<<
>>

Античность как культурная условность

Для России, не затронутой Ренессансом, особое значение имело более широкое и качественно иное, чем прежде, обращение к античности. Общепризнанно, что увлечение античной мифологией и использование ее в сочетании с мифологией христианской является характерным признаком культуры барокко.
Мартин Опиц, поэт немецкого барокко, весьма выразительно высказывался о том, что имена языческих богов, такие, как Юпитер, Орфей, Феб, Диана и так далее, «неотделимы от поэзии», «известные поэты их употребляли, не оскорбляя при этом своей религии» [Манифесты 1980, 487, 449].

Не менее известно, что к античности обращались и Средние века, и Ренессанс, и классицизм, и романтизм, и реализм. Поэтому, чтобы установить и понять разницу в отношении к античности в каждую из эпох, необходимо выявить специфику функционирования античного наследия в различных художественных системах. Именно так ставил вопрос чешский славист Ф. Волльман: «...гуманизм— и, разумеется, ренессанс — употребляют мифологические символы, главным образом античные, чтобы использовать классическое искусство в борьбе против догматизма и объяснить реальный мир, барокко же мифологизирует реальность с помощью символики античной, но также в большой степени и иудейско- христианской» [Волльман 1966, 308].

Культура Возрождения стремилась переработать и примирить духовные ценности античного (языческого) и христианского миров в гума- нисгичеі ком синтезе своего антропоцентрического идеала. Культура же барокко пропустила этот синтез сквозь фильтр идеологической контрреформации. В новом динамическом соотношении античности отводилась роль поэтического инструментария, обслуживавшего интересы и идеалы «очищаемого» и возрождаемого христианства.

На славянской почве за ассимиляцию греческо-латинского фонда художественных средств выступал польский теоретик барокко М. К. Сар- бевский. Рекомендуя в качестве образца языческих лириков, он, тем не менее, советует не уклоняться от христианской ортодоксии: «поэту христианскому» надлежит брать из античного наследия лишь то, «что не противоречит учению наисвятейшей из религий, от которого ему ни на волос нельзя отступить, если он хочет быть популярным» [Сарбевский 1958, 82].

Сам Сарбевский учит поэтов на примерах из произведений Гомера и Вергилия, Сенеки и Марциала, Пиндара и Горация, Овидия.

Античные реминисценции, осмысленные в духе новых веяний, проникли в восточнославянский мир вместе с первыми барочными инфильтрациями, с развитием школьного образования и просвещения. В украинской поэзии античные персонажи, мотивы и образы встречаются уже в стихах Дамиана Наливайко (конец XVI — начало XVII в.), затем — Кассиана Саковича («Вирши на жалосный погреб...», 1622) и в особенности широко — в похвальной поэме «фундатору» Киево-Моги- лянской коллегии Петру Могиле— «Евхаристирион» (1632), обе части которой «Геликон и «Парнас» автор Софроний Почаский заселил персонажами античного Олимпа (см.: [Мазилу 1983, 157—173]).

Позднее Симеон Полоцкий перенес их в русскую поэзию. Но в русской культурной среде адаптация античности осложнялась отсутствием почти до конца XVII в. регулярного образования. Только в 1725 г. Петр Великий санкционировал перевод и издание свода древнегреческих мифов — «Аполлодора, грамматика Афинейского, Библиотеки, или о богах». Здесь необходима оговорка. С элементами античной культуры Древняя Русь начала знакомиться уже в первые века после принятия христианства (см.: [Буланин 1991]). Однако характерно, что античное язычество воспринималось вплоть до XVII в. «как религия, а не как культурная условность, имеющая лишь аллегорическое значение» [Живов, Успенский 1984, 211]. И в этом своем качестве оно вызывало неприязнь, отталкивание, отрицание. Даже первый «западник» в Московской Руси высокообразованный Максим Грек (XVI в.), который несколько лет дышал воздухом итальянского Возрождения, вращался в гуманистических кругах, сотрудничал с видными эллинистами и своими переводами открывал русскому читателю мир греко-римской культуры, признался все же, что ом отрекся «гнилых басней и учений моих прародителей ел- линех», так как эллины, хотя и были умудрены «человеческою премудростью», все же остались непричастны «благости Святого Духа», отчего «премногоблудшия помыслы своими и бесовьскими козньми прелщаеми многообразно» («Послание о сказаниях античной мифологии»; цит.

по: [Ржига 1935, 101 — 105]).

Еще в 1665 г. участники голландского посольства в Россию вопрошали дьяка Посольского приказа Лукиана Тимофеевича Голосова, хорошо говорившего по-латыни: «Как же так получилось, что русские приняли греческую веру, но не приняли их муз?» [Витсен 1996, 164].

