<<
>>

Средневековое право: опыт пристального чтения некоторых памятников*

/. Предварительные замечания

Любой историк, а тем более медиевист, сталкивается в своих исследованиях с законодательными и, шире, правовыми памятниками. В университетском курсе мы наминаем знакомство со средневековьем с "Салической правды", продолжаем, изучая городские хартии германских земель и цеховые статуты парижских ремесленников, "зерцала" и кутюмы.

Во многом на результатах многолетнего изучения именно правовых памятников основываются историографические концепции и наши представления о социальной и экономической истории Западной Европы того времени.

Смешно было бы подвергать сомнению их значение, В то же время современная историческая наука не снимает с повестки дня вопроса о том, как мы должны воспринимать и оценивать памятники правовой мысли, в частности, насколько их содержание соответствует реалиям средневекового общества, в какой мере традиционные формы и логика текста влияли на его характер с юридической точки зрения, как мы можем понять механизм и оценить воздействие нормы на социальные процессы.

Это глобальные вопросы и истории права, и источниковедения одновременно. На них вряд ли удастся ответить в рамках нашего краткого курса, хотя мы постоянно будем иметь их в виду при рассмотрении конкретного материала памятников. Однако одно общее замечание относительно характера текста правовых, особенно

+ Публикуется впервые на основе электронных материалов из личного архива О.И. Варьяш, подготовленных ею для интерактивного курса по средневековой и сто р и и права. Сюда вошли тексты, написанные и для будущей монографии. При работе над "общеправовой" частью Ольга Игоревна активно использовала материалы своего раздела из многотомного издания "Город в средневековой цивилизации Западной Европы": "Городское право и право в городе как фактор единения" (М., 2000. Т. Зі. В связи с этим мы не стали публиковать здесь статью, посвященную городскому праву, хотя по тематике и значимости это, пожалуй, заметная веха в творчестве Ольги Игоревны.

Кроме того, следует отметить, что помещенный там материал шире и подробнее того, что в сокращенном виде попал в интерактивный курс. Однако упомянутое издание хорошо известно, доступно и относительно недавно вышло в свет, что позволило составителям ограничиться изданием неопубликованной версии и избежать повторов. Вторая часть статьи, посвященная португальским сюжетам, представляет собой текст задуманной Ольгой Игоревной монографии. законодательных источников, сделать необходимо. Речь идет о том. что независимо от желания или намерения творца закона - неважно, является ли он коллективным или единоличным - его текст содержит несколько пластов, отражающих разные типы юридического. Это - уровень идеального вйдения юридической ситуации, который является одновременно и наиболее абстрактным по форме выражения; нормативный слой и, наконец, слой, который можно назвать прецедентным. Нормативный слой, выражаю- щийводю творца закона, облеченную в конкретную юридическую форму, не требует особых объяснений; о двух других надо сказать несколько слов. К первому, идеальному, кроме всякого рода общих замечаний о назначении и природе законов вообще и данного в частности, о природе справедливости, о роли того или иного института (суда, королевской власти и т.д.) в ее поддержании, следует отнести и элементы символики, встречающиеся в правовых памятниках1.

Надо признаться, что если символика в том или ином виде присуща практически любому источнику такого рода, далеко не все они содержат общие рассуждения, и их присутствие, как правило, тем мметнее, чем более индивидуализирован памятник. И тот и другой уровни могут быть использованы историком прежде всего для исследования правовых представлений и характеристики правового поля эпохи, а также концепции человека в мире. Наконец, третий слой, так называемый прецедентный, включает в себя не только прецеденты в строгом смысле этого слова, но и разного рода 'проговорки" - факты и сведения, которые упоминаются "по ходу" описания правовой ситуации.

