<<
>>

Литературные сады

Большую популярность в европейских литературах барокко получили произведения с названиями: «Hortus» («Hortulus»), «Viridarium» (лат.), «Giardino» (итал.), «Vrtl», «Gartlic» (южнослав.), «Ogrod», «Wirydarz» (польск.).
Ими наделялись разные тексты, не являющиеся в жанровом отношении одинаковыми, — книги стихов, сборники проповедей и литургических текстов, курсы риторик и поэтик. Существенно, что уже в заглавии «Сад», заключающем в себе целое мировоззрение, устанавливается некая аналогия между произведением и миром, само слово «вертоград» отражает связь с миром.

Обосновывая в предисловии данное заглавие, авторы сами связывали образ «сада мысленного» с идейно-целевой направленностью произведения. И одновременно сад олицетворяет категорию искусства в его целостности, поэтому присутствие его в заглавии литературного произведения нельзя рассматривать только как указание на флорилегий. В формуле названия со словом «сад» есть также скрытое противопоставление. В понятие «сад» входит прежде всего его принадлежность к сфере культуры. Сад — культурно освоенная и упорядоченная среда. Будучи «ртефактом, материальной манифестацией искусства, сад противостоит природе как «праформе и хаосу» [Лихачев 1982, 43]. С ним соединяется представление об идеальном пейзаже. «Ты можешь быть на земле, но еще не в саду», — говорит английская пословица XVI—XVII вв. («You may be on Land, yet not in a garden» [Тилли 1950, 368]). Оппозицию саду образуют пустыня, степь, лес345. В толковом словаре символов средневековый интерпретатор Библии Рабан Мавр (IX в.) отмечает, что лес мистически выражает принадлежность к бесплодному18. Как locus amoenus сад противостоял опасной лесной чащобе, воспринимаемой как locus horridus.

Сад как творение представлял природу приятную и прекрасную, и соответственно литературный «вертоград» стремился уподобиться реальному прототипу по форме, предлагая материал, организованный определенными правилами композиции.

Польза сада существенна лишь в сочетании с эстетическим переживанием. Таков еще один смысл, скрытый в формуле названия «сад». Уподобление литературного произведения саду было поддержано древними и устойчивыми риторическими и поэтическими традициями. Метафора «сады из букв и слов» встречается еще у Платона (диалог «Федр»), однако «сада» в качестве названия произведения античность не знала [Эустахевич 1975, 6]. В светской средневековой литературе сравнение произведения с цветами, труда писателя — с насаждением цветов является наследием античной эпиграммы, оно находится также в тесной связи со средневековой идиллией, с топосом «locus amoenus» [Эустахевич 1975, 8—10]. Быть может, какое-то влияние оказала литература Востока с древней традицией конструирования таких названий (поэмы Санаи «Сад истин», XII в.; Саади «Гюлистан» — «Сад розовый» и «Бустан» — «Сад», XIII в.). Через средневековую и ренессансную литературу прошла линия описания садов, восходящая к «Георгикам» Вергилия [Цивьян 1983, 149]. В религиозной литературе на уподобление книги саду повлияли евангельские притчи, в которых наставническая миссия представлена как труд виноградаря, садовника, земледельца, сеятеля [Эустахевич 1975, 11]. Активному внедрению метафоры в сознание читателей и в литературу способствовала, несомненно, чрезвычайно популярная во всех странах Центральной Европы антология гимнографических текстов «Садик души» («Hortulus animae»)19. Одним из ранних литературных садов является «Сад наслаждения» («Hortus deliciarum», 1170—1180) аббата эльзасского монастыря Герарда фон Ландсберга (ок. 1125—1195). Автор создал сложную композицию, в которой соединил теологическое и светское знание о мире, характерное для его времени. Изложению истории человеческого рода от грехопадения Адама до Страшного Суда придана аллегорическая форма, позволившая преобразовать труд в энциклопедию морали [Манициус 1964, 193].

В XIII—XIV вв. в связи с интенсивным развитием в западной философии теории человеческой души заметно усиливается интерес к литературным садам, имеющим учительную, дидактическую установку.

Образ райского сада введен в название книг Альберта Великого (ум. 1280) «Рай души» («Paradisus animae». Кельн, 1498), состоящей из 42 глав «о добродетелях, истине и совершенстве».

В итальянской литературе известен «Сад утешения» («Viridarium соп- solalionis», XIII в.) Якопо да Беневенто. Переводчик этой книги с латинского языка на итальянский флорентиец Боно Джамбони (ок. 1235 — ок. 1295) объяснял в предисловии: «Книга эта названа "Садом утешения" подобно тому, как мы тешимся, входя в сад, и находя там много фруктов и цветов, тешится благосклонный читатель, взяв в руки эту книгу, где собрано много прекрасных речений, назначение которых, — услаждать и тешить душу благочестивого читателя. Эта прекрасная книга (...) посвящена описанию пороков и добродетелей...» (цит. по: [Де Санктис 1963, 96—97]). Подобные сочинения были представлены в итальянской литературе в таком изобилии, что вызвали ироническую оценку исследователя: «В этих "Садах" читателю не дают передышки: ни одного отступления, никакого разнообразия. Перед тобой неизменно твой чичероне, невыносимо однообразный и монотонный (...). Такое голое поучение перенасыщает ум и убивает душу» [Де Санктис 1963, 102]. Воспитанию души посвящен «Сад роз» («Hortus rosarum», 1499) Фомы Кемпий- ского (1380—1471), в кратких трактатах которого приводятся «славные дела и благочестивые мысли». Энциклопедией средневековой этики является «Садик Царицы» («Hortulus Reginae», 1443—1447) саксонского проповедника Меффрета. Назначение книги, которой, кстати, принадлежит особая роль в приобщении восточнославянских книжников к новолатинской традиции гомилетики (о чем сказано ниже), состояло в том, чтобы снабдить проповедников материалом для религиозно-нравственного чтения. Предисловие раскрывает смысл сравнения произведения с садом: «...как в саду растут различные деревья, приносящие и сладкие, и горькие плоды, так и в этой книге посажены духовные деревья, приносящие сладкие плоды вечного блаженства, горькие плоды вечного осуждения».