Полноправное гражданство античность получила в России в период раннего Нового времени вместе с появлением здесь привозного, заимствованного барокко. Ее популяризации способствовали ученые трактаты Н. Спафария «Арифмология», «Книга о сивиллах», «Книга иероглифий- ская» [Спафарий 1978, 17—18], а также риторики и поэтики. Соотечественники Максима Грека братья Лихуды, получившие образование в Италии, иллюстрировали риторические приемы примерами из античной литературы. Начиная с творчества Симеона Полоцкого, легализованная античность вошла в поэзию на правах культурной условности. Конечно, в это время античность осваивалась не во всей своей историко- культурной целостности. Еще долгое время, даже и в XVIII в., античность оставалась предметом школьных и кабинетных литературно- исторических штудий, предметом собственно риторического знания. Она служила благодатным материалом для риторического inventio (изобретения) и использовалась как источник мифологических реалий, сюжетов, поэтических образов, декоративных украшений, способных не только возвеличить прославляемую персону, но и вызвать восхищенное удивление ученой эрудицией автора — все это предопределило включение антично-мифологического антуража в панегирический дискурс. Прикосновения к античности, хотя они и характеризуются на данном этапе частностью и дробностью заимствований, обновляли облик русской литературы. Восприятие античного наследия не было у русских поэтов XVII в. однотипно-однозначным. По отношению к художественному принципу антикизации в русской поэзии отчетливо выявляются две линии — более интенсивная и умеренно-сдержанная. Особая склонность к использованию антично-мифологических мотивов и реминисценций характерна для авторов, получивших образование общеевропейского типа с семью свободными науками, приобщавшими к наследию античности в курсах диалектики, философии, риторики и поэтики.

К достоянию клас- сической древности охотно обращались Симеон Полоцкий и Ян-Андрей ВелобоцкиЙ — поэты, связанные к тому же с традициями новолатинской И польской литератур. В исключительно богатой для своего времени библиотеке Симеона Полоцкого — Сильвестра Медведева имелось немило европейских изданий античных авторов94.

Симеона не смущает языческая древность. Он высказал ПРИНЦИПИАЛЬНЫЙ взгляд на возможность и даже необходимость извлечения идейно-ттсти ческой и познавательной пользы из культурного опыта античности: «...римстии учителие не вси суть отметни, тЬх бо точию не приемлем, иже противная благочестию писаша. Не возбраняет же нам церковь И от чюждых писании ползы восприимати (...). Многая обрящем (...) от сллинских философов, риторов и пиит и историков написанная на ползу пряпославных. И за то не отмещутся, но с любовию приемлема суть» («Послание ко бывшему патриарху Никону, обхуждающему чрез писание си книгу, именуемую Меч духовный» [F.XVII.83, л. 179 об. —180]).

Мысль о пользе для христианина языческой мудрости, хотя и не бы- Лй иполне оригинальной (она высказывалась, например, уже Григорием Вогословом в надгробном слове Василию Кесарийскому, откуда стала Иянестна Максиму Греку), все же имела немаловажное значение для воспитания у представителей традиционного культурного сознания нового, ^интересованного отношения к античности.

С благоговейным почтением Симеон отзывался об Аристотеле как о «корифее» и «предводителе любомудрых» [Син-130, л. 236 об.]. С античностью соотнесены многие его ранние польские и польско-латинские СТИХИ с упоминаниями парнасских муз, золотого Феба, кровавого Марса к Нсллоны, Дианы, Вакха, Неперы, Купидона. Литачные персонажи, прежде чем стать непременным атрибутом оды русского классицизма XVIII в., поселились сначала на страницах поэзии восточнославянского барокко. Симеона интересуют античные мифы как источник знания о мире, которое он популяризует в своих стихах «Ремесла ручные, но почтенные», «8 чудес света», «4 вещи наисильнейшие», «4 части дня», «Век золотой», «Вновь обретенные вещи» и др. [РМСТ-1800, л.

116 и сл.]. Вместе с тем музы, античные боги и герои — символ языческих времен, представители мира, который перестал существовать с рождением Христа, — поставлены поэтом на службу моральным ценностям христианства и используются как большая метафора. В стихотворении «Защищая цезаря и его судьбу» («Caesarem defens et fortuna eius») Сцилла и Харибда превращаются в символ губительных страстей, и только тому дано миновать их в плавании по морю жизни, кто живет с Христом в сердце [РМСТ-1800, л. 138]). В стихотворении «Наслаждение» («Roskosz» [РМСТ-1800, л. 133]) поэт пересказывает миф о сиренах, своим сладким пением заманивающих мореплавателей в пасть Сциллы. Так же губительна для христианина роскошь — то «сирены вторые». Одиссей (у Симеона — Геркулес) спасся тем, что приказал привязать себя к мачте. Христианину же «крест Христов мачта есть».