Зги три слоя хорошо видны, скажем, в тексте "Прагматики" 1340г., принятой королем и кортесами Португалии. Она начинается с преамбулы: "В год тысяча триста семьдесят восьмой в первый деньиюня в Сантарене Дон Афонсу Четвертый, милостью божией король Португалии и Алгарве. Видя и понимая великий ущерб, который происходил и происходит для всех в наших владениях, ибо совершались и совершаются расходы большие, чем те, что должны совершаться, на еду и одежду и другие вещи, и чтобы пресечь это и препятствовать этому ущербу и чтобы он не происходил в дальнейшем, по совету многих наших добрых людей наших королевств, которые прибыли сюда на кортесы, которые мы созвали, устанавливаем, чтобы отныне и впредь никто ни в скоромные дни, ни в постные не ел бы иначе, чем это следует далее'1. Приведем и одну из статей, наугад: "И кроме того, полагаем за благо и повелеваем, чтобы люди, которые живут в городах и не имеют средств для содержания коня, не делали бы в год для себя или для своих жен больше одной смены одежд ценностью не больше тридцати солду за коведу. И пусть не носят штанов за большую цену. А смена одежд должна пониматься таким образом: пелоте и сайа и плащ.,."2

Как мы видим, "Прагматика" представляет собой так называемый закон против роскоши, поэтому идеальный слой здесь особенно заметен. Нормативный пласт, регламентирующий порядок и характер питания, одежды и некоторых других сторон жизни португальцев XIV в.. включает в себя в других статьях закона указания на то, каким образом возбуждается дело против его нарушителей и караются преступники; он показывает, что, по мнению законо- творящих инстанций (в данном случае кортесов и королевской власти), подлежало компетенции закона. Наконец, из проговорок закона мы узнаем о существовании лиц, не имеющих средств для приобретения коня+ о цене ткани, о видах одежды, существовавших в XIV в. и т.п. В то же время из современных "Прагматике" документов мы знаем, что жители Португальского королевства ели и одевались, не сообразуясь с ее требованиями, как и в других случаях издания "законов против роскоши".

Таким образом, ее наличие в правовом поле средневековой Португалии не может быть свидетельством того, как в действительности обстояло дело в повседневной жизни социума, а объективный смысл закона заключается отнюдь не в сокращении затрат на пищу и ткани, как то провозглашено в преамбуле, а, скорее, в оформлении социального деления, "состоявшегося" в Португалии в эпоху после завершения Реконкисты.

Этот небольшой пример достаточно прост в силу характера этой Прагматики как юридического документа. Другие памятники обладают более сложной для нашего понимания формой выражения, в частности в том, что касается нормативного слоя. Так, например, обстоит дело с привилегиями, которые фиксируются в разного рода хартиях и могут быть в одних случаях новой нормой, закрепленной данным документом, а в других - фиксацией уже

сложившихся и привычных отношений.

* * *

Правоведение, история права, социология права и антропология права имеют дело с одним и тем же материалом, однако по-разному к нему подходят и по-разному определяют, что такое право-*.

Поскольку это не является предметом нашего разговора сегодня, ограничусь лишь определением того, что мы будем иметь в ви- ду далее, говоря о нраве в средние века. Не вдаваясь в выяснение проблемы того, в чем состоит сущность права: в выражении ли отношений господства-подчинения или в осуществлении социального контроля и т.п., - оставаясь в рамках внешних характеристик, условимся, что под правом мы будем понимать совокупность юридических норм и институтов, а также представлений об их отношении к человеку.

//

Сколько бы мы ни говорили об институтах, сотворяющих городской мир. нам не удастся обойти памятники, фиксирующие внутригородскую жизнь и отношения города с сеньором, каким бы статусом он не обладал. Мы будем иметь дело с документами, которые по типу относятся к так называемым городским хартиям. Таковы королевские или императорские хартии немецким городам, сходные документы из английских и северофранцузских земель, статуты южнофранцузских и итальянских городов, пиренейские фуэро и форалы, Магдебургское право, Любекское право и т.д.

