придана одновременно и живописно-зрелищная сторона. Также и имя Богородицы «МАРИА» передано как графическая метафора: оно изображено цветами, травами, ветвями и венками («крин и масличная ветвь», «розы», «клас зрелый», «жезл цветущий», «ветвь финика» и «венец лавровый»), их символическое значение раскрывается в стихах под именем-картиной [Варлаам Ясинский 1694]. Цветок на языке эмблематики «всегда некую благодетель имеет» [Символы и эмблемата 1705, 29]. Известно, что номинация очень важна в культуре барокко, имеющей пристрастие к пространным заглавиям и к номенклатурному исчислению предметов, свойств, качеств, когда что-то получает свое наименование, но впрямую не называется, а описывается через цепочку опосредо- ваний, подобное или неподобное. Сарбевский называл такой способ создания остроумия, основанный на игре слов, «номенклатурным» (nomen- kliilor) [Сарбевский 1958, 16—20]. Печать средневеково-барочного вкуса лежит на стихах Симеона Полоцкого, где имя Христа замещается описанием с применением антономасии — номинации, выдержанной в антитетическом стиле словесной комбинаторики: «Прев^чньгй бысть временен, создан — несозданный, / Необъемлемый — объят, видим — невиданный, / Неприкосновенный же косновен явися, / Безстрастный — страстен, а смерть бгнмертным вкусися» [«Христос. 3»; Симеон 2000, 300—301].

Панегирическая поэзия широко оперирует антономасией иного вида, когда имя собственное употребляется вместо нарицательного, например, Самсон вместо сильный, или Соломон вместо мудрый. В «Привилегии на Академию» Медведев называет царевну Софью Семирамидой, Новой Деборой, сопоставляет с византийской царевной Пульхерией и английской королевой Елизаветой. В «Слове» Феофана Прокоповича «на погребение Петра Великого» (1725)— каскад уподоблений: «Се оный гной, Россие, Сампсон..., Сей твой первый, о Россие, Иафет... Се Моисей гной, о Россие! Се твой, Россие, Соломон... Се же твой... и Давид, и Константин...» [Феофан Прокопович 1961, 126—127]. Те же уподобления, ітапшие уже обязательными при изображении монарха, Ломоносов адресует новому императору Петру III с призывом отстоять интересы России в войне с Пруссией: «Сампсон, Давид и Соломон / В Петре тобою обладают / И Голияфов презирают». Библейские имена уживаются с античными, и тот же Петр III действует как «Российский храбрый Герку- лгс» и одновременно как «Навин иль Сампсон». По отношению к Петру III такие параллели выглядят чрезмерными, однако их требовала риторическая условность художественного языка эпохи. Антипод панегирика — анафема — использовала поэтику имени в не меньшей мере (см. раздел «Панегиристы о гетмане Иване Мазепе»),

Сходство по признаку имени, описываемое как двойничество, зеркальное удвоение прототипа, дало жизнь столь популярному и типичному для традиций барокко жанру тезоименного приветствия, где прославление святого переходит в славословие прямому адресату стиха. Такую форму имеют стихи Симеона Полоцкого царю Алексею Михайловичу «в день тезоименнаго защитника его святаго Алексея человека Божия» |Син-287, л. 365—371], царю Федору Алексеевичу «в день святаго великомученика Феодора Стратилата» [Син-287, л. 357], «К государю царю на именины» [Син-287, л. 371 об.—372], «Князю Феодору Юрьевичу Ромо- дановскому с хлебом ко государю царю приходящу в день ангела его» |Сип-287, л. 380], «На именины государя царевича» [Син-287, л. 420 об.], ? Песнь о святом Феодоре Стратилате» [Симеон 2000, 49—50], «Велик вое- гонитель Стратнлат Феодор» Евфимия Чудовского (см. «Приложение 6»), «Феод op славный воевода» новоиерусалимского поэта Германа [Поздне- ев 1958, 366—367] и многие другие тексты, в которых мотив тезоименитства прямо не заявлен. Так, в основе уже упоминавшегося панегирика Ивана Величковского «Lucubratiuncula* лежит прямая параллель между Лазарем Барановичем и его небесным патроном — евангельским Лазарем, или в книге стихов Варлаама Ясинского «Три венца молитвенные» (Киев, 1688) два юных царя и соправительница, увенчанные, сообразно значению их имен, венцами (благодати и милости — Иоанн, истины и правды — Петр, премудрости — Софья), предстают каждый в паре со своим небесным покровителем: Иоанн — с Иоанном Предтечей, Петр — с апостолом Петром, Софья — со святой Софией.