На морально- этическую проблематику в книге Меффрета указывают символические значения деревьев, цветов и трав: в «Саду» произрастают «кедры высо- чайшего созерцания», «роза терпения», «лилия невинности», а также «горькая трава гордости», «дуб чревоугодия», «терние зависти», «крапива роскоши» и т. д. Рассуждения о добродетелях и пороках, истины практические и нравственные, которые служат темами проповедей, подкрепляются поучительными изречениями, повествовательными примерами, доказательствами, почерпнутыми более чем из 300 авторов. Пестрый поясняющий материал композиционно четко оформлен: он излагается в проповедях, распределенных по календарному циклу праздников.

В Словакии имел хождение теологический словарь на латинском языке «Розовый, или Цветочный сад святой теологии», составленный Матеем из Зволена (XV в.), распространителем гуситских идей.

Европейская традиция литературных садов развивалась от Средневековья до конца риторической эпохи. Но, несомненно, пора ее наивысшего расцвета приходится на эпоху барокко. Символический мотив сада соответствовал природе искусства барокко как способа постижения мира в его единстве и многообразии. Он удовлетворял также стремлению этого искусства как формы и стиля к принципиальной многозначности и пафосу изобилия. Символический мотив, раскрывающий свое содержание в цепи иносказательных переосмыслений, предстающий в бесчисленных преломлениях, открывал перед писателем возможность строить литературный сад как реализацию одного из значений топоса, чаще — как воплощение комплекса, целого семантического поля пересекающихся, накладывающихся, сцепляющихся друг с другом значений. Не только идеологическая значимость, но само внутреннее устройство мотива делало его чрезвычайно пригодным для целей искусства барокко.

Подвергаясь условно-образному осмыслению, атрибуты реального сада, его расцвет и увядание служили источником регенерационных метафор, способных изобразить то, что входило в сферу пристального интереса барокко, — динамизм жизни человека, изменения состояний, движения его души.

Поэма гранадского священника Педро Сото де Ро- хаса «Рай, запертый для многих, сад, открытый для избранных» (1652) написана «в духе медитаций о созданиях природы и человека как символах красоты и величия Бога» [Европейская поэзия 1977, 828]; в уединенном саду поэт мечтает о гармоническом согласии между своим внутренним миром и жизнью. В поэме «Сад» («The Garden») английского поэта Эндрю Марвелла, испытавшего влияние поэтики «метафизической школы», перед нами также замкнутый сад, в котором душа стремится к слиянию с Абсолютом346. Нидерландский поэт Гилельм Болоньино вос- пел в стихотворении «Ты уснула, Доротея...» «божественный сад», где расцветает добродетель [Из поэзии Нидерландов 1983, 163—164].

Символ сада часто присутствует в заглавиях поэтических книг эпохи барокко, составленных по типу антологии, т. е. объединяющих стихи разных жанров, подчиненные общему мировоззренческому подходу, который задается риторическим видением мира. «Садик, чтоб минутку скоротать» (« Gartlic za ?as kratiti», 1670) хорватского поэта Франьо Крсто Франкопана — мозаика из стихотворений, различных по жанрам, темам, формам, настроению. Лирика анакреонтическая и религиозная, фило- софско-медитативная и автобиографическая, стихи о Боге и душе, Купидоне и Аполлоне, о прелести природы и красоте женщины, о муках и радости любви, о превратностях жизни, горечи разлуки с родными, поэтические мелочи вроде акростихов, эха, стихов, основанных на игре со словом, и метафорой в духе поэтики маринизма, — все это «разнообразные цветы», заполняющие «Садик» Франкопана. Или, как разъяснял сам поэт: «Нет сада божественного, чудесно украшенного, в котором не росли бы морские водоросли и всевозможные травы. Так и в этом можно найти розочку среди сорных и полезных трав. Поэтому предупреждаю: пусть облачена в перчатку будет благородная рука, тянущаяся за цветком, ибо на пути своем она может натолкнуться на крапиву, а иными словами, на печаль и горечь, что повредило бы здоровью...» [Франкопан 1936, 20]. «Садик» включает немногим более ста стихотворений.

Интересно, что поэт, подобно некоторым другим авторам, составил к книге стихов алфавитный «индекс» (указатель), стремясь таким формальным способом систематизировать многообразие и свести его к единству. Запомним на будущее эту деталь.

Книги-сады складывались также из стихов, объединенных тематической близостью. В 1676 г. в Дрездене был опубликован сборник неолатинской медитативной поэзии «Садик души благочестивой» («Hortulus animae piae»). Мотивом сада объединил свои духовные песни и маленькие стихотворения в сборник «Духовный сад-цветник нежной души» («Geistliches Bliimengartlein inniger Seelen», 1729) поэт немецкого барокко Герхард Терсгеген.

В обращении к мотиву сада также отразилось характерное для барокко классификаторское, системноориентированное мышление, стремление суммировать мир знаний и знание мира. Книга-сад, предрасполагая к определенной пространственной организации материала, готова была представить как нечто строгое в своей композиции, упорядоченное при помощи тематической или иной классификации, формальных приемов и придания разнородному материалу внешнего единообразия. Не- редко литературный вертоград напоминает своей планомерностью сад регулярный, подчиненный геометрическому плану и расчету. Раю наслаждения уподобил французский профессор богословия Якоб Марханти (Жак Маршан) сборник своих трактатов-поучений «Сад пастырский» («Hortus pastorum», 1632), являющийся сводом теологической и моральной доктрины XVII в., ибо собраны в нем «благоуханные цветы и плоды высокой нравственности». Обширный и разнообразный материал распределен по темам: семи грехам противопоставлены моральные достоинства. Практический катехизис изложен в форме вопросов и ответов, или, по определению самого автора, «пестротканое многоцветие» организовано в «цветники-клумбы»: «...floribus polymitis in lectionum areolas partitus». Указание на композиционную упорядоченность вводится иногда в заглавие: «Цветущий сад Марии, разделенный на две книги и четыре части» (Венеция, 1678) Маттиа Бальди, «Цветущий сад разных любопытных вещей, разбитый на два трактата» (Болонья, 1667)347.