Если существование городского права в качестве регулятора городской жизни не вызывает разногласий в исторической литературе, то его харктеристики сильно разнятся. Некоторые исследователи оценивают его необыкновенно высоко. Так, известный историк права Г.В. Эрлих считал, что оно может быть характеризовано такими чертами, как отсутствие привязанности к обычаю или традиции; направленность не на сохранение прошлого, а на сотворение будущего; рукотворность городского права, а потому не только способность к изменениям, ко и их сознательное допущение; представление о всеобщем благе, которое является целью права, а следовательно, его демократичность и восприятие общей солидарности как отправной точки и цели; происхождение городского права не из божественных установлений, а из человеческих желаний и потребностей. В этом перечне особенное внимание обращает на себя такая характеристика, как устремленность права в будущее, подчиненная вдобавок представлению о всеобщем благе. Нетрудно заметить, что такие представления об основных чертах городского права базируются на нормах и формах, выработанных в итальянских и южнофранцузских городах- коммунах, в первую очередь. Нетрудно заметить и другое: подобная оценка городского права проистекает из общего отношения к средневековому городу как прежде всего элементу прогрессивного развития, ядру, из которого впоследствии вырастет европейская цивилизация.

Точка зрения Эрлиха - это, пожалуй, крайнее выражение подобных взглядов и оценок. Более взвешенное отношение к городскому праву, несомненно, тоже учитывает динамическую роль города в средневековом обществе; исследователи этой ориентации рассматривают его как специфическую отрасль средневекового права, для которой были типичны коммунитарность и светский характер, конституционность и системная целостность, способность к осознанному и органическому развитию. В то же время многие историки и в том числе историки права вообще не выделяют городское право в качестве особого типа, рассматривая его как разновидность территориального, или местного, либо права корпораций.

Если мы вернемся к перечисленным выше памятникам, уже с первого взгляда становится ясно, что среди них имеются документы совершенно разного происхождения и типа: королевские и сеньориальные жалованные грамоты, установления городских советов, запись обычного права и т.д. Кроме того, говорить о гетерогенности как их характеристике можно по отношению не только ко всей группе, но и к каждому из памятников в отдельности: скажем, фуэро всегда представляет собой сочетание королевских установлений и обычных городских норм4; то же можно сказать о хартиях немецких городов XI-XII вв.; статуты в неменьшей мере отражают обычаи города, чем правотворчество городских органов самоуправления.

Право, действовавшее в городе, разнородно и с точки зрения его правовой основы, что естественно, ибо оно вырастает на пересечении разных его видов (королевского и обычного, статутного и сеньориального). Рассмотрим хотя бы некоторые аспекты этого явления.

Для любой правовой системы крайне важным является представление об источниках права. В таких памятниках, как городские хартии, в качестве такового выступает королевская власть/сеньор, но наряду с ней - обычай (ссылки на это многочисленны), древность и вековечность установления, а также решение городского совета или прецеденты разного рода.

До сих пор речь шла о городском праве, сложившемся настолько, чтобы быть оформленным в особый свод или грамоту, возникновение или фиксация которых относится в большинстве своем к XI-XII вв. и позже. Городские же поселения существовали и раньше и естественным образом должны были обладать инструментом регулирования всей жизни, каковым, что очевидно, выступало обычное право. Записи городского права, особенно ранние, вклю- чают в себя достаточно узкий круг вопросов, далеко не покрывая собой значительную часть повседневности и деятельности жителей города, которая, таким образом, должка была остаться и оставалась в ведении обычая. Во многих документах разного рода и даже в самих городских законодательствах достаточно часто встречаются упоминания о существующих обычаях, не вошедших в городские кодексы, но тем не менее вполне уважавшихся и действовавших. Несомненно, значительная их часть могла и не быть упомянутой в документах ввиду обыденности таких явлений, отсутствия нужды в особой фиксации на них внимания законодателя, редкости использования и т.п. Таким образом, с точки зрения как формы бытования (письменной и устной), так и правовой традиции городские нормы были далеки от единства.