Система двойников выстраивается в эпиграмматическом цикле Симеона Полоцкого «Еленхос, или Оглавление слов в книзі сей содержимых», озаглавленном термином, идущим из греческой риторической традиции (греч. гкъухръ — довод, доказательство, рассмотрение, разбор). Эпиграммы-четверостишия, предназначенные служить оглавлением в сборнике панегирических проповедей на дни памяти святых, тезоименных членам царской семьи, — особенность многосоставной барочной конструкции книги «Словеса похвалная купно же и нравоучителная на двадесять и един праздник угодников Божиих... ползы ради всіх христиан правоверных». Поднесенная Симеоном в 1675 г. царю [Татарский 1886, 134] книга не сохранилась, дошли лишь ее фрагменты — оглавление в виде стихотворного цикла «Еленхос», пространное предисловие с посвящением Алексею Михайловичу и стихотворное предисловие «К читателем благочестивым» [Син-130, л. 231— 239 об.].

Цикл «Еленхос», публикуемый в «Приложении 4», включает 21 эпиграмму — по числу похвальных слов, 15 из них, следующие в последовательности придворной иерархии, направлены на адресатов, как зеркало, в котором смотрящийся видит своего двойника, свое подобие: царь Алексей Михайлович — Алексей человек Божий, царица Наталья Кирилловна — святая Наталия; царевичи: Федор — святой Феодор Стра- тилат, Иоанн— Иоанн Предтеча, Петр— апостол Петр; сестры царя: Ирина — мученица Ирина, Анна — святая Анна («ею же мати Божая родися»), Татьяна — мученица Татьяна; дочери царя: Евдокия — страстотерпица Евдокия, Марфа — мать Симеона столпника Марфа, Софья — святая София, Екатерина — святая мученица Екатерина, Мария — Дева Мария, Феодосия — мученица Феодосия, Феодора — преподобная Фео- дора. Остальные шесть эпиграмм посвящены московским святителям.

Тот же принцип действует в цикле двустишных подписей Симеона к иконам с изображениями патронов царской семьи («Подписания икон»): первая — подпись к иконе Алексея человека Божия (патрон царя и царевича), далее подписи к иконам святых — покровителей царевичей Федора и Ивана, затем трех сестер царя и шести его дочерей. Значения их имен, почерпнутые Симеоном, по предположению Г. Кайперта, из оно- мистикона Памвы Берынды [Кайперт 1988, 117; 1998, 204], вынесены в заглавия («Алексий — помощник», «Ирина — мирная», «Екатерина — надежда, истинна» и т. д.). В подписи же, представляющей собой разновидность курьезной эпиграммы, дана оценка носителя имени, а само имя складывается из букв, выделенных в первой строке киноварью и прописным написанием, например:

Феодор — Дар Божий

Господь Саваоф Есть тО ДОбР всіх датель, Дух Святый даров седми Излитель.

Иоанн — Благодать Господня Источник вОд сих и світ свыше дАННый, Благодать Бога изъявляет на ны.

Ирина — мирная

мИр оРужИя браНи зАтворяет,

тучна елея изобилство дает.

Анна — Радость

РАдость На Небі Аггелом бывает, Егда каяйся світилник вжигает.