Чрезвычайно плодотворной в европейском барокко оказалась линия литературных садов, опирающихся на мотив в его наиболее продуктивном в эту эпоху значении: сад как символ добродетели и души. Если жанр понимать как соединение топики, предустановленной темы со своим кругом ценностей и определенным типом композиции, то в европейских литературах эпохи барокко можно выделить жанровую разновидность книг — «садов добродетели», имеющих ярко выраженную дидактическую установку и посвященных пропаганде моральных истин. В этом жанре прослеживаются связи со средневековой традицией учительных «вертоградов». К проблемам моральной философии обращены, как видно уже из заглавий, «Сад моральной философии, изложенный посредством басен о неразумных животных, снабженный искуснейшими изображениями, гравированными на меди» (Кельн, 1594)348, «Сад христианских добродетелей, составленный из пресвятого Писания, из сентен- ций святых отцов» Яна Бузея (Майнц, 1610)2\ «Садик философский для пестования души молодых людей, которую надо воспитать при помощи правил мудрости и наставлений» (Париж, 1633)'", «Садик небесного наслаждения из разнообразных цветов, извлеченных из сочинений святых отцов и духовного писания и с чрезвычайной заботливостью приведенных в порядок» кардинала Бона Джованни (1609—1674)25, уже упоминавшийся «Цветущий сад Марии» Маттиа Бальди, в двух книгах, четырех частях и ста монологах которого читателю предлагаются самые «ценнейшие и красивейшие цветы добродетелей, достоинств и величия этой Небесной Королевы».

Значительный интерес к «садам добродетелей», проявившийся в польской литературе, выражался в переводах сочинений западноевропейских авторов. Так, «Райский вертоград» (Краков, 1594)— перевод с латинского языка на польский произведения немецкого автора Иохан- неса (Яна) Арндта; о морально-учительном содержании книги заявлено уже на титульном листе: «сад полон добродетелей и открыт для тех, кто хочет насадить их в свои души».

В польской литературе эпохи барокко представлена также оригинальная, достаточно развитая традиция поэтических книг-садов. Изучению их посвящена специальная работа польской исследовательницы М. Эустахевич. Ее исследование показывает, что произведения с символикой сада в заглавии распространились в Польше в XVI в., «но расцвет их приходится на позднее барокко». Все польские поэтические «сады», за исключением сборника Я. Трембецкого, являются собраниями стихов одного автора. Характерный для них принцип разнообразия соответствовал тенденциям искусства барокко. Наиболее ярким его выражением в литературе была форма «silva rerum» («лес вещей»), аналогичная «цветнику». В барочных же произведениях-садах принцип разнообразия ограничен определенными правилами, которые обеспечивали «гармоничность и четкую композицию разнородных частей» [Эустахевич 1975, 37].

Сравнение с садом присутствует в названиях поэтических сборников С. Гроховского («Сад, или Цветочки рифм духовных», 1607) и В. Кохов- ского («Сад Марии», 1681). В них получает актуализацию топос «сада замкнутого». С. Гроховский подчеркивает связь своего сборника рождественских песен с символическим садом Марии, в котором стихи являются цветами. В. Коховский задумал свой «Ogr6d» как собрание эпиграмм в честь Девы Марии, «выросших» из цитат Писания и из произведений духовных писателей. Содержащаяся в заглавии произведения формула «pod sznur Pisma Swi^tego» указывает и на ортодоксальность содержания, и на организующий принцип сочинения. Поэтические «Сады» Гроховского и Коховского доступны только для душ праведных и благочестивых (подробнее см.: [Эустахевич 1975, 17—24]).

Сборник светских эпиграмм В. Потоцкого «Сад фрашек» (1672— 1695)— это мир в целости многожанрового и многотематического воплощения. По словам автора, он соединил в «Саду» все, что было, а «если и не было, то быть могло... в век жизни людской» («jesli nie byly bye mogty... w wieku zywota ludzkiego» [Потоцкий 1907, 1]). Принципу разнообразия соответствует и разнородность тем, и многообразие жанров. «Сад фрашек» содержит повести, сентенции, «подобия», «примеры», рассказы о приключениях, жарты: («rzeczy, powiesci, przugody, podobienstwa, przykfady, zarty»). В произведении свободно сочетается высокое и низкое, серьезное и ироническое. Противоположности обладают скрытой ценностью, которая служит «пользе духовной»: в стихах преподносится «этика для добродетели, мораль для нравов, сакральное для науки» («ethica do cnoty, moralia do obyczajow, sacra do nauki»). В «Саду фрашек» явно ощутима полемика с традицией литературных садов, в которых разнородный материал систематизирован при помощи композиционных приемов. Противопоставляя «Сад фрашек» раю и сближая его с лесом («Do tasa, czytelniku, idziesz, nie do raju»), автор не стремится придать сборнику ни внутреннюю, ни внешнюю упорядоченность. Моделью ему служит природа, творящая стихийно. Поэт признается, что «Сад» его не ухожен, в нем растут сорняки и обжигает крапива, от беспорядка, который там царит, кружится голова. В антологии возобладало одно из значений, которое барокко придало разнородности: «принцип разнообразия возведен в меру порядка действительности и противопоставлен порядку разума» [Эустахевич 1975, 29].

«Сад поэтический» (1675) — собрание стихов разных авторов. И тем не менее составитель антологии Я.-Т. Трембецкий обосновывает в предисловии идею художественной целостности. Она вытекает из характеристики разных жанров, которую Трембецкий совмещает (в стихотворном предисловии) с иерархией ценности садовых растений. Высокое, духовное содержание символизируют цветы «сада замкнутого» — роза и лилия: серьезное согласуется с нарциссом; шутка сравнима с лавандой; фрашка — с сорняком и крапивой и т. д. Все цветы (даже «Ьгак podlejszy») имеют «скрытую силу и великую пользу», то же касается и разных жанров — вплоть до фрашки. Рассуждая о пользе произведения для читателей, Трембецкий называет на первом месте содержащиеся в нем «образцы прекрасных нравов» («pi^knych obyczaj6w wzory») и «великие примеры для добродетели» («wielkie do cnoty przykiady») [Трембецки 1910, 3]. «Сад поэтический» еще сохраняет связь с учительным смыслом символики сада.

Эпоха барокко была периодом интенсивного взаимопроникновения культур и стилей. Именно в это время благодаря оживленным межнациональным контактам и литературному посредничеству в восточнославянских литературах распространяются переводные и создаются оригинальные «вертограды».

С темой страстей, искупления и милосердия связано находившееся в обращении у русских книжников в конце XVII в. переводное сочинение, известное в разных переводах и нескольких списках, — «Лядина освященная душевнаго вертограда святыми души благоговіння помыш- леньми разсыпаемая. Образом разговоров устроена». Известен список в автографе Кариона Истомина [Чуд-290, л. 121—122]349. В одной из рукописей есть указание на то, что «подпись на Вертоград личной, переведена с италианскаг(о)» [Син-776, л. 1—2]350. Стихи служили подписью к листовой гравированной картине «Страсти Христовы», изображающей сад как место пасхальной мистерии (текст см.: [Ровинский 1881, кн. 3, 335—337]).