И то и другое, особенно последнее, предполагает кроме всего прочего столкновение разнородных концепций философии права, если возможно приложить этот поздний термин к средневековой эпохе, т.е. осознания, пусть и в своеобразной форме, природы и места в мире права и закона в его соотношении с человеком.

В каком-то смысле то же можно сказать и о субъекте права, действовавшего в городе. Долгое время городские хартии и статуты не знают специального термина для определения жителей города. Значительное число памятников обозначает своего адресата либо как homines, incolas, populatores, populus, "мужчины и женщины" и т.д., либо описательно: "те, кто живет и будет жить в этом месте" и тому подобными выражениями. С одной стороны, это свидетельствует о том, что право - и законодательство как его конкретное воплощение, - не вычленяло жителей города в качестве особой страты, не говоря уже о сословии, современного ему общества; с другой - что подобные термины покрывали собой социально разнородные группы, изначально составлявшие городское население. Это естественно и закономерно, кроме всего прочего, потому, что первые такие документы должны были дава ть и давали наиболее общие, удовлетворявшие всему городу установления. Таким образом, они исходно подразумевали, что субъект права с социальной точки зрения имеет достаточно расплывчатый характер и привязан прежде всего к месту, территории проживания, точно так же, как и его конкретное воплощение - горожане в широком смысле слова - были в это время связаны скорее этой общностью проживания, чем другими видами отношений.

Дальнейшие уточнения в отношении субъекта права имели своим следствием либо отсечение, изъятие части населения города из ведения данного права (как, например, запрещение проживать внутри города знати во многих городах Португалии), либо признание дробности права и прав внутри города, когда каждая социальная группа имела свои нормы хотя бы в некоторых сферах права (pedites и milites в португальских и кастильских городах, горожане и рыцари в южнофранцузских). Если же мы имеем в виду не городскую общину как совокупность равноправных лиц, возникающую относительно поздно и далеко не везде, а город как единый организм в пределах городских стен (или общей площади), нам придется говорить о сочетании разных систем права, поскольку внутри города могли уживаться иноэтничные и иноконфессиональные общины, не говоря уже о привилегированных слоях общества, клириках и монахах. Не будем забывать также и о том, что общегородское право дополнялось правовыми нормами, действовавшими внутри общностей самого разного рода - от ремесленных цехов до религиозных братств и от оборонительных объединений до купеческих товариществ, хотя не от всех из них до нас дошли письменно зафиксированные установления.

Наконец, зададимся вопросом, насколько отличались нормы права, существовавшего в городе, от иных. Мы должны констатировать, что в значительной части установлений памятники долго фиксируют нормы, типичные для общества в целом, либо специфика их имеет местный, а не сущностный характер. Это можно сказать и о таких свойствах городского права, как исключительность применения данного законодательства к жителям данного места (так называемая разорванность права), закрепление в праве автономии данного городского сообщества, особенно в судебной сфере и др. Исследователи средневекового права отмечают, что первые проявления своеобразия норм в городских сводах возникают в связи с регламентацией торговли, затем с организацией ремесла, в то время как иные сферы правоотношений сохраняют традиционную окраску. Лишь в итоге длительной эволюции, и то далеко не везде, городское право приобрело те черты, которые обычно считаются для него специфическими, общими и определяющими.

Однако не следует переоценивать "несредневековость", "нефео- дальность" или даже "антифеодальное^** этих черт. Так, положение о равенстве всех перед законом - знаменитая aequitas - имеет вполне средневековый характер, если учесть, что под "всеми'1 подразумевались только и исключительно жители данного города определенного статуса, и принцип разорванности, расчлененности права, характерный для средневекового общества, воспроизводился здесь в полной мере, a aequitas лишь своим существованием в качестве общей идеи давала в отдаленном будущем путь новым отношениям.