Татиана — Повелительница ОТ БогА завіТ Яві Нам есть дАнный, Слушаяй того и скиптра избранный.

Софиа — Мудрость

СлавнО, яко ФинИкс, мудрость процвітАет, Недвижим камень в трон си полагает.

Екатерина — Надежда, Истинна ЕлиКа Аще ТЕРпИт кто за Бога СыНА, Надежда, яко воздаст Божия истинна.

Марна — Владущая

МирА деРжавы власти землИ всеЯ,

Имаши образ в руках дівьі сея

[Панченко 1970, 166—167,376—377; Симеон 2000, 519—521. 626].

В круг панегирических жанров поэзии барокко входят также анаграмматические эпиграммы, условно называемые в риторике «Программа—Анаграмма—Епиграмма», где имя собственное служит источником для порождения множества смыслов. Программа представляет собой текст, из которого путем перестановки букв образуется новый текст — «анаграмма», выделяемая для большей наглядности цветом или написанием. Игрой в анаграммы, которая пронизывает поверхность букв и гворит только среди букв алфавита с тем, чтобы создать таким способом из какого-либо исходного слова, словосочетания или предложения новое высказывание, со страстью занимались в XVI—XVII вв. [Сарбевский 1958, 16—20]. Правила составления анаграмм обсуждались в риториках и поэтиках на латинских примерах. Первое требование к анаграмме — в ней не должно быть букв больше, чем в исходном тексте; к примеру, из имени Maria Magdalena, выступающего в качестве «программы», составлена анаграмма Меа grandia ?nala («Велики мои страдания»). Второе правило — анаграмму следует включать в состав эпиграммы; третье — содержание эпиграммы должно соответствовать содержанию анаграммы [Киевская поэтика 1637, 145—146].

В одной из рукописных риторик XVII в. помещено несколько латинских анаграмматических эпиграмм, использующих в качестве «программ», наряду с именем Богородицы («Virgo Maria» с производными анаграммами: Vi Rigo Aram, Vir Mira ago, Agravi mori, Grai am Rivo), имена известных общественно-политических деятелей: Петр Могила, киевский митрополит (программа «Petrus Mohila Archiepiscopus Metropolitanus» с длинной цепочкой анаграмм); Адам Кисель, киевский кастеллян; Моисей Могила, правитель молдавской земли; Станислав Заремба, епископ черниговский; Рудольф II, австрийский император; Владислав IV, король польский (РМСТ-1767, л. 23— 26 об.]. Один из первых опытов такого жанра на славянском языке находим уже у Давыда Андреевича в «Ляменте по Отцу Иоанні Василевичу» (Луцк, 1628), включающем по две программы и анаграммы с общей для них эпиграммой148.

В поэму Симеона Полоцкого «Орел Российский» составной частью входит панегирический цикл, озаглавленный «Программа: Царь Алексий Михайлович»; прихотливой игрой в перестановки букв из нее продуцируется пять анаграмм («Анаграмма 1. Царь Алексий чай ловимых»; «Анаграмма 2. Царь Алексий, ловим их, чай»; «Анаграмма 3. Царь Алексий лов их, ми, чай»; «Анаграмма 4. Царь Алексий, лови их, а чим?»; «Анаграмма 5. Царь Алексий очи хвалими»149), порождающих причудли- кий смысл соответствующих им эпиграмм (см. пример в главе «"Поэзия изумления" и взаимодействие искусств»).

Мода на новый в русской литературе жанр проникла и в сферу высокого церковного искусства. Иеромонах Гедеон Одорский поднес патриарху Адриану панегирик под названием «Тригласная жертва хваления, согласная со именем трисилявным (трехсложным. — Л. С.) Адриан». Понятие «анаграмма» появляется в записи в конце текста: «Святейшему Адриану Московскому похвальны я стихи через анаграммата из имене-. Лдриан— основаны от иеромонаха Гедеона» (цит. по: [Писарев 1991, Ирил., 58—61]).