В Москве античная мифология (персонажи, знаки зодиака) приняла на себя основную панегирическую функцию ?— в соответствии с основной направленностью русского барокко. Патриарх сравнивается с Атлантом: «Легчае Атлант утружден бывает, / иже плещима небо подпирает, / Неже кто бремя носит пастырское: / сему бо едва есть ино точное» («Приветство новоизбранному патриарху» [Син-287, л, 413]). Поэт любит сравнивать русских царей с правителями Древнего мира, оправдывая развернутые параллелизации тем, что и «во царіх паганских, глаголю то сміло, / хри- стианска бі благость, православных діло» [Син-287, л. 595 об.].

Во всем блеске антично-мифологическая эрудиция Симеона проявилась в поэме «Орел Российский» (1667), где фигурируют музы под предводительством Аполлона, знаки зодиака, миф о Фаетоне и нимфе Эхо. Литичность использована как источник риторической разработки панегирической темы. Автор окружает Россию необычайно расширившейся мифологической картиной мироздания, где действуют «златовласый Ти- -ЦЦ» и повелитель ветров Эол, где Нептуну поставлен престол, а Герку- іес полагает предел славе русского монарха «во морі», откуда плывет «в 'оссию по Морской пучині Арион славный, хотя на ДелфинЪ».

Сам Дий (Юпитер) небовладный» посылает русскому монарху скипетр, а бог ойны Арес вручает меч, выкованный богом огня «хитрым Вулканом» (Симеон Н)ІГ>, Hi—17, ЗУ, Л7]. Аполлон и музы, любители музыки и пения Амфион и Орфей, приглашенные к воспеванию героев, создают атмосферу радости и ликования. Дополнительным каналом проникновения античных мифологических мотивов в русскую культуру были сведения астролого-астрономического порядка. В «Благоприветствовании» (1665), в разделе «Беседа со планиты», новорожденного царевича Симеона приветствуют персонификации планет, составляющие круг античных богов, которые названы их латинскими и греческими именами: «Меркурий» («Ермий»), «Венус» («Афродита»), «Марс» («Арей»), «Юпитер» («Дий»), «Сатурн» («Крон») [Син-287, л. 432 об.]. Имена античных поэтов, ораторов, философов включены в состав барочных гипербол.

Вслед за Симеоном их вводит в свои сочинения и Николай Спафа- рий, для которого характерен энциклопедически-описательный подход. Так, в «Книге избранной вкратце о девяти мусах и о седми свободных художествах» (1672) он сообщает читателю в жанре ученого трактата почерпнутую из словарей и справочников информацию о девяти музах, о том, кто их отец (Зевс), мать (« Мати же их память изобразуется»), где они обитают («на горе высокой Еликоне»), как их зовут и что значат эти имена («Клио, сиречь славная, наречена от славных дел, яже возпевает- ся, и историка именуется» и т. д.) (цит. по: [Спафарий 1978, 27—28]). Эстетические трактаты Н. Спафария образуют историко-культурный контекст для восприятия и понимания античного мифологического комплекса в момент его пересадки на русскую почву как явления художественной культуры.

Умеренная линия в отношении античности представлена творчеством Сильвестра Медведева и Кариона Истомина, анонимной «Лествицей к небеси». Поэты, сформировавшиеся на фундаменте русской культуры, продолжали сохранять традиционное сдержанно-недоверчивое отношение к античности. Карион, например, писал:

Аристотели, Платон, Пифагоры,

цари Дарии и индийски поры В красоті плотный и Авесоломы

в соблазн^ здавше грады си и домы, А\ександры же, Августы велики

в воинств-fc, в власти безділни колики, На небесну жизнь ничто сотвориша и непотребни в дЪл%х своих быша

[Чуд-301, л. 221 об.]. И тем не менее, избежать воздействия новых литературных веяний им не удалось. И Сильвестр, и Карион отдали дань, хотя и в очень огра- ничемных пределах, барочной моде, включив в тексты своих панегириков поэтическое описание чудодейственного пения Орфея и волшебной игры на кифаре Амфиона. Карион, кроме того, воспел Музу как богиню пения, посвятив ей несколько стихотворений, выдержанных в поэтике вариаций [Чуд-300, л. 274 об.], а в его «Букваре» (1694), гравированном мастером Оружейной палаты и Печатного двора Леонтием Буниным, появились изображения «Афродита» и «Юнона поганская».

От античных реминисценций полностью свободно поэтическое творчество Евфимия Чудовского. Этот трудолюбивый переводчик с греческого языка имел, несомненно, некоторое представление об античном мире, но крайняя православная ортодоксальность не позволяла ему отойти от той интерпретации, какую дали культурному наследию древности еще отцы церкви. Так, миф о Тантале Евфимий кратко изложил со ссылкой на Григория Назианзина [Син-48, л., подклеенный к л. 236 об.].

