<<
>>

Иверские декламации Симеона Полоцкого (1660)

Историко-культурной ситуации, сложившейся вокруг идейного конфликта царя Алексея Михайловича и патриарха Никона, посвящены томы и томы. Некоторые новые детали и подробности, относящиеся к истории развития этого конфликта, можно извлечь из недавно открытых декламаций Симеона Полоцкого — из рукописи, хранящейся в Австрийской Национальной библиотеке (Вена) [Cod. slav. 174, л. 75— 91 об.]. Беловой писцовый список, содержащий сочинения Симеона Полоцкого, а также стихи его ученика и друга Сильвестра Медведева, составленные с использованием произведений своего учителя, происходит, вероятно, из архива Сильвестра Медведева274.
Он был изготовлен не ранее 1688 г. («Стиси краесогласнии во Святую и Великую субботу... глаголатися иму- іция» на л. 102 об.—109 написаны, как следует и:» их текста, после заключения «вечного мира* с Польшей и Крымского похода князя В. В. Голицына (1687), по-видимому, накануне Пасхи 1688 г.), но не позднее 1691 г., когда С. Медведев был казнен.

Под общим заглавием «Стихи сложныя и меротворныя на благоденственное пришествие пресветлаго, благочестивейшаго, кротчайшаго и симодержавнейшаго царя... Алексиа Михаиловича... во Святоезерский монастырь» объединены три декламации, представляющие особый историко-культурный интерес в контексте идейного конфликта царя и патриарха, а также для характеристики раннего творчества Симеона Полоцкого. Некоторые данные для датировки содержатся в самом тексте: названы «Мария царица» и только один сын царя Алексея Михайловича — «орел младолітньїй государь царевичь Алексий пресв-Ьтлый» [Cod. ilav. 174, л. 85], а с мая 1661 г. сыновей у царя стало двое — родился царевич Федор. Следовательно, декламации были написаны до мая 1661 г. Кроме царевича Алексея, упомянуты также «пять царевен» [Там же, л. 85 об.], они не названы по именам, что осложняет датировку, поскольку в истории царской семьи отмечены два периода, когда фигурируют «пять царевен»: первый — с 26 ноября 1658 г. (родилась дочь Екатерина) по 9 мая 1659 г. (умерла дочь Анна): тогда здравствовали дочери царя Екатерина, Евдокия, Марфа, Анна, Софья; второй — с 18 января 1660 г. по 30 мая 1661 г.: между рождением Марии (ставшей после кончины Анны пятой дочерью царя) и царевича Федора. В какой из этих двух периодов были написаны декламации? Уточнить датировку позволяет анализ следующих обстоятельств.

Прежде всего — несколько слов о монастыре, в котором предполагалось исполнить публикуемые декламации. Патриарх Никон основал Иверский Богородицкий Святоезерский монастырь в 1653 г., как он сам признавался, по обету, а также с разрешения царя Алексея Михайловича, выдавшего жалованную грамоту на строительство новой обители и щедро даровавшего ей обширные владения — озеро Валдай, переименованное по этому случаю в Святое озеро, с окрестными землями [Жизнь Никона 1878, 118; Силин 1885, 13]. Главный собор монастыря — храм Успения Богородицы, торжественно освященный в декабре 1656 г., украшала изготовленная в 1648 г. на Афоне в Святогорском Иверском монастыре по заказу тогда еще архимандрита Никона копия прославленной христианской святыни — чудотворной иконы Богоматери «Пор- таитисса» (Вратарница). Ее греческое название связано с мотивом, присутствующим во всех вариантах переводного Сказания об иконе Богоматери Иверской (XVI—XVII вв.), — о чудесном прибытии иконы (по воде или по воздуху) на Свитую гору, где она обрела себе место при монастырских вратах, выполняя охранную функцию.

Копия иконы в драгоценном окладе, выполненном по заказу Никона московскими мастерами, была доставлена из столицы на Валдай (см.: [Белоброва 1996а, 237—253; Евсеева, Шведова 1996, 336—351]).

В новооснованном монастыре Никон завел типографию, где работали мастера-печатники из братства Оршинского Кутеинского монастыря, переселившегося сюда, «во область Великоновгородскую», в 1654 г. из Речи Посполитой; и таким образом, в России, где монопольное право на издательскую деятельность принадлежало ранее московскому Печатному двору, появилась еще одна типография. Первым ее изданием стал Часослов (1658). Следующим издан сборник «Рай мысленный» (1658— 1659), посвященный прославлению афонской святыни. Кроме собственного сочинения Никона — «Слова» об основании Иверского Святоезер- ского монастыря на Валдае, эта книга включает комплекс сказаний «о святой горе Афонской», «о священной обители Иверской и честней иконе Портаитской», о перенесении сюда мощей Иакова Боровицкого. Произведения, вошедшие в «Рай мысленный», были направлены на установление нового на Руси культа — Иверской Богоматери. Из той же типографии вышло третье из всех известных изданий местной типографии— «Брашно духовное» (Псалтирь с восследованием, 1661); в предисловии сказано, что книгу начали печатать «еще на Б-Ьлой России в мо- настири КутеенстЬм», но из-за военных действий работу не удалось окончить, и печатание продолжили в типографии «новозданного» Иверского монастыря «во общую ползу православнороссийскаго Рода и мно- гочисленнаго Словенскаго языка» (л. 2—3). Присутствие почитаемой афонской иконы и наличие типографии придавали Иверской обители, устроенной с присущим Никону размахом по образцу Иверского монастыря на Афоне, значение нового центра русской святости и книжной мудрости. Иверский Богородицкий Святоезер- ский монастырь, являющийся зримым воплощением идеи Никона о перенесении на русскую землю наиболее почитаемых православием центров духовной культуры, стоит в начале того пути, который вскоре привел патриарха к созданию в окрестностях Москвы на реке Истре Воскресенского монастыря, именуемого Новый Иерусалим. Преемственная связь между Иверским и Ново-Иерусалимским монастырями отмечена в «Летописце сея святыя обители Воскресенския, еже есть Новый Иерусалим», сочиненном неравносложными стихами настоятелем этого монастыря Никанором (1686—1698): «Обитель первая Иверская прекрасна, / Яже имат сокровища в себЪ преславна / В літо от Адама 7161-го, / от Ро- ждестна Христова Н>.г>2-п>, / Матсрс Божии обра:» свят чудотворный / Весь украшен златом и перлом, яко цвітозарньїй» (цит. по рукописи [Q.I.612, л. 2]).

Вот как описывает Иверский монастырь побывавший там в 1665 г. участник голландского посольства в Россию Николаас Витсен: «Монастырь расположен на середине озера, длина которого 7 верст, ширина — 5, глубина озера во многих местах 70 сажен; на озере 8—10 островков; оно очень богато рыбой {...). Монастырь довольно большой, в нем 200 монахов во главе с архимандритом. Деревянные валы очень крепкие; там имеется 50—80 металлических пушек, 200 мушкетов, они хорошо обеспечены порохом и другими боеприпасами; в монастыре — красивые каменные здания. 11 лет назад его основал теперешний патриарх; есть здания, построенные еще 150 лет назад. Большая круглая церковь монастыря имеет пять глав, средняя — это часовня, в центре которой висит большое серебряное паникадило. Внутри церкви каменная галерея ведет в часовню, церковные двери из железа».

В церкви Витсен увидел «большие ценности: все, что там блестит, это из золота; икона Девы Марии увешана драгоценностями на 100 тысяч рейхсталеров [50 тысяч рублей], покрыта золотым окладом; вокруг — иконы апостолов, их головы увенчаны жемчугом; дверцы, которые закрывали икону, были искусно вырезаны и густо позолочены.

Алтарь, царские врата и аналой, а также сиденья для Его Царского Величества и Его Преосвященства тоже были искусно вырезаны, с колонками, изваяниями и т. д. Все завешано великолепными позолоченными иконами, не уступающими нашим шедеврам. Над дверями хоров много старинных икон; сверху вокруг идет галерея для певчих, тоже очень красиво выполненная. В часовне стоит гроб с прекрасным балдахином, в нем лежит некий святой Яков, который якобы не истлел и будто бы совершил много чудес; гроб в основном из серебра; рядом висит икона в серебряном окладе. Эта церковь снаружи квадратная, а внутри круглая, сводчатая; по каменному «крыльцу» входят сперва в галерею, а затем в церковь, откуда через три двери вход в алтарь, он выступает тремя полукружиями (...) [Витсен 1996, 196]. Второе здание в монастыре, имеющее важное значение, это большая трапезная для братии. Этот довольно большой дом построен почти по нашему образцу, с очень красивыми сводами в главном зале и такими же, как у нас, окнами и каменными полами. Там стоял длинный стол, уже накрытый белой скатертью; за него усаживается вся братия — человек 200; в верхнем его конце выступало сиденье для архимандрита. Стояла большая металлическая чаша, ударами по которой оповещают, когда пора есть или пить, когда вставать из-за сто

пі (.71,!

ла. Посуда для питья и нее столовые приборы, очень чистые, стояли все вместе. Примерно в середине комнаты — аналой, с которого во время еды читают вслух. Стены были завешаны персидскими коврами; к трапезной примыкает церквушка; там мы видели несколько очень хорошо нарисованных икон.

Каждый монах имеет свое отдельное жилище; для архимандрита и другого старшего монаха — добротные здания из дерева. Коптильни, пекарни, пивоварни — каждая имеет свое помещение. Воду они провели внутрь монастыря так, что рыба приплывает к самой кухне; странно, что хотя монастырь лежит на острове и окружен водой, однако, как бы глубоко ни рыли в расположении монастыря, до воды не достают».

Наблюдательный путешественник отметил и интернациональный состав обитателей монастыря: «Среди монахов здесь только двое русских, остальные все перекрещенные: белорусы, поляки, литовцы, татары и немцы; из них один, которому больше 100 лет, говорит, что уже больше 50 лет живет в России. В деревне, лежащей на берегу озера, все пленные, перекрещенные. Эту деревню создал тот же патриарх! Всех, кто попадает у него в немилость, переселяют сюда для молотьбы» [Витсен 1996, 196—197].

После завершения строительства Иверского монастыря на Валдае Никон просил царя удостоить его своим посещением [Жизнь Никона 1878, 119]. Прецедент имелся: царь Алексей Михайлович присутствовал 18 октября 1657 г. в Воскресенском монастыре (Новом Иерусалиме) на освящении Никоном соборного деревянного храма [Леонид 1874, 10]. Спустя ровно месяц грамотой от 18 ноября 1657 г. Никон отдал архимандриту Иверского монастыря Дионисию распоряжения о совершении различных приготовлений к пышной церемонии встречи в монастыре царя и патриарха. Предписывалось «все в церкве убрать изрядно и дивно», сделать «царское место деревяное и велеть вырезать хорошо и вызолотить», построить в церкви хоры, выбрать из монастырской братии «по портесу певцов добрых и красногласных», «стрелцов и пушкарей убрать и устроить хорошо, и пушкари бы умели стрелять, а устроить бы пушкарей добрых, чтоб у всякой пушки было по особому пушкарю, а стрелцов прибрать из крестьянских детей, добрых и хороших молодцов, чтоб всех стрелцов и с новоприборными было 100 человек, и тех новоприборных стрелцов выучить стрелбе». Велено было также кресты позолотить, колокольницу повысить, поднять колокола, заготовить «свежей рыбы и сельдей».

Особый пункт плана относился к организации литературно-театраль- пого зрелища: «Да вам же бы Иверского монастыря из братьи убрать 12 браток пред царем и пред нами орацию говорить, краткую и бого- словную и похвалную, за его к вам царское посещение... да убрать мла- денцов дванадесять же, или множае, колко обрящется, и выучить також к царскому и нашему пришествию орацию говорить, краткую и бого- словную, и похвалную; також изготовить бы вам орацию к царскому и нашему из Иверского монастыря отшествию и убрать тех младенцов также хорошенько по обычаю, как у епископов свещеносцы бывают, зо- лотными или иными какими платны мочно, чтоб было велми дивно; и свечь бы вам с чем государя и нас встречать велеть сделать с 100 и бол- ши, чтоб светлее того сделать, как вы нас, великого государя, встречали» [Акты 1878, 286—295].

Отдавая распоряжение украсить церемонию встречи царя театрализованным чтением «ораций» отроками с переодеванием их в парадные одежды, Никон, безусловно, учитывал опыт недавнего и столь понравившегося царю Алексею Михайловичу выступления Симеона Полоцкого и его учеников-«отроков» с чтением приветственных декламаций — «Метров на пришествие во град отчистый Полоцк...» (1656)275. Да и самому Никону новые формы церемониала пришлись по душе: по прибытии в декабре 1656 г. в Иверский монастырь восемь «школьных робят» приветствовали его «орацией» [Жизневский 1889; Харлампович 1914, 268]. Участие детей в праздничных церемониях со временем стало традицией. Так, в Вербное воскресенье 1665 г. впереди торжественной процессии, в которой участвовал царь, «двигалось сооружение [широкая низкая телега], на котором стояло дерево, а около него и на нем сидели дети, распевавшие Осанну. Срывая с дерева веточки и яблоки, они разбрасывали их» [Витсен 1996, 146]. В Страстную пятницу 3 апреля 1665 г. Витсен опять видел царя в шествии от дворца к Успенскому собору, за священниками «шли дети в белой одежде с горящими свечами в руках» [Витсен 1996, 149].

Визит царя в Иверский монастырь не состоялся. Грамотой, составленной уже в конце ноября 1657 г., Никон отменил все свои распоряжения, сообщая «о несоизволении царя посетить в предстоящую зиму Иверский монастырь», царь «нынешние зимы 166 (1657) году итти не изволил» [Акты 1878, 295—297]. Точные причины, почему царь не посетил тогда Иверскую обитель, неизвестны. Возможно, что уже тогда начал назревать конфликт царя и патриарха, достигший своего пика 10 июля 1658 г., когда Никон самовольно покинул патриарший престол. В такой ситуации вряд ли возможно было появление декламаций после конца ноября 1657 г., в том числе и в тот короткий период с 26 ноября 1658 г. по 9 мая 1659 г., когда впервые в составе царской семьи было пять дочерей-царевен. Вероятнее всего, декламации следует относить ко времени, когда в жизни царской семьи второй раз зафиксировано положение: пять дочерей и один сын, а именно, напомним еще раз, — с 18 января 1660 по 30 мая 1661 г.

Мы предполагаем, что декламации были написаны в период с января по сентябрь 1660 г., когда Симеон Полоцкий вместе со своими учениками, «отроками» Полоцкой Богоявленской школы, впервые приехал в Москву в составе делегатов из Полоцка. Существуют разные мнения относительно цели их приезда. Скорее всего, их было несколько: не исключено, что делегация прибыла с традиционной просьбой к царю о материальной помощи и покровительстве, и не в последнюю очередь, а, возможно, в первую, — для участия в важных внутрицерковных делах, а именно— в работе церковного собора 1660 г., пытавшегося решить судьбу патриарха Никона. В составе делегации находились фигуры, занимавшие первые места в церковной иерархии на новоприсоединенных территориях — епископ Каллист и Игнатий Иевлевич, архимандрит Полоцкого Богоявленского монастыря, а также наставник и друг Симеона Полоцкого. Уже 19 января ученики Симеона выступили в Кремле с чтением «стихов краесогласных», написанных в жанре декламации, в которых «пять царевен» названы по именам (Евдокия, Марфа, Софья, Екатерина, Мария) [Симеон 1953, 97—102], и с приветствием новорожденной царевне Марии276.

Среди немногих придерживавшихся на соборе 1660 г. умеренных позиций были представители и выходцы из украинско-белорусских земель, входивших до недавнего времени в состав Речи Посполитой, где церковная реформа прошла еще при Петре Могиле и не носила столь драматического характера, как в России. Несмотря на возникавшие иногда внутренние разногласия и непростые взаимоотношения между епископом Каллистом и архимандритом Игнатием Иевлевичем, они так или иначе поддержали Никона, как и Епифаний Славинецкий. Все они были заинтересованы в примирении Никона с царем. С особым мнением о порядке рассмотрения вопроса об отрешении Никона от патриаршества выступил на заседании собора 10 мая 1660 г. специально приглашенный для этого Игнатий Иевлевич. Смысл его речи сводился к тому, что ре- шение столь важного попроси должно быть осуществлено с участием иерархов не только Русской православной церкви, но и «восточных патриархов». Он предлагал также рассматривать дело Никона «искусно, долгим исправлением и многим советом», не заочно, а в присутствии самого архипастыря (выступление Игнатия Иевлевича на соборе 1660 г. о Никоне 10 мая 1660 г. см.: [Новиков 1788, ч. 3, 374—382]). Можно предположить, что мнение ученого архимандрита, обладавшего неформальным авторитетом, а также компромиссная позиция привлеченных для составления решения собора греческих монахов привели к тому, что царь Алексей Михайлович не утвердил соборное определение о низложении Никона, принятое иерархами Русской православной церкви в мае 1660 г. [Гиббенет 1882, 51—90]. Дальнейшее развитие событий фактически пошло по предложенному Игнатием Иевлевичем пути. На соборе 1666—1667 гг., решившем судьбу Никона, присутствовали вселенские патриархи.

Чем объясняется столь деятельное участие в соборе белорусской, и в частности полоцкой, делегации? Для них Никон — благодетель и открытый покровитель. Монахам провинциального Кутеинского монастыря был предоставлен один из богатых монастырей, статус которого укреплен и возвышен святыней — иконой Богоматери «Портаитисса», — монастырь патриарха московского и всея Руси, куда фактически переместился Кутеинский монастырь со всем своим внутренним устройством, переехали не только монахи, но и ремесленники, работавшие при монастыре (члены Кутеинского братства). Никон поставил Каллиста епископом Полоцким и Витебским [Новиков 1788, ч. 3, 300—306]. Полоцкий Богоявленский монастырь получил привилегированное положение благодаря ходатайству Никона перед царем: в 1656 г. — охранную грамоту, а в 1658 г. Никон жаловал грамоту, по которой монастырь был выведен из-под юрисдикции епископа Каллиста и непосредственно подчинен московскому патриарху. Среди прочего в этой грамоте Никона сказано: «А Каллисту, епископу Полоцкому и Витебскому, и которые по нем епископы будут, того Полоцкого Богоявленского монастыря, нашей Великого Государя паствы, игумена Игнатия с братиею, или кто по нем иной игумен и братья будут, исправляти и ведати их ни в чем не повелехом» [Новиков 1788, ч. 3, 346—348]. Белорусские монахи, оказавшиеся на погра- ничье, в зоне военных действий с неизвестным исходом, были крайне заинтересованы в примирении властей в центре. Им неясна была их собственная дальнейшая судьба в случае русских военных неудач. Со времени начала восстания Богдана Хмельницкого монастыри белорусских земель постоянно ожидали репрессий со стороны поляков, о чем доносили царю Алексею Михайловичу, надеясь на его заступничество [Харлампович 1914, 65]. При благополучии в верхах они могли надеяться на защиту русской церкви и найти прибежище на том же Валдае. В случае же опалы и низложения Никона нельзя было исключить того, что гнев царя распространится и на основанные Никоном монастыри, прежде всего на тот же Иверский, где обитали выходцы из белорусских земель. И опасения эти оказались небеспочвенны. Именно после низложения Никона Иверский монастырь «подвергся крупным неприятностям и "многому посяганню", так как видели его "беззаступным по бывшем Никоне"» [Акты 1878, 683—684; Силин 1885, 21; Харлампович 1914, 271].

Таковы были те серьезные обстоятельства, которые заставили представителей белорусской делегации добиваться примирения царя Алексея Михайловича и Никона. По-видимому, в надежде на такое примирение вновь предполагалось организовать посещение царем Иверского Богородицкого Святоезерского монастыря и осуществить нереализованный ранее замысел литературно-театрального представления. Такой контекст развития событий содержит внутреннюю мотивировку для появления «Стихов сложных и меротворных...». Предшествующими выступлениями своих учеников-«отроков» перед царем в Витебске, Полоцке и Кремле Симеон заслужил репутацию признанного мастера литературно- драматических композиций, неудивительно поэтому, что он как автор, хорошо известный и царю, и патриарху Никону, был призван вновь выступить в этом качестве.

Поэт и ранее неоднократно посвящал Никону панегирические строки: к примеру, в стихах 1656 г. «на счастливое возвращение царя из-под Риги» («Wiersze па szczesliwy powrot Сага Jego Mosci spod Rygi»)277; в приветствии 1657 г. Каллисту, епископу Полоцкому и Витебскому («Witanie Boholiubiwoho episkopa Kallista Polockogo у Witebskoho, od detey szkoly brackiey Bohoiawlenskiey moweiene pry wiezdie ieho milosti do Polocka A° 1657, iunyia 22»), где сказано: «Христа пастыря образ есть святійший Никон» («Chrysta pastyria obraz iest swiateyszy Nikon»)278; в стихах по случаю возвращения и торжественной встречи в 1659 г. в Полоцке чудотворной иконы Богоматери, взятой в 1656 г. в Москву, Симеон шлет Никону благопожелания: «Пресвятійшему патриарсі літа / умножи, нехай церквам Божиим світа / Придает, яко світилник избранный / и яко всему миру світ поданный» [Син-877, л. 7 об. — 8; РМСТ-1800, л. 34— 36]. Симеон Полоцкий поддерживал также отношения с Филофеем [F.XVII.83, л. 117; Сип-130, л. 1 11J, архимандритом Иверского монастыря (1658 — 18 апреля 1669) [Строев 1877, 52]; позже в Иверском монастыре жил его брат Исакия (1669— 24 августа 1673 г.) [Акты 1878, стб. 821—823].

Вслед за кремлевскими декламациями (январь 1660 г.) «Стихи сложные и меротворные...» стали очередным московским опытом Симеона в этом жанре и были написаны, вероятно, до осени 1660 г. (20 сентября Симеон вместе с учениками выехали в Полоцк [Новиков 1788, ч. 4, 382— 383]). Их исполнение в случае благоприятного исхода событий могло состояться летом, после того, как 28 июня Никон вернулся в Москву из Крестного монастыря на Белом море. Текст «Стихов сложных и меро- творных...», так же, как полоцких и витебских «Метров» и первых московских декламаций, составлен для чтения двенадцатью исполнителями (лишь во второй декламации во втором из двух вариантов концовок, предлагаемых на выбор, появляется «отрок 13 — последний»). По-видимому, предполагалось, что примут участие те же двенадцать «отроков» — учеников Полоцкого Богоявленского училища, которые выступали перед царем в Кремле 19 января 1660 г.: Кондратий Онофриев, Иоанн Иоаннов Людкович, Василий Феодоров, Василий Нероновский, Иоанн Григорьев Цибульский, Василий Гришанович, Максим Гаврилович Попович, Димитрий Лаврентиев, Савва Васильев Капустинский, Матфий Георгиев Табор, Михаил Ефремов, Андрей Маринич (их имена названы в рукописи [РМСТ-1800, л. 37—42]). Заметим, что некоторые из «отроков» входили в постоянный состав школьной труппы; так, Кондратий Онофриев, Василий Гришанович, Савва Капустин и, возможно, Димитрий Лавринович (Лаврентиев?) исполняли 31 марта 1659 г. «стихи крае- согласные» на торжественной церемонии по случаю возвращения в Полоцк из Москвы чудотворной Полоцкой иконы Богоматери [Син-877, л. 4 об.]. Декламации полностью отвечают теории школьной драмы XVII в., которая рекомендовала в качестве наиболее желательного предмета для декламаций по классу риторики какое-либо новейшее событие, взятое «из близкой обстановки», обычно— из политической или придворной жизни, изъявление приветства или благодарности [Резанов 1913, 7]. Декламации, предназначенные для исполнения в торжественной обстановке, составлялись учителем [Там же, 6]. Темой «Стихов сложных и ме- ротворных...» избран визит царя в высокую обитель его «собинного друга» Никона. Конец дальнего пути — «дошед четырехсот верст от царска- 14) града» — предполагалось увенчать пышными цветами панегириче- ской поэзии, целым «букетом» декламаций и приветственных речей*1, что также соответствовало теории жанра декламации. Как сказано в школьной поэтике XVII в.: «Хорош такой сюжет, который, исполняемый по частям, объединяет все декламации (....). Подобным образом некто взял сюжетом декламации в классе поэтики три части мифа об Аполлоне и вывел в одной декламации Аполлона — вдохновенного поэта, в другой — Аполлона-пастыря, в третьей — Аполлона-врача и проч. Так же точно можно подобрать и другие сюжеты» [Резанов 1913, 9].

Подобно полоцким «Метрам...»279, имеющим трехчастную композицию, включающую в себя, кроме первой декламации, также «Рифмы вторые» и «Рифмы третие», «Стихи сложные и меротворные...» содержат три декламации: вслед за первым стихотворным приветствием помещены «Стихи вторыя на тожде пришествие пресв-Ьтл-Ьйшаго царскаго величества» и затем «Стихи третия на тожде пришествие пресвітлійшаго царскаго величества». Объединенные общим сюжетом, идейной концепцией и праздничной атмосферой церемониального приветствия, каждая из частей литературно-драматического единства риторически разрабатывает собственную тему, в рамках которой поэт выразил представления о царской власти и государстве на языке художественной символики.

Все элементы разветвленной метафорической системы вовлекаются в тонкую семантическую игру, связанную с толкованием атрибутов власти и с проблемой соотношения «священства» и «царства»: в первой декламации — это солнечность облика русского царя, скипетр и держава, во второй — царская порфира и государственный герб. В центре третьего приветствия — образ златокрылого орла.

Уже здесь Симеон определил основной круг символов государственной власти и сделал их предметом своего поэтического творчества. Спустя 16 лет он повторил, дополнив, выработанную им модель. В авторской рукописи «Гусли доброгласной» тексты из первой десятки приветствий первоначально были озаглавлены в соответствии с их темами: «Солнце», «Орел», «Порфира», «Крест», «Венец», «Скипетр», «Держава», «Престол», «Мечь»280. Ивере кис декламации воспринимаются как три акта одной панегирической драмы (публикацию текста см. в «Приложении 1»), О драматургическом элементе в первом приветствии напоминает наличие композиционно означенных частей — «пролога» и «эпилога» (они же персонажи). Такая декламация имеет более оживленный характер, чем простое выступление чтецов «один вслед за другим». Пролог («Пролиог») завершается диалогически — обращением чтеца к остальным участникам действа продолжить приветствие: «О братия, друзи! Время глагола- ти / превысокой главі дары словес дати...». Эпилог («Апилиог») также заканчивается фигурой апострофа — воззванием: «Прииди, ждем во церковь, царю православный». От первой декламации, согласно теории драмы, требовалось, чтобы она была написана с «применением искусного вымысла, прибавлением некоторого зрелища» [Резанов 1913, 11]. Исполнение ее «происходит в зале школьного театра, перед сценой, а на открытой авансцене в это же время устраивается род живых картин подходящего содержания» [Там же, 10].

Вторая декламация относится к той разновидности жанра, которая еще более тяготеет к драме: исполнители не только декламируют речи, но вступают друг с другом в беседу — между ними, как это обычно в драме, возникает диалог. Текст третьей декламации явно рассчитан на театрализацию, эпизоды разработаны по принипу мизансцены: обозначен фон действия, участники церемонии занимают свои места, речи обращены к как бы присутствующему здесь царю. Как можно заключить из монолога одного из отроков, «Стихи сложные и меротворные...» предполагалось, по-видимому, читать на открытой сцене — в монастырском дворе перед входом в главный собор — Успения Богородицы, куда исполнители приглашают царя войти: «Храм сей освященный, тя преук- рашенный, / Хощет воспояти и почествовати, / двери отверзает». Возможно, литературно-драматическое действо должно было последовать за церковным чествованием царя. Одновременно в декламациях прославляется и самый образ Иверской Богоматери Портаитиссы — «Діва по- злащенна в рясна»281. Первое приветствие из «Стихов сложных и меротворных...» исполнено светозарной символики, основанной на Библии и основополагающей богословской истине, что Бог есть создатель света и сам есть свет. Древняя литературная традиция одухотворяется новой семантикой, и царь наделяется теми же атрибутами сакральности, которыми обладает Бог: «Ког-Слоно світ есть, царь Богом нінчанньїй», «Світліет дом сей солнца царска світом Ипортантиса». Семантическое переосмысление отвечало идеологическо-политической концепции имперской власти, восходящей к теократической концепции Средневековья, согласно которой царь есть «земной Бог». Царь Алексей Михайлович не только предстает в ореоле блистательности и светоносности, приобщенным к свету — источнику, божественной энергии, но и сам становится символическим носителем сияния и света. Порфира («багр преукрашенный»), весь облик царя, пронизанные лучами божественной благодати, наделены светоносно- стью: «Всім бо світ царский ньіні излияся, / дом Ипортантиси в солнці одіяся». Свет, им излучаемый, — свет веры, простирающейся над всей державой: «Царю православный, світлеи чины / світом окружает и рускии сыны / Яко дуга красна, окрест окружая, / во своей державі віру утвержая». «Трисолнечным» светом, отражающим солнечность Троицы, сияет Россия. «Приход» царя в обитель преображает день в «світо- посный».

Риторическая организация перетекающих друг в друга изобильных тропов, варьирующих мотивы света и сияния, основана на характерном для панегирической придворно-церемониальной поэзии переосмыслении библейских контекстов. «Светоносная радуга», «предобрая туча», «росотучное облако», «эфир», прорезанный радужным лучом, «свет», благодатно пролившийся на землю, «громове благии», «молнии духовный» — символика этих небесных знамений взята из Библии, где она сопрягалась с Богом, праотцами и пророками. Библейская образность превращается в похвальную топику. Такой подход сообразуется с эстетическим кодом барочно-риторической системы.

Ключевой мотив первой декламации — радуга: «дуга светоносная», «дуга небесная», «дуга прекрасна», «пруг светел». «Образ радуги так же детерминирован умонастроением барокко с характерным для него преобладанием темы "Deus in rebus", как образ пурпурных чернил — умонастроением византинизма» [Аверинцев 1977, 121]. Образ радуги порождает разветвленную метафорическую систему, вовлекая в тонкую символическую игру библейские контексты. Благодаря интертекстуальным связям знаменательный визит соотнесен с событиями из священной истории. К ветхозаветному сказанию о всемирном потопе и праведнике Ное отсылают те строки приветствия, в которых Иверская обитель предстает как корабль на Святом озере и сравнивается с Ноевым ковчегом, над которым воссияла радуга как символ надежды на избавление от гибели, как знак примирения Бога с людьми и покровительства им (Быт 9:8—17): «Вот, Я поставлю завет Мой с нами... Я полагаю радугу Мою... знамением». Чсре:» систему сложных взаимодействий авторского текста и библейской полуцитаты образуются дополнительные смыслы — аллюзии к ситуации, которая должна была в результате встречи царя и патриарха разрешиться их примирением. Та же идея — в строках «Вість благодать паче враги премирити / и слово медвенно други угобзити».

Интертекстуальное поле символических значений расширяется внутренними отсылками к другим библейским текстам с описанием радуги, которая проявляет в себе славу Творца (Сир 43:12—13), окружает его престол (Откр 4:3), сияет над головой ангела (Откр 10:1). На основе библейских парацитат разворачиваются образно-символические структуры: «дуга світоносная» процветает ныне на Святом озере; «дуга небесна» вокруг царского престола «благодарно росит»; царь, «яко дуга красна», все окрест объемлет, его «кротость» «лукопружно всех окружает»; атрибуты власти скипетр и держава образуют «царский пруг». На язык символики поэт перевел и проблему соотношения «священства» и «царства», вокруг которой завязался конфликт: «Херувим — престол есть патриарши трона, / дуга — царство руско небеснаго лона». Сам Христос правит царский престол, поэтому только в лоне сильной царской власти патриарший престол может обрести прочность и стать «преславным».

«Тончайших прядей похвалы словесны» сплетает поэт, используя уже применявшуюся им ранее образность, ставшую вскоре с легкой руки Симеона топикой русского панегирика вплоть до Ломоносова и даже до Радищева: царь — орел89. Уподобление царя орлу — «Ты еси, царю, орлу подобнійший, златокрьілнійший» — становится темой отдельного выступления, наделенного особой формой стиха — сапфической строфой и поставленного в самый центр композиции, что, по-видимому, должно было подчеркнуть его идейную значимость.

Поэт продолжает воспевать земного Бога: царь «Богом вінчанньїй», ? Богом избранный», «Церковь и царь есть в Христа облекийся», багряная царская порфира «боготканна». Вновь возникает тема царь — патриарх. В здравице членам царской семьи патриарх не только назван среди них на четвертом месте, но фактически включен в их круг, так кик в заключительной здравице поэт славит перечисленные им двенадцать особ всех вместе («сам-дванадесятен») — царя, царицу, наследника престола — царевича Алексея, затем патриарха («С тіми четвертый патриарх святійший») и уже после него трех сестер царя и пять pro дочерей: «Живи во віки сам-дванадесятен, / всей земли и Церкви < п Ьт благоприятен!»

"" Подробнее см.: |Сл:тпоиа 1<Ж7, 103—126|.

Идеологическому обоснованию символики орла, отвечавшей государственно-абсолютистским идеалам, посвящены «Стихи третия...». Исходной точкой символического именования царя орлом служит издревле существующее представление об орле как царе птиц. Псалтирь, где сказано «обновляется, подобно орлу, юность твоя» (Пс 102:5), и средневековая физиологическая сага, повествующая об орле, взлетающем к солнцу и обретающем в волшебном источнике света молодость и силу, привносят в поэтический текст образный мотив вечного обновления, юности и силы: «Нам же ты, о царю світлаго востока, / Орел обновися быстрый без порока». Этот текст содержит аллюзию к упомянутой цитате из Псалтири.

На мотив обновления наслаивается еще одно значение образа орла — как символа воскресения. Цепочка ассоциаций протягивается к образу восстающей из пепла птицы феникс. В облике царя совмещаются одновременно черты двух священных птиц: царь — «финике орел світа». Долголетие орлов, доживающих до трехсот лет («в трехстах скончевают»), и бессмертие феникса дают поэту повод пожелать царю: «Царствуй, царю пресвітлійшии, / паче орла в днех вічнейшии!»

Не забыта и другая, популярная со Средних веков легенда об орле, парящем к солнцу и спокойно взирающем на дневное светило, не боясь его ослепительного сияния: «Обыкоша орли ко солнцу взирати». Легендарный мотив переплетается с эмблематической символикой, осмысляющей чудесные качества птицы в светском значении как мужество и бесстрашие, в религиозно-дидактическом — как знак христианских добродетелей, «возвышенно-пламенной религиозной любви» [Мифы 1982, 260]. На эмблематической картинке изображению орла, взирающему на солнце, сопутствуют девизы: «Не смертнаго желаю... Хочу нечто божественное» [Максимович-Амбодик 1788, 67, № 220]. Созерцая солнце, орел напитывается небесной, божественной энергией: «Егда царско око смот- ряет ко Творцу, / подобится орлу, парящу ко солнцу». Солнцем для ца- ря-орла является «Христос Бог небесный». В комплиментарной форме царю дается совет: «в сего луча зриши в зрак боготілесньїй». В средневековой традиции, включая русскую религиозно-панегирическую литературу, высота и легкость полета орла обозначают «возвышенность мыслей, стремлений истинного христианина, уносящегося от земных забот к небесным» [Адрианова-Перетц 1947, 84], высоту разума. Так и в образе царя-орла поэт подчеркивает устремленность к горнему Сиону: «Но ты париш, царю, в высоту небесну, / зрак умный имаши и утвар пречесну». Неустанное стремление к нравственно-духовным ценностям, воплощает образ: «Но парил высоко в віре и надежде, / и не усыпают тоя вічно вс- жде». Орел, как самый сильный в царстве птиц, наделен в эмблематике символическим значением воинственности. Его изображение многократно повторяется в эмблематических сборниках с девизами: «Мое дело есть вести войну» [Максимович-Амбодик 1788, 83, № 322]; «Превосходит своего неприятеля. Под собою строго держит своих врагов» [Там же, 133, № 522]. С этими значениями метафорически соотнесены воинские добродетели царя: «Но ты, царю, в вірі положил твердыню, / треш врагов гордыню». На пересечении нескольких эмблематических смыслов находится изображение царя как защитника отечества: «Яко орел ко птенцем приклоняет вежда, / Но ты, царю, царство и руския силы по- крил еси крилы». Орлиные крылья выступают в эмблематике со значением: «Защищают и разоряют» [Там же, 73, № 287]. С геральдической символикой связано описание трех корон на государственном гербе — двуглавом орле. «Три диадимы» обозначают, как пишет Симеон, Россию, которая как христианская держава включила в себя три бывших мусульманских ханства: «Се же Казанска и Астрахан- ска, / к сему Сибирска, власть же христианска»282. Геральдический мотив с описанием атрибутов государственной власти (печати) вводится поэтом, чтобы слить воедино два ключевых символа панегирической топики — царь-орел и царь-солнце, дающих в точке своего схождения образ царя как солнечного орла283: «Суть орли и злати в печатіх нам зримы, / не злат, но солнечен ты в нас царь единой». Материальному знаку — золотой печати с изображением орла — противопоставлено нечто невещественное, близкое к духовному символу. Царь-орел окружен ореолом солнечного сияния. В потоке льющегося света переплетаются символические нити цветовых обозначений. Орел российский — «Духом позлащенный», «со златом більїй». Золото — «атрибут царского достоинства», п сочетании с символом солнца оно выражает идею «сакрального царя, приносящего подданным «золотой век» [Аверинцев 1973, 48—49]. Белый цвет обозначает христианские добродетели: «Егда орла білость в тя во- образися / и любовь со Богом зді соединися».

Декламации из венской рукописи, в которых столь искусно использован символический потенциал образов орла и солнца284, представляют собой, как можно полагать, исходный момент впечатляющего поэтического замысла, воплощенного впоследствии Симеоном в величественной государственно-панегирической поэме «Орел Российский» (1667).

По способу организации материала «Стихи сложные и меротвор- ные...» отличаются особой изобретательностью в сравнении с другими декламациями Симеона Полоцкого. Некоторые из текстов, входящих в их состав, относятся к жанрам искусственной поэзии (poesis artificiosa). Следующая за первой декламацией «Похвала царская» представляет собой выразительную девятистрочную «суперстрофу» (термин М. Л. Гаспа- рова), написанную шестисложным стихом и состоящую из трех трехстиший с конфигурацией рифм ААБ + ВВБ + ГГБ.

Завершающее вторую декламацию приветствие «отрока 13 — последнего» (31 строка) относится к формам курьезной поэзии и содержит «Краегранесие»-акростих: «В царский приход отроков глас». Строки, начальные буквы которых не участвуют в организации акростишной фразы, рекомендуется не учитывать при зрительном восприятии текста: «Мини сии два верхнии стихи...», «Мини сии четыре стихи». Помета «Равна міра с первым» указывает на то, что стихотворение с «краегране- сием» написано тем же размером, что и выступление «отрока 1», которым открываются «Стихи вторыя на тожде пришествие...».

Декламации различаются между собой в формальном отношении. В первой из них отроки произносят монологи одинаковой протяженности — в них по 12 стихотворных строк, выдержанных от начала до конца в одном и том же стихотворном размере: 12-сложник (в некоторых строках с нарушением размера) с цезурой после шестого слога и парной рифмой. Пролог же и эпилог отличаются по объему. Об архитектонике декламации в рукописи есть специальное разъяснение: «Зри стихи міротворньш содержат главизн 9. Первая (пролог —Л. С.) имать стихов 36, седм же (т. е. 7 выступлений отроков. —Л. С.) по 12, послідняя (эпилог. — Л. С.) — 40. Стих же имать слогов всяк по 12, преділяется же ся посреді по 6 (речь идет о цезуре. —Л. С.). Всіх стихов 160».

Структура второй декламации характеризуется циклической композицией: после выступления первого «отрока», содержащего 24 стихотворных строки, написанные 13-сложником (с цезурой после седьмого слога), перед участниками процессии пять раз проходят один за другим И) отроков, произносящих каждый раз по два 11-сложных стиха с цезурой после пятого слога, о чем также в рукописи имеется помета: «Стихов зді в мимошедшем (имеется в виду первый монолог. —Л. С.) 24, стих же имат СЛОГОВ всяк по 13, пределяется по седми слозіх первых, последних имія б. Настоящих же 10 отроков глаголют по 2 стиха, обращаются же ся по ряду пятижды. Стихи же міру имут слогов 11, пресечение по пяти слозіх первых, оставляющим ся последним шести слогов». В центр пятиярусной композиции двустрочных приветствий помещено внеочередное выступление двенадцатого «отрока», оно встроено в третьем цикле между речами пятого и шестого «отроков» (помета: «Зді ин преділяет поереді 12») и написано иным размером — сапфической строфой, которой дано здесь же следующее определение: «Имать же стихов великих 4, стих же от трех сицевых же сложный, и конец к сим стоит пятма слоги». В поэтике вариации написаны два набора текстов для выступления каждого из десяти «отроков» в пятом цикле; автор предоставил возможность выбора: «Аще хощеши остави ряд сей последний, 5. Сей же приими в того місто». Текст второй декламации, учитывая двойные варианты, содержит 193 стиха.

Особой изощренностью в формальном отношении отличается третье приветствие, содержащее— 191 стихотворную строку. В этой декламации о царе-орле поэт применил новые, неизвестные еще в ту пору в русской поэзии образцы схоластической версификации, в которых продемонстрировал виртуозное мастерство, требующее неустанного трудолюбия. В монологах десяти отроков, разных по объему и стихотворному размеру, щедро представлено богатство разнообразных строф с комбинацией длинных и укороченных стихов с прихотливым порядком рифмовки. На это обстоятельство обращает внимание и помета в рукописи: «Зри міра разная во всіх сих». Здесь отмечено также: «Первый же и последний равен слогми, но не стихами», т. е. указано, что речи первого и десятого чтеца написаны одинаковым размером — 12-сложными двустишиями парной рифмовки, однако они имеют разный объем: в первом выступлении — 57 (56+1) строк, в последнем — 32.

Речь второго «отрока», состоящая из четырех трехстрочных строф, отличается изысканной конфигурацией рифм: в каждом трехстишии первые две 13-сложные строки (с цезурой после седьмого слога), представляющие собой разновидность леонинского стиха с внутренней риф- мой, сочетаются с шестисложной строкой; рифмующиеся последние стихи двух смежных строф сочетают трехстрочные строфы в две шестистрочные суперстрофы:

Річи отрок гласов недозрелых класов Внуши, царю верный, кроткий и смиренный,

яже днесь приносим. Орел тя пернатый и со б"Ьлым златыи Образом предводит, к небеси возводит,

мы лица возносим. Ждет Ипортантиси во втором небеси, Гряди златокрилні в парении с ил ні

лик инок желает. Храм сей освященный тя преукрашенныи Хощет восприяти и почесгвовати двери отверзает.

Третий и восьмой «отроки» произносят по четыре сапфических строфы, однако отличающиеся размером: если текст восьмого чтеца написан 11-сложным стихом с четвертой короткой — висячей — строкой (с чередованием шести- и пятисложника), то у третьего — 12-сложник с четвертой шестисложной строкой:

Егда царско око сматряет ко Творцу, Подобится орлу, парящу ко солнцу, От лучь орел ока не хранит пресвітльїх в солнцы распростертых.

В выступлении четвертого «отрока» — после каждого 12-сложного двустишия происходит разлом стихотворного размера через шестисложную строку:

Личить своя літа Білопозлащенньїй

Финикс орел світа Исполнь украшенный

Цвітет пестротами Столь хощет пожити Царской ти державі

Коль зді насытити Доволно ти в славі.

Аще мощно стати С финиксом пятьсотны Літьі возміряя,

С ним во процвітньш Годы обновляя

Во днех грядущих В хранение вірьі Чистой и непорочной

Достизая мірьі Діл церкви восточной

До вік неприидущих.

Рифмуются по отдельности полустишия левого и правого столбцов: літа / світа, пожити / иасытити, пятьсотны / процвітньїи, вірьі / мірьі, Білопозлащенньїй / Исполнь украшенный, державі / славі, возміряя / обновляя, непорочной / восточной.

Такую же строфическую форму имеет выступление шестого «отрока», но от речи четвертого оно отличается размером — 10-сложные двустишия чередуются с короткими рифмующимися между собой пятисложными строками:

Есть орел парящ Зраком учермлен

К высотЬ зрящ Подобні землей

Сей образ носит Чермно же мертвость Являет гріхом

Тожде зеленость И цвітьі потом

Обильны росит.

Выступление пятого «отрока» состоит из четырех шестисложных трехстиший, объединенных рифмами в две шестистрочных суперстрофы ААБ+ВВБ+ГГД+ЕЕД:

Париши от юга, Небеснаго круга

Як орел пернатый, К Пречистыя храму, К Сионъскому стану,

Царю пребогатый...

Такой же тип строфы использован Симеоном в декламации «Беседы пастушеские».

Седьмой «отрок» произносит восьмисложные двустишия (во второй строке сбой — семь слогов) с парной рифмовкой:

Росии всей Бог даде світ,

да снабдит нам много літ, Яко орла обновляя,

тебі, царю, сохраняя...

Текст девятого представляет собой три строфы, в первых двух 11- сложные двустишия чередуются с шестисложными рифмующимися между собой строками, в третьей две длинные строки сочетаются с двумя короткими, оба двустишия зарифмованы попарно:

.11 6 7(і 2 Ліцс по пласти ги, царю, сматрясм. Три диадимм трех царств познаваем

тобою держимм: Се же Казанска и Астраханска, К сему Сибирска, власть же христианска

в сей суть обносимы. Едину носиши, но три твоя царства, Многа же князетва світла государства. Царствуй державно В России преславно!

Хотя основная стихия в тексте — церковнославянская, в языке отразилось происхождение Симеона — белорусско-украинские черты как в лексике, так и в рифмовке и и ммрі — вфе (л. 79, 90 об.), порфира — в#ра (л. 81), подвигнете— прииммте (л. 84). В стихах отмечается изысканная инструментовка: «Гласы сладки громогласны» и т. п.

В «Стихах сложных и меротворных...» поэт проявил себя как мастер версификации, блеснувший разнообразием стихотворных форм и размеров в масштабе, превзойденном им самим лишь в «Псалтири рифмо- творной» (1680).

По своему характеру декламации соответствовали стилю придворно- церемониальной панегирической поэзии, тексты которой Симеон Полоцкий объединил впоследствии в стихотворной книге «Рифмологион» (1680). Однако «Стихи сложные и меротворные...» сюда не попали, так же как и другие произведения, содержащие упоминания патриарха Никона по имени, — полоцкие и витебские «Метры», стихи на возвращение царя из-под Риги, приветствие Каллисту. В момент составления «Рифмологиона» еще были свежи воспоминания о суде над Никоном и его ссылке, в декламациях же прославлялось дело его рук — Иверский монастырь, и наряду с членами царской семьи провозглашалась здравица: «Да живет святійший Никон патриарх / овец Христовых пастырь иерарх!». Такова главная причина, по которой декламации оказались вне «Рифмологиона».

Придворная литература создавала» не только в столице, но продолжала развиваться и в таком традиционном центре на недавно вошедших в состав России восточнославянских землях, как двор гетмана «Войск Его Царского Пресветлого Величества Запорожских».

<< | >>
Источник: Сазонова Л. И.. Литературная культура России. Раннее Новое время / Рос. Акад. наук; Ин-т мировой литературы им. А. М. Горького. — М.: Языки славянских культур,. — 896 с. 2006

Еще по теме Иверские декламации Симеона Полоцкого (1660):

  1. Симеон Полоцкий Иверские декламации (1660)
  2. Симеон Полоцкий Похвала царю Алексею Михайловичу в день его ангела (1660-1670-е гг.)
  3. Симеон Полоцкий Эпиграмматический цикл «Еленхос...»
  4. «Емлимата и их толкования стихами краесогласными» Симеона Полоцкого
  5. «Вертоград многоцветный» Симеона Полоцкого как христианский универсум: история создания, поэтика, жанр
  6. СИМЕОН (Симеон Великий) (864? — 27 мая 927)
  7. ОБРАТНЫЙ ПУТЬ В МОСКВУ. - ПРОЩАЛЬНЫЙ ОБЕД В ИМЕНИИ МИТРОПОЛИТА. ОСТАНОВКА В ИВЕРСКОМ МОНАСТЫРЕ.
  8. ПОЛОЦКАЯ НЕОСХОЛАСТИКА Шалькевич В. Ф.
  9. Евфросиния Полоцкая
  10. 7.2 Симеон Кеннешринский о ереси оригениста Феодора
  11. ЗАВЕЩАНИЕ СИМЕОНА, ВТОРОГО СЫНА ИАКОВА И ЛИИ
  12. МОЛИТВА 6-Я, СВЯТОГО СИМЕОНА НОВОГО БОГОСЛОВА
  13. Томас Хью. Гражданская война в Испании. 1931—1939 гг. / Пер. с англ, И. Полоцка. — М.: ЗАО Центрполи- граф. — 573 с., 2003
  14. Глава V Внутренняя деятельность Юстиниана. Бунт «Ника». Религиозная политика в Сирии, Симеон Столпник и его монастырь
  15. Симеон (Ларин), игум.. Пробуждение. Явление душ усопших живым. Доказательства основных истин святой Православной веры, 5-е изд., испр. и доп. - М. - СПб.: Статус, Базунов В.П. — 720 с., 2004
  16. Драматизация поэтического текста