Текст, составленный «от самых слов имени о том же имени», прославляет князя церкви в трех эпиграммах, каждая из которых разрабатывает заданный анаграммой и соответствующей библейской цитатой образ. В «Толковании 1» имя Лдриан анаграмматически преобразовано в словосочетание «Рай дан», которому сопутствует цитата из первой Книги Бытия: «И насади Бог рай на Востоціх во Едемі» (Быт 2:8). Соответст- hPimo в эпиграмме образ патриарха украшен «райскими» метафорами:

(...) Ньіні рай в Адриані вторый обрітаю, Егда на торжественный вінец взираю Зрасных добродітельньїх цвітов Адриана, Тебі, Архипастырю, в дар от Бога дана (...) Расположите словеса, аще ли не рай дан, Рай разными себі ЦВІТЬІ украшает, Світльш востока лице его блистает. Твоих добродітелей различныя цвітьі В Православной Восточной Церкви видим быти, Высотою сана ты — Едем вознесенный, Красотою жития ты — рай нареченный.

«Толкование 2» передает имя патриарха через анаграмму «Я нард», образ ароматического растения нард подкрепляется цитатой из Песни Песней: «Нард даст воню свою, мед и сот под языком твоим, и благовоние риз твоих, яко благоухание Ливана» (Песн 4:11). И вновь эпиграмма посвящается теме райского цветения:

Именем и действием в тебі насажденный Вси видим рай, им же есть Восток украшенный, В твоем имени рай дан, цвітет сей райский цвет Я нард, им же услажден есть весь Российский цвіт... Сей имени голк, я нард свыше писанный...

«Толкование 3» исходит из образа, предложенного анаграммой «Адриан: на дары» и подкрепленного евангельской цитатой «И отверзше сокровища своя принесоша Ему дары» (Мф 2:11). Поэт ставит себе в пример трех царей, ведомых Вифлеемской звездой к младенцу Христу с дарами: «сей солнце правды хотя познан быти / веліл ясной звізді свой восход объявити». Адриану, «світилу Православно-Российской Европы», панегирист также приносит дары — свое сердце и литературные подношения:

(...) Аз же путевождствием вождя избраннаго Адриана вінцем от звізд вінчанного К тебе, всеблаженнійший отче, прибігаю И твоих святительских стоп благоухаю Воню, купно и сердце стелю ти под стопы, Православно-Российской світило Европы... Три з имени Адриан дары покладаю...

Иван Величковский, мастер и теоретик поэзии «carmina curiosa», мастерски владел анаграмматическим способом создания барочного остроумия. Среди «штучек поэтических» в честь Божией Матери в книге «Млеко», представляющей собой своеобразную поэтику курьезных разновидностей эпиграмматического стихотворства, цикл «Программа— Анаграмма—Епиграмма» состоит из 26 анаграмм с эпиграммами, программой для которых служит имя «Мария»; к примеру, 20-я из них, где содержанием эпиграммы является прославление имени Богородицы:

МАРИЯ^ А ІМЯ Р

Марія дівій імя, А ІМЯ прекрасно,

Не Р раз, леч без числа паче солнца ясно150

[Иван Величковский 1972, 81].

Такой поэзии надо было учиться, она вся построена на искусстве изобретения, знании технических приемов и остроумии и требует от поэта виртуозного владения словом и стихом. Тонкая игра слов — наслаждение для ума.

На анаграммах строились также акростихи во всех их разновидностях. У того же Величковского «Акростихис Мариа» образован с участием названий букв кирилловской азбуки «Мыслете», «Аз», «Рци», «1же», «Аз», — такой стих, отметил попутно Величковский, тонко чувствовавший, как мы видели ранее, выразительные возможности используемых им языков, «не может зложитися римским языком, бо у них литеры не выражают слов» [Иван Величковский 1972, 76].