В 1650 г. по заказу царя Алексея Михайловича киевские «старцы» во главе с Арсением Сатановским приступили к переводу упоминавшейся книги проповедей Меффрета «Садик Царицы». Книга привлекла внимание тем, что была способна удовлетворить потребность общества в сборниках энциклопедического типа, острая необходимость в которых ощущалась в связи с развитием регулярного образования и восстановлением традиций живой проповеди. Из каждого его поучения можно было «два и три, и четыре, и пять поучений соділати». Использование необычайно пестрых и удивительных сведений в разъяснениях моральных и духовных истин, обусловившее метафорическую природу «Сада» Меффрета, было воспринято восточнославянскими книжниками в эстетических категориях барокко: «чудесным остроумием сочинены поучения» [Акты 1861, 480]. Сборник проповедей Меффрета имелся в библиотеке Симеона Полоцкого и послужил одним из источников «Вертограда многоцветного» (см.: [Хипписли 2001, 700—701]).

Преимущественное развитие у восточных славян получила жанровая разновидность «вертоградов», посвященных темам моральной философии. Различные по содержанию, составу, форме, объему произведения реализуют те значения символического мотива, которые он имеет в дидактической литературе. Аксиологическая топика в заглавии указывает на идейно-эстетическую ценность сочинений, она обладает также композиционно-содержательной значимостью.

Первым оригинальным произведением в этом роде был на восточнославянской почве «Огородок Марии» (1671 — рукописный вариант; изд. в 1676 г.) Антония Радивиловского351. Исследователи обратили внимание на близость произведения к «Садику Царицы» Меффрета [Маркович 1894, 82—83; Крекотень 1983, 68—69]. По-видимому, на соотнесенность с европейской традицией проповеднических, учительных «вертоградов» указывает и сам автор, называя свой «Огородок» «нововыставленным», «новонасажденным». В заглавие сборника вынесен топос «сада замкнутого». Он присутствует также в оформлении титульного листа, где изображению Марии в медальоне сопутствует подпись «Вертоград заключенный». В открывающем сборник стихотворении реализуется еще одно значение топоса. Применяя барочный прием — игру с именем адресата, и раскладывая его на анаграммы (Мария — ям рай), Антоний Радиви- ловский объединяет образ Богоматери с образом рая: «Вся добра еси, в твоем имени рай маешь». Цветы, насажденные в саду Марии, — «цноты» (добродетели). Таким образом, в произведении соединяется семантика родственных символов.

Символическое значение названия книги и его соотнесенность с формулой «сад души» подчеркивается также серией цитат-эпиграфов, среди которых присутствует известная аллегорическая интерпретация Григория Нисского: «Душа святая есть оград заключенный, егда бо добродетели из себе испущает, тогда ЦВЄТЬІ ЗЄЛО благовонные рождает» [Антоний Радивиловский 1676, л. 5 об.]. Аксиологическая топика используется для определения идейно-эстетической ценности книги и ее целевой предназначенности. Развивая мысль о духовной пользе сочинения для читателя, автор указывает, что «Огородок» содержит «не самый цвітьі словес... но и плоды ползы душевной, которыми бы душа читаю- щсго укріплятися и утішатися могла»; в книгу внесено все, что годится «до науки духовной». Чтение ее — пользование дарами сада, из которых внимательный читатель может свить себе «вінец неувядаемой славы». Таким образом, символика сада у Антония Радивиловского включает комплекс представлений, связанных с задачами морального воспитания. Идейно-целевая установка, подчиняющая разнородный материал, собранный автором в течение многих лет, когда он «на розных катедрах проповедовал», придает целостность произведению. Разнородности противостоит и четкая организация сборника: материал распределен по календарному циклу праздников. Композиция унифицирована также при помощи еще одного приема: каждая проповедь предваряется эпиграфом-цитатой из Библии.

Продолжением и ярчайшим проявлением европейской жанровой традиции поэтических книг-садов с характерным для них универсализмом и жанрово-тематическим разнообразием является «Вертоград многоцветный» Симеона Полоцкого (см. раздел «"Вертоград многоцветный" Симеона Полоцкого как христианский универсум: история создания, поэтика, жанр»).

Вслед за «Вертоградом многоцветным» в русской литературе появляется еще один «сад»— «Книга, глаголемая Божий град» (1680—1681), произведение весьма скромное и по объему, и по таланту автора, но чрезвычайно показательное в том отношении, что в его названии явственно проступает связь символики сада с морально-учительной проблематикой сочинений. Произведение, сочетающее стихи и проповедь, написано проповедником, историографом и стихотворцем Тимофеем Ка- меневичем-Рвовским, или, как он говорит о себе сам, «проповедник и дидаскал Каменевич», «иеродиакон Тимофей московский»352. Называя свой «Вертоград» «новосозданным», указывая, что он «новоизобразися и художеством исписася», автор обнаруживает свое знакомство с жанровой традицией такого типа и не без гордости заявляет: «Писана быша сиа не во Италии, святім старом и велицем Римі, ниже в Палестинстім Иеро- салимі, но во великославном нашем словеноросийстім государстве Тре- тием Римі, Московском царстві» [Вахр-451, л. 205 об.]. «Вертоград» написан по конкретному поводу. Каменевич-Рвовский, обеспокоенный дошедшим до него слухом, что друг его Карион353 собирается оставить монашеское звание и жениться, спешит преподать урок морали «падшему

+

Л

/ » % / \ ' — / *

^мшф tof^Jfoy* , ръмлнлм*.

tm&HH jfi* tAjofidhІ»К

О^^вмі улфалрлai /4tm^tІкл «•

'вГ €ayoti •

Н(С(«1ЫН j|uS> / (ИІ4 ПЧ**Л rnA i^tluuf •

: Г '

Jmc ЗишаТіі ptyfotA mmи» {/йшЯмН^ ,

ЯпсАлГвфмяЦы d.yl ypt

' <7Ґ 'л

Жяф mtJk ^mi S&t&fH ;

, • / f t / «ilk mCM/U^nl (MiW^imX •

CAartmf ?