Другая черта городского права, его светский характер, тоже должна осмысляться достаточно критически. Прежде всего, несмотря на то что церковь как институт не входила в юрисдикцию города, связь церковного права и суда и городских учреждений этого рода была постоянной и прочной; я имею в виду и принадлежность города церковным сеньорам (и в этих случаях влияние на городской суд и установления), и применение церковью, даже при от- сутствии сеньориальной зависимости города от нее. церковных методов воздействия, и подчиненность (как и везде) дел морально- религиозного свойства церковному суду, и включение в городское законодательство некоторых норм, регламентирующих поведение живущих в городе клириков, и другие подобные явления. Кроме того, необходимо учитывать религиозное сознание творцов городского права, которое придавало ему особый символизм и поддерживало традиционные представления о божественном происхождении права, закона и суда. Это, в свою очередь, невольно накладывало на, казалось бы, светские нормы особый отпечаток.

Из сказанного выше следует явная укорененность права, функционировавшего в городе, в правовых традициях, общих для всего средневекового общества, его неотрывность от иных форм и сфер правотворчества. Город как бы собирает на своем правовом поле все возможные, существующие к этому времени виды права, вплоть до реципированного римского права. Эта способность к аккумуляции традиций, с одной стороны, имела своим результатом то, что называют "системной целостностью городского права,,?. Под ним подразумевается такое явление, при котором нормативные документы, statuta, leges, изданные властными структурами, естественно надстраивались над обычным правом, и оно органично включалось в писаное право. С другой стороны, она вела к так называемой иерархии права в городе. Пожалуй, эта способность к впитыванию разнородного материала, обусловленная гетерогенным характером самого города как целостного организма, и к сплавлению его в городское право и была отличительной и определяющей чертой правотворчества в городе.

зумевало: устную или письменную фиксацию существующих отношений, что позволяло впоследствии воспроизводить их; уста новление нормы в широком смысле слова; наконец, решение конфликтов. Не менее велика была роль права в процессе социализации горожан.

* * *

Можно было бы думать, что всякое регулирование отношений имеет своей целью не допустить столкновение интересов, т.е. всегда и неизбежно направлено на объединение и консолидацию субъектов нрава. Посмотрим с этой точки зрения на городское право.

Действительно, уже сам факт появления его записи, будь то королевская хартия, запись обычаев или решений городских властей, свидетельствует об осознании либо извне, либо изнутри жителей данного города как единой общности. На то же указывает и обозначение жителей города, даже в форме "homines de..." Как ни расплывчат был этот термин, он исходил из представления о единстве тех, кто скрывался под ним, и одновременно внушал его.

Несомненно, огромную роль в консолидации жителей города играли привилегии, фиксировавшиеся в городских хартиях. Как правило, хартии подчеркивали, что данные нормы распространяются только на жителей этого места; более того, многие подобные документы устанавливали особые нормы для жителей этого города по сравнению с остальными подданными королевства. Это могло касаться залоговых изъятий, штрафов, количества соприсяжников на судебном разбирательстве и т.д. Часть из таких привилегий вполне нонятна и объяснима: скажем, человеку, выросшему в городе и имеющему сложившуюся репутацию, в системе средневековых правовых представлений, естественно, судьи поверят при меньшем числе соприсяжников, чем неизвестному пришлецу; такое объяснение, однако, не лишает эти нормы ь;для избранных" значения консолидирующего фактора. Нередко подробные привилегии имели силу не только в пределах города, которому они были пожалованы, но и на территории всего королевства.

Разумеется, с наибольшей силой объединяющая роль городского права заметна там, где город добивается самоуправления на основе осознанного сплочения и кодифицирует законы, это сплочение оформляющие, т.е. в случае создания коммуны. Право в этой ситуации становится выражением единой воли горожан.

Недаром на смену описательным выражениям "люди виллы" или ''все мужчины и женщины" здесь приходит всеобъемлющий термин "universitas". Статуты