Акростихи на имя — жанр чрезвычайно популярный в XVII в., бывший в ходу у поэтов приказной школы [Панченко 1973, 49], в придвор- но-церемониальной поэзии и в ученой поэзии монашествующих книжников. Известный мастер Герман составил пространный, охватывающий 84 строки песнопения «Феодор, славный воевода» акростих, основанный на мотиве тезоменитства святого Феодора Стратилата и царя Федора Алексеевича: «Феодора восхваляю да защищает умоляю літа тысящь сто осмдесят шестаго (1678) в осмый день июния царя тезоименнаго Феодора усерднаго» [Пог-426, л. 153 об. —154; Q.XIV.25, л. 202 об. —203; Муз- 9498, л. 169 об. —170] (ср.: [Позднеев 1958а, 366]). Составляющие «крае- строчие» буквы, слоги и слова выделены киноварью. Уже известный нам ключарь Благовещенского собора Иоанн адресовал членам княжеской семьи стихи на Рождество «со краегранесием», включавшие их имена: «Князю Михаилу Иаковлевичю вирша», «Княгине Марфе Иаковлевне вирш», «Князем Петру и Алексию Михаиловичам вирша» [Q.XIV. 11, л. 57—58]. Поэтика, обслуживающая придворное искусство, вышла за его рамки.

На имени можно было построить также эпиграмму на герб, девиз или эмблему. Имя и характеристика достоинств его носителя — непременный атрибут герботолкования в геральдической поэзии и книжных посвящениях. Герб патриарха Никона в сборнике «Рай мысленный» (1658—1659), напечатанном в типографии основанного им Иверского Валдайского монастыря, сопровождается криптограммой его имени и титула «Н[икон] М[илостию] Б[ожиею] В[еликий] Г[осподин] Светлейший] А[рхипастырь] Московский] В[сея] В[еликия] М[алыя] Б[елыя] Р[оссии] П[атриарх]», а также стихами, представляющими собой номенклатурный перечень реалий, соотнесенных с символами архипастырской власти, изображенными на гербе: «Десница Світилник Ключ Евангелие / Образ Спасов Крест Жезл Вінец Началие».

Стихи «до лица» царя Петра I, содержащие истолкование государственного герба России («Стихи на предлежащий герб»), включают в себя акростих, возможно, самый протяженный в русской литературе: 117 дву- гтиший (из 142) образуют акростишную фразу из 117 букв: «На честнии крест на государев герб до лица его царскаго пресветлаго величества цари и самодержца Петра Алексиевича всея Росии» [Магницкий 1703, л. 1—Г>| (см. «Приложение 8»). Традиция герботолкования оставалась жива еще и в конце XVIII в. Так, Г. Р. Державин, обыгрывая родовое и личное имя и фамильную геральдику — изображение в гербе руки, держащей звезду, выпросил у герольдии к своему гербу надпись: «Силою Вышнею держусь» [Мароши 1999, ЗОО]151.

Имя имеет не только зримое воплощение, но и числовое содержание. Среди способов создания остроумия, основанных на игре слов, Сарбевский называл «арифметический, когда из счета слогов и букв выводится нечто остроумное и неожиданное о предмете, название которого обыг- рывается» [Сарбевский 1958, 16—20]. В «Благоприветствовании» Симеона царю Алексею Михайловичу (1665) есть такие строки: «Дар Божий сие имя преложися, / От седми писмен в себі состаьися, / Дар Божий нам есть царевич реченный, / Седмию да будет дарми исполненный» [Син- 287, л. 433 об.]. Имя царевича Федора передано иносказательно через сто этимологическое описание, дополненное подсказкой: в имени — семь «писмен» (Феодоръ). Медведев оценил прием и в «Приветстве брачном» (1682) царю Федору Алексеевичу по случаю женитьбы «зашифровал» свадебные пожелания от лица царевны Феодоры через описание количественного состава букв ее имени: «Что Феодора сестра ти желает/ Царю пресветло имя изъявляет / Седмочислием писмен заключенных / Седми ти хощет даров Божественных» [Муз-1705, л. 56].

Сам Симеон скрыл свое имя в криптограмме «Оксибок» (от греч.

— острый), однако дал в руки читателя ключ для разгадки: она содержится в приложенной к тексту кирилловской азбуке, из которой путем замысловатой комбинации букв, основанной на арифметических подсчетах, предлагается выделить литеры, составляющие имя поэта: «Сомео>нъ»: «Метротворитель тайно ся являет, / кто в Алфавит^ за вся си считает, / третЬе на пред, чин букв соблюдая, / таит порекло, миру мертв ся зная» [Симеон 1915, 78].

Наследуя еще средневековую традицию, киевские книжники, равно как и старообрядцы, охотно занимались вычислениями, относящимися к именам Христа и Антихриста. Такова, к примеру, хронографическая эпиграмма: «в Христовом имени ІС знайдуется греческим компутом число 3 разы осмь (888), а в антихристовом — три разы шесть (666): "Ему же гри крати осмь (888), молю, — ты спаси мя, / А ему же три крати шесть (ббб). ты не паси мя"» (цит. по: [Петров 1867, 108]).

Значение, которое имелтопос атготоО 'ОУО^ИЬТО^ в контексте культурной теории и практики XVII в., свидетельствует о том, что это была эпоха, культивировавшая принцип Nomen est omen как форму поэтического мышления. Писатели барокко, может быть, больше, чем писатели иных -нюх, ощущали огромные креативные возможности использования имени. Барокко со свойственным ему префигурально-аллегорическим воззрением на мир видело в имени неисчерпаемый источник для символических толкований. Для мастеров барокко было очевидно, что имя не просто называет, но содержит в себе конструкцию из нескольких смысловых уровней. Актуализируя все возможные смыслы и стремясь установить соответствия между именем, таящим некий смысл, и предметом или его атрибутами, причинами, следствиями, свойствами и т. д., они виртуозно умели заставить имя ветвиться рядами метафорических значений, используя его внутреннюю форму и звуковой облик, семантическую ауру, этимологии — как естественные или наиболее вероятные, так и искусственные, фантастические, курьезные, парадоксальные, странные до загадочности. В формах барочного этимологизирования писатели воплощали концептуальные идеи и конфликты своего времени. Опираясь ни филологическую риторическую традицию, идущую от Максима Грека и Памвы Берынды, они не ограничились ею и собственным творчеством довели технику выявления смысла имени до блеска, до чрезвычайного разнообразия. Имя выступает как аргумент в споре, как способ риторической разработки поэтической темы, как аллегория, оно используется Нг только в составе поэтического приема номинации в разных ее видах, Но и как конструктивный жанрообразующий элемент — тезоименное Приветствие, анаграмматическая эпиграмма, акростих на имя, эпиграм- ма на герб; имя может иметь зримое воплощение и числовое содержание. Поэтому серьезный анализ художественного языка эпохи не может Не учитывать такого существенного его компонента, как принцип Nomen ill omen.

і >•

<< | >>
Источник: Сазонова Л. И.. Литературная культура России. Раннее Новое время / Рос. Акад. наук; Ин-т мировой литературы им. А. М. Горького. — М.: Языки славянских культур,. — 896 с. 2006

Еще по теме Nomen est omen: имя в риторике и поэзии:

  1. П. МЕТАФИЗИКА ЕДИНСТВА МАЙСТЕРА ЭКХАРТА (латинская проповедь 29 "Deus unus est")
  2. 3. ГОРГИЙ И РИТОРИКА
  3. Под сенью риторики
  4. ИМПЕРСКАЯ РИТОРИКА
  5. 3.5. Риторика как мистификация истины
  6. Глава 11 О РИТОРИКЕ
  7. Возврат к поэзии и мистики
  8. Основы исламической поэзии.
  9. РОЖДЕНИЕ ПОЭЗИИ
  10. Глава 37* К ЭСТЕТИКЕ ПОЭЗИИ