гш*€ dji r*/cA ijyp&m • вий /tf»mn. ШЛ. mufKttx. .

. Г ЛуЛ . .

In CM тіл» хт , мли» МЛ <МІЦІІ"«*

^ » (Л S7- г * - -J '

ОдіітІ ;

1%^/Л JLtqA• fcyi"* МІГ у тлін ІЗДь мууінтА-.

34. Стихи к изображению страшній Христовых «Лядина освященная душевнаго вертограда . * Апнш.'/шф Кариона Истомина [Чуд-290, л. 121].

и- брату». Нравоучительное послание, начатое в декабре 1680 г., было закончено в марте 1681 г. и направлено из Углича в Москву адресату. В его начальных стихах присутствует устойчивый в поэзии барокко комплекс образов: «вертоград» — «Божий сад» — «град» — «душа»354. Перетекающие друг в друга символы передавали информацию о проблематике и цели сочинения:

Книга сиа назвася новосоздан Вертоград, Или рещи умный Божий оград, Яко твердо основанный от него град,

В он же да притЬкает тщателно Карион, падший наш брат, И должен он в нем душевное свое забрало утверждать...

[Вахр-451, л. 170])

Содержание послания выходит за рамки частного письма. Автор предназначает «Вертоград» «всякому чтущу», его беспокоит общее падение нравов — «во царьских дворах и во гражъданских соборіх». Послание наполнено обличениями, укоризнами, мольбами, увещаниями: «Пал ли еси — востани». Главное внимание направлено на обличение тех пороков, которые стали причиной морального падения Кариона: «дві на світе вещи наипаче зліиши... — вино и жены». Чтобы отвратить друга от этих соблазнов, Каменевич-Рвовский перемежает наставления «страшными и удивительными» историями, почерпнутыми из «Великого зерцала». Развивая метафору сад — «целительная врачебница», автор дает читателю популярный в то время «рецепт» из «Аптеки духовной»: «Прииди и приими у онаго духовнаго врача твоего корень послушания, листвие терпения, чистоты цвіт, плод добрых діл, и сей в решеті разсуждения, вложи в горн смиреномудриа» [Вахр-451, л. 170—210] (опубликовано [Титов 1892, 40—64]). Будучи архимандритом московского Симонова монастыря, Гавриил Домецкий, книжник, связанный с традициями киевской учености и принадлежавший к латинофильскому направлению в культуре конца XVII в., перевел с латинского языка «Сад, или Вертоград духовный, украшенный многоразличными нравоучения цветами» (1685). Книга ста- вит своей главной задачей «врачество» как «внутреннего», так и «внешнего человека». В заглавии сказано: «избрано от божественных писаний чрез некоторых учителей». Разнородность материала мотивируется предназначенностью произведения разным кругам читателей: «еже бы всяк яко в вертограді изрядном в различии цвітов и овощов возмог себе приобрести что его сану приличній и удобній». С проповеднической целеустремленностью автор убеждает соблюдать заповеди, чтобы «нам в путь похотей наших не ходити». Повествовательно-дидактический материал распределен по главам, в которых предлагается желательный стандарт поведения в различных ситуациях. В первых двух частях сочинения изложены нормы практической морали, в третьей трактуются нравственные категории («О добродетели надежды», «О любви ближнего», «О чистоте», «О воздержании» и т. п.; см. подносной экземпляр [П I А 77]).

В «Винограде домовитом благим насажденным» (Чернигов, 1697)355украинского писателя Самуила Мокреевича реализуется символика сада в том ее значении, которое связано с идеей искупления и милосердия, поэтому тема страстей занимает центральное место. Виноград, насажденный Творцом в Эдеме, был отдан «в делание» Адаму, который «без трудов» вкусил «готового овощу». После того, как он был изгнан из сада, многие «делатели» трудились в том винограде, «но земля волчец и терние проращала». Тогда Творец послал своего Сына возделывать сад, но «злые делатели» убили его. Поэтому «домовит небесный» разорил «ветхий виноград» и заложил новый — «мысленный». В соответствии с основными моментами этой концепции организована композиция: вначале помещено краткое стихотворное переложение книг Бытия, затем — обработка Евангелия от Матфея. Особый цикл стихов посвящен страстям и Воскресению Христа. «Виноград» С. Мокреевича предстает как произведение целостное, а не как сборник стихов.

Евангельская притча о «делателях» винограда трактуется и в раннем сочинении Стефана Яворского «Виноград Христов» (Киев, 1698). Это — приветственная проповедь, произнесенная по случаю бракосочетания царского стольника Ивана Обедовского. Автор извлекает из притчи подобающие случаю метафорические описания. Сад, заложенный «небесным делателем», огражден заповедями: в его почву корнями уходят добродетели. Три леторасли (молодые побеги) в винограднике — три «беспорочных чина». Первая символизирует «девствующих», их красота и достоинство — в чистоте. Другая — «стан вдовствующих». Третья — «супружеская». Проповедь призывает женщин к целомудрию и супружеской верности. В оформлении титульного листа отразилась мысль о саде как благодатной почве для совершенствования. На гравюре изображен виноградник, обнесенный оградой с калиткой; в саду поднялись три пышные «леторасли», на которые нисходит благодать; вне ограды — холмистая, невозделанная земля.

Барочную традицию восточнославянских вертоградов завершает «Сад божественных песен» Г. С. Сковороды. Творчество писателя, как убедительно показал И. В. Иваньо, тесными узами связано с киево-могилян- скими традициями, с теорией и литературной практикой его предшественников, достижения которых он продолжал развивать на основе эстетических принципов барокко [Иваньо 1983, 71]. Самим названием, напоминающим «Вертоград многоцветный» Симеона Полоцкого, «Огоро- док Марии» Антония Радивиловского, курс лекций по поэтике Митро- фана Довгалевского «Сад поетичний», Сковорода, очевидно, стремился подчеркнуть связь своего произведения с киево-могилянскими традициями. На символическом значении образа сада основана и этико- гуманистическая концепция, и композиция сочинения.

О том, что «Сад» Сковороды представляет собой не формально- механическое объединение стихотворений, а произведение, обладающее идейно-эстетической цельностью, свидетельствует также история его создания. «Сад божественных песен» был составлен после 1785 г. из уже готовых, написанных ранее по разным поводам и в разное время стихотворений: первое (песнь 26) относится к 1753 г., последнее датировано 1785 г. Примечательно, что в стихотворный цикл вошло далеко не все поэтическое наследие Сковороды. Для «Сада» отобрано 30 стихотворений, причем в компоновке их автор не придерживался хронологического принципа. Как и «Вертоград многоцветный», «Сад божественных песен», будучи жанром составным, не является сборником стихов поэта вообще. Творчески переосмысляя готовый материал, Сковорода подчинил его определенному идейно-эстетическому заданию. В новом контексте утратилась приуроченность стихов к конкретным событиям, послужившим поводом к их написанию, и усилилось мировоззренческое, обобщенно-философское значение каждого отдельного стихотворения и произведения в целом.

Композицинного единства Сковорода достиг, обратившись к приему, какой ранее использовал Антоний Радивиловский в проповедях «Огород ка Марии»: каждое стихотворение поэт снабдил цитатами- эпиграфами из Библии. Эпиграфы актуализировали определенный смысловой ряд «песен» через соотнесенность его с «вечной книгой». Вперед выдвинулись значения, которые не были главными в момент написания стихотворения, но являлись существенными для авторской концепции нового сочинения. Эпиграфы-цитаты сыграли роль скрепы, соединившей отдельные стихи в единый контекст «божественных песен».

В «Саду божественных песен» уже господствует личный принцип авторского лирического цикла (с отбором стихотворений и организацией их в цикл), еще, конечно, в поэзии Симеона неразвитый, проступает непосредственно ощущаемое живое лирическое чувство, что существенно отличает это произведение от «Вертограда многоцветного». И все же соответствия с сочинением Симеона имеются. Обоим поэтам присущи риторический подход, символический способ мышления, склонность к символико-аллегорической интерпретации. В поэтическом восприятии Сковороды, так же, как у предшественников, сад — образ аллюзийный. В песни 3 с эпиграфом из Книги пророка Исаии «Прорасти земля былие травное...» появляется символическое уподобление души саду, цветов и плодов — духовным ценностям:

Щастлив тот и без утЬх, кто победил смертный гріх.

Душа его — Божий град, душа его — Божий сад.

Всегда сей сад дает цвітьі, всегда сей сад дает плоды,

Всегда весною там цвітет, и лист его не падет.

О Боже мой, ты мні — град! О Боже мой, ты мні — сад!

Невинность мні — то цвітьі, любовь и мир — то плоды

[Сковорода 1983, 36].

Другой оттенок значения образа сада — в песни 27, где «вертоградом» назван Харьковский коллегиум (Сковорода преподавал в нем греческий язык и поэтику): «Вышних наук саде святый».

Рассмотрение жизни через всеобъемлющие категории бытия сближает «Сад» Сковороды с «Вертоградом многоцветным» Симеона Полоцкого. Общими являются и их лейтмотивы — призыв к добродетели, просвещению, осуждение пороков, предостережение от семи смертных грехов и пагубных страстей. Самыми тяжкими из них признаются сребролюбие, честолюбие, сластолюбие. Очевидная близость этических воззрений обоих поэтов при общем риторическом взгляде на мир вызывала прямую перекличку стихотворных строк: «Мир, плоть и демон обычно стужают, рай заключают», — пишет Симеон Полоцкий («Врази три» [Симеон 1996, 183]). Сковорода: «Плоть, мир! О несытый аде!» (песнь 14). Поэтов привлекает тема непостоянства мира, переменчивости и относительности счастья. Афористически остро она сформулирована в 14 песни Сковороды: «Ньіні — скипетр и булава, / Утро вставши — худа слава... / Днесь пияна скачет воля, / Утро вставши — тщетна доля» [Сковорода 1983, 44]. У Симеона Полоцкого: «Мир бо, яко же море, невість постояти... / Аще богатит кого, может обнажити / с Лазарем на гноищи нищим положити. / Возносит он высоко, но и низвергает, / поругание дієт и во притчу дает» («Мира непостоянство» [Симеон 1999, 336]). В неустойчивом мире с его преходящими, иллюзорными ценностями не оправданы усилия, направленные на достижение земного величия, славы, богатства. Красота и роскошь призрачны и тленны: «Всяка плоть пісок есть и мирска вся слава» — эти строки из песни 22 [Сковорода 1983, 51] образуют параллель к стихам Симеона: «...тако все, что в мирі красно / тлится напрасно» («Преходят вся» [Симеон 2000, 23]). Стремлению к тленной роскоши мира оба поэта противопоставляют разумное отношение к жизни и «духовные радости». Высшие этические идеалы писателей — добро, разум, труд, честность, моральная чистота. С ними связаны постоянно функционирующие в песнях Сковороды образные мотивы: «чистое сердце», «совесть чиста», «совесть чиста, как хрусталь» (песнь 20). «Пожити чисто и яко крину благовонну быти», — проповедует и Симеон Полоцкий («Чистота. 4» [Симеон 2000, 399]).

Существующие между литературными «садами» Симеона Полоцкого и Григория Сковороды параллели и аналогии включают традиционные темы и мотивы книжной поэзии восточнославянского барокко, образуя общую морально-философскую концепцию этих произведений. Идейное содержание и композиция «Вертограда многоцветного» и «Сада божественных песен» — независимо от творческого своеобразия каждого из ятих сочинений — целиком определяются их принадлежностью к одной разновидности жанра и одному литературному направлению.

Итак, для восточнославянского барокко, как и для западноевропейского, характерен тип «книги-вертограда». В сознании книжников XVII в. «книга-сад» сближается на основе принципа разнообразия и общности функций («уврачевание нравов») со сборниками типа «Пчела» и «Цветник». Об этом свидетельствует следующее рассуждение в предисловии к сборнику «Сот пчелиный»: «Не без рассуждения же тии собиратели, но в ліпоту по приличным зіло вещем тако книги нарекоша, яко "Цветник", "Вертоград" и "Пчела". Понеже яко в чувственном вертограді многия и различныя древа обрітаютея, плоды имуще благи ко вкушению и ко увеселению зрящым я, такожде и во цвітникі премно- гия изрядныя цвітьі ови веселят взирающых на ня, ови же потребни суть ко врачеванию недугов и ко иным вещем многия угодни обретаются, сице в мысленных вертоградіх и цвітниках, се есть во святых книгах, кийждо может всяким богодухновенныя словеса зріти во увеселе- ниє, и прохлаждение, и во уврачевание недугов своих»44. При всей близости «цветников» и «вертоградов» между ними существовало и хорошо осознаваемое книжниками различие. «Цветниками» назывались сборники, организующий принцип которых — разнообразная разнородность. Различные тексты — цитаты, выписки, изречения — подвёрстываются здесь друг к другу механически, швы соединения наглядны. «Цветникам» свойственны неупорядоченность и импровизация. Составители их проявляют себя только как компиляторы. «Цветник» — та же антология (греч. avSoXoy'ta происходит от ai/S-oj — цветок, Аёуш — собираю). Разнообразие «цветников» — это совокупность разрозненных элементов.

Восточнославянские «вертограды» эпохи барокко в отличие от безымянных «цветников» — произведения авторские. Разнородный по жанрам, темам и источникам материал преображен в них творческой энергией автора, которая организует, связывает эту разнородность в единый контекст художественного целого. Символический мотив сада, как сказано выше, обладал глубокой идеологической значимостью, и соответственно содержание «вертоградов» связано с реализацией одного из значений топоса или же целого семантического поля значений. Отсюда некоторые общие идейно-тематические и композиционные признаки этих произведений. Представление о саде как об организованном пространстве и замкнутой целостности передавалось, как правило, в «книгах-садах» при помощи определенных приемов упорядочения разнородного материала и придания ему внешнего единообразия. Поэтому каждый из рассмотренных нами восточнославянских «вертоградов» есть нечто большее, чем собрание разнородных текстов. По-видимому, можно говорить об оформившемся на некоторое время жанре. Показательно, что как только исчезают барочные предпосылки и наступает конец риторической эпохи, жанр «сломался». Жизнеспособным остался лишь символический мотив сада, принадлежащий топике культуры.

В XVIII в. в результате сложного и длительного процесса вытеснения жанров древнерусской литературы более современной системой эпики, драмы и лирики положение «вертоградов» в жанровой системе изменяется. В XVII в. они тяготели к высокой («боговдохновенной») литературе и функционировали в элитарной среде: от царя исходили заказы на переводы западноевропейских образцов жанра, «вертограды» составляли принадлежность царской библиотеки [Забелин 1915, 600, 603— 604], книжной коллекции Симеона Полоцкого и Сильвестра Медведева. В XVIII в. «книги-сады» привлекают внимание представителей мещан-

ІДит. по: [Срезневский 1913, 193]. Сборник переписан в 1695 г. Алексеем Коробовским.

скоп» и духовного сословия, а также становятся составной частью духовно-нравственного чтения масонов. Традиция их в русской литературе XVIII в. не была плодотворной для оригинального творчества и ограничивалась перепиской созданного и переводами.

Из кратких моралистических примеров состоит «Райский вертоград», переведенный на «российский язык» в 1751 г. [Вахр-489]. В его притчах (всего их 170) осуждаются извечные пороки, что видно уже из таких, например, заглавий: «О трех королях гордых», «О тягостях ленивства», «О трех непослушливых юношах» и т. п. В 1762 г. с латинского языка на русский был переведен «Вертоград духовный различными избранней- ших добродетелей цветами в честь... Богородицы Марии насажденный». Здесь представлен типичный для учительных «вертоградов» круг тем: «Вертоград убо отверзаю тебе, любезный читателю, различными из- бранн-Ьйших добродетелей цветами насажденный. Увидишь в нем какую краснеющуюся розу — благоприятное СТЬІДЄНИЄ, увидишь БЕЛЕЙшую снега лилию чистоты, увидишь различныя и душю восхищающия добродЄтелей ЦВЄТНИКИ...» Символика сада служит утверждению духовных ценностей: «Вниди убо в него (сад. —Л. С.) и с ползою души твоея наслаждайся обретающихся в нем духовных сладостей» [Леонид-83, тит. л. об.]356. В четко организованном пространстве книги (членится на части, главы и параграфы) обсуждаются проблемы моральной философии с привлечением свидетельств античных авторов (Сенеки, Плутарха), популярных западных писателей-моралистов и отцов церкви (Августина, Бернарда, Амвросия Медиоланского, Иоанна Златоуста, Палладия, Кас- сиана, Феодорита, Дамаскина).

И наконец, следует сказать еще о существовании совершенно особого типа «вертоградов» — медицинских сочинений с описанием лечебных свойств трав. Если «вертограды» душевные, предлагая духовное лекарство, были призваны избавить человека от нравственных болезней, то «вертограды прохладные», заключая в себе «врачебную хитрость», имели в виду его телесное здоровье. Отчетливо осознаваемая функциональная соотнесенность этих сочинений привела к попытке их соединения в одном произведении. Таковым является «вертоградец света», пересаженный в XVIII в. «с ыталианской на российскую землю»357. Изложение све- дений из медицины, зоологии, метеорологии, петрографии сочетается здесь с наукой «полировки нравов». «Некоторые думают, — говорится в предисловии, — что они уже самую мудрость за крыло поймали, ежели аристотелическую физику от доски до доски прочли. Того не знают, что истинная мудрость и основателное правило умного человека состоит в слідующем: честно жить, умно поступать, ближняго не вредить, сколко можно всем добро ділать, всякому свое отдавать... никакая ВЄЩЬ не украсит болше добродетели» [Ув-1154, л. 122 об.]. Краткие повествовательные сюжеты на нравоучительные темы, примеры из жизни знаменитых личностей убеждали читателя в том, что «богатство часто пропадает, чести может человек разным образом лишитца, а добродетель человека вічно его прославляет, для того, что она сама безсмертна» [Ув-1154, л. 122 об., 123 об.].

В сознании образованного книжника и читателя связь комплекса этических представлений с символикой сада была столь устойчива еще в конце XVIII в., что при переводе сочинения немецкого писателя Иоганна Герхарда (1582—1673) «Священные размышления» («Meditationes sacrae». Лейден, 1627)358 оно было названо «вертоградом»; перевод студента тверской семинарии Алексея Лисицына вышел из печати под заглавием «Мысленный вертоград (...) размышлений, касающихся до исправления внутреннего человека» (М., 1783); другой перевод — учителя И. Курбатова, имеет название «Вертоград, насажденный в пользу души грешныя» (М., 1799). В 1783 г. сочинение Герхарда напечатано дважды, в том числе «у Новикова». Интересно отметить, что среди материалов новиковского кружка находились также «Райский вертоград» Яна (Ио- ханнеса) Арндта, «Серафимский сад-цветник» Якоба Беме, стихи Ангела Силезского [Вернадский 1917, 248—250]. В 80—90-е гг. XVIII в., когда русские «вертограды» были давно уже забыты, в масонской среде возникает интерес к сочинениям, посвященным внутреннему миру и психологии человека. Литература барокко, нравственно-учительный пафос которой был устремлен к тому, чтобы возродить в обществе идеалы благочестия и добродетельной жизни, привлекла внимание масонов, занимавшихся проблемами нравственной философии и разработкой теории «внутреннего человека». Некоторые общие положения этой теории — призыв к нравственному возрождению, исправлению испорченных нравов, обузданию страстей, самоусовершенствованию, преобразованию внутренней жизни — совпадали с морально-этическими идеалами минувшей эпохи.

В целом жанр исчерпал себя. Но сад как эстетизированный, выношенный общеевропейским культурным сознанием и наделенный множеством ассоциаций книжный символ вошел в русскую литературу Нового времени. В «Послании к Александру Алексеевичу Плещееву» (1794) Н. М. Карамзина сад выступает в своем устойчивом значении как «сад мудрости». В поэтический словарь внедрились церковнославянизмы «вертоград», «вертоградарь», они применялись преимущественно в символическом значении. Библейской темой подсказан топос «сада замкнутого» в «Гаврилиаде» А. С. Пушкина; здесь этот литературный архетип включен в иронический контекст. Очень устойчивым в литературном сознании XIX в. оказался образ «вертоград добродетелей». Его использовал М. Е. Салтыков-Щедрин в «Губернских очерках», характеризуя склад души героини: «Катерина Дементьевна с юношеских лет посвятила свою особу возделыванию вертограда добродетелей, к которым как дама, оскорбленная душой, питала чрезмерную склонность» [Салтыков- Щедрин 1891, 198].

Особая эпоха в жизни топоса — конец XIX — начало XX в., период, когда вырабатывается язык новой поэтической условности. Образ сада вовлекается в поэзию символизма как знак освященных мировой литературной традицией ценностных представлений. При всем многообразии поэтических вариаций образный архетип сад — душа, рай, Богородица — явственно проступает в русской поэзии этого времени. В стихотворении Н. Гумилева «Андрей Рублев» воплощен топос «сада заключенного»: «Я твердо, я так сладко знаю, / С искусством иноков знаком, / Что лик жены подобен раю, / Обетованному Творцом» [Гумилев 1918, 8—9]. Далее метафорические сплетения образуют символическое описание лика Богородицы, который изображается как сад. Сад — постоянный мотив в поэзии Н. Клюева. В стихотворении «Вы деньки мои — голуби белые» поэтическая рефлексия переводится в символический архетип: сад — душа, ограда ее — вера, поэт — садовник, пестующий сад своей души: «Вы деньки мои — голуби белые, / А часы — запоздалые зяблики, / Вы почто отлетать собираетесь, / Оставляете сад мой пустынею (...) / Аль иссякла криница сердечная, / Али веры ограда разрушилась, / Али сам я — садовник испытанный / Не возмог прикормить вас молитвою...» [Клюев 1919, 91]359. Образный архетип сад — душа находим и в стихотворении Ю. Балтрушайтиса: «Мой тайный сад, мой тихий сад / Обвеян бурей, помнит град... / (...) Завет Садовника храня, / Его растил я свету дня... / В нем каждый злак — хвала весне, / И каждый корень — в глубине... / Его простор, где много роз, / Глухой оградой я обнес, — /

Чтоб серый прах людских дорог / Проникнуть в храм его не мог!» [Балтрушайтис 1969, 69].

В этом ряду особенно выделяется книга стихов К. Бальмонта «Зеленый вертоград». В ней помещено около 200 стихотворений, объединенных общностью библейско-мифологической тематики. Через всю книгу проходит мотив сада («Братья-сестры», «Из леса в сад», «Духовный сад», «Вертоград», «Виноградарь», «Пророк»), при этом сохраняется его нерасторжимая связь с символическими значениями, указывающими на нравственно-этические категории и касающимися экзистенциальных вопросов — бытия человека и его основных ценностных представлений: «Тот, кто вступит в Вертоград, / Кровью сердца купит сад». Для Бальмонта, как и для поэтов восточнославянского барокко, «вертоград» символизирует нравственные законы. Показательно в этом отношении стихотворение «Виноградарь», в котором разъясняется символика названия книги: «Отчего под солнцем — разный / Виноград? / Ты скажи мне речью связной, / Я послушать буду рад. / — Я скажу тебе: зеленый / Оттого, что зелен сад, / От того, что дал законы / Нам Зеленый Вертоград» [Бальмонт 1911, 131]360. Так в начале XX в. напомнила о себе давняя традиция поэтических «книг-садов». Но если у символистов поэтические ассоциации, вызываемые мотивом сада, восприняты только как наследие культуры, то у писателей барокко эта символика является идеологической реалией, компонентом их мироощущения. Символика сада, имевшая в литературе восточнославянского барокко дидактическую целеустремленность, в Новое время превращается в средство выражения поэтической рефлексии.

<< | >>
Источник: Сазонова Л. И.. Литературная культура России. Раннее Новое время / Рос. Акад. наук; Ин-т мировой литературы им. А. М. Горького. — М.: Языки славянских культур,. — 896 с. 2006

Еще по теме Литературные сады:

  1. Глава VIII Поля, леса и сады
  2. Сады и огороды
  3. Б. Литературные произведения.
  4. 1. ЛИТЕРАТУРНЫЙ ОБЗОР
  5. I. ЛИТЕРАТУРНЫЙ ОКЧОР
  6. Часть 5-я. ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА
  7. Глава L ЛИТЕРАТУРНЫЙ ОБЗОР
  8. Глава 2 СТРУКТУРА ЛИТЕРАТУРНОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ
  9. Глава II. Структура литературного произведения
  10. Глава XIX..ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЖАНРЫ
  11. Литературный контекст
  12. ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ И ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА
  13. Бахтин М.М.. Литературно-критические статьи, 1986
  14. О ЛИТЕРАТУРНОЙ РЕСПУБЛИКЕ
  15. ЛИТЕРАТУРНАЯ ТЕОРИЯ
  16. О ЛИТЕРАТУРНОЙ РЕСПУБЛИКЕ