Показательным моментом в отношении выучеников Киево-Могилянской коллегии к античному наследию является перестройка ими художественной системы при соприкосновении с русской культурной средой. Так, Стефан Яворский, обильно украшавший свое польско- и латиноя- зычное творчество антично-мифологическими реминисценциями, старался избегать их в произведениях на русском языке, отдавая предпочтение развернутым параллелизациям и метафорике, основанным на Библии. Сокращение античного реквизита означало приведение им своих творческих установок в соответствие с состоянием русской литературы того периода и уровнем осведомленности русского читателя (ср.: [Дембски 1983, 50]). Уместно отметить, что в пределах творчества Симеона Полоцкого античная стихия также редуцировалась при переносе ее на русскую почву, о чем свидетельствует не только изгнание им из своих московских стихов Венеры, Купидона, Вакха, но и то, что после «Орла Российского» (1667) поэт уже не демонстрировал с такой широтой своей антично-мифологической эрудиции.

Интенсивная и более умеренная линии, которые наблюдаются в отношении русских поэтов к античности, отражают неоднородность самого русского барокко. На одном полюсе находится творчество его наиболее яркого представителя — Симеона Полоцкого, на другом — поэзия Евфимия Чудовского.

Необходимость оправдать обращение к античности ощущалось еще и в первой четверти XVIII в. Когда А. К. Барсов, ученик Лихудов, перевел в 1723 г. сочинение «Аполлодора, грамматика Афинейского, Библиотека, или О богах», то Феофан Прокопович написал для издания предисловие, настойчиво заверяя, что знание языческой религии приносит «великую пользу», постигну», «как мерзское есть многобожия зловерие», христианин может обратить «языческие писания себе к созиданию». Чтобы предотвратить неправильное истолкование сочинения, к нему было приложено «Следование о родословии первых богов языческих»95 и в заключение— «священные истории» Феофана Прокоповича, доказывающие влияние Ветхого Завета на «баснословие» о языческих богах [Сазонова 1988B, 63—64],

И все же в период раннего Нового времени античное наследие усваивалось русской поэзией не только на уровне реминисценций, мифологических реалий, сюжетов, образов. Риторика оказалась шлюзом, через который вливалось более широкое влияние античности, затронувшее и жанровую систему. Риторическая традиция принесла с собой такие жанры, как стихотворная басня [Сазонова 19896, 118—148], трены и др. «Трены» Симеона Полоцкого, хотя и написаны с оглядкой на польские образцы, вобрали в себя художественный опыт античных жанров «плача» и «утешения».

Соотнесенность поэзии с риторикой имела и другие серьезные последствия, проявившиеся, в частности, в формировании системы стихотворных жанров, обслуживавших придворный церемониал.

<< | >>
Источник: Сазонова Л. И.. Литературная культура России. Раннее Новое время / Рос. Акад. наук; Ин-т мировой литературы им. А. М. Горького. — М.: Языки славянских культур,. — 896 с. 2006

Еще по теме Античность как культурная условность:

  1. Тема 2. Античная философия Зарождение философии в древней Греции и культурно-исторические предпосылки возникновения философии
  2. Культурное пространство как Дом
  3. Глава I. Ритуал как культурный феномен
  4. УСЛОВНЫЕ, РАЗДЕЛИТЕЛЬНЫЕ И УСЛОВНО РАЗДЕЛИТЕЛЬНЫЕ СИЛЛОГИЗМЫ
  5. Глава 2 КУЛЬТУРНОЕ ПРОСТРАНСТВО КАК ЦЕННОСТЬ И НАЦИОНАЛЬНОЕ ДОСТОЯНИЕ
  6. Тема 4. Культурная политика как фактор региональной интеграции.
  7. В каком философском направлении поздней античности была предпринята попытка синтеза всей античной философии?
  8. II. МУДРОСТЬ ДРЕВНЕЙ РУСИ КАК ЦЕЛОСТНЫЙ КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКИЙ ФЕНОМЕН
  9. КУЛЬТУРОЛОГИЯ И ТЕРАПЕОЛОГИЯ КАК ЗНАНИЕ И КУЛЬТУРНАЯ ПРАКТИКА Пётр Дик
  10. ИНФОРМАЦИЯ КАК ФОРМА СУЩЕСТВОВАНИЯ КУЛЬТУРНОГО СМЫСЛА В ПОСТИНДУСТРИАЛЬНОМ ОБЩЕСТВЕ Сергеев Д.В.
  11. Синельникова Елена Семеновна. Эмоциональный интеллект как фактор взаимодействия в конфликте: кросс-культурный аспект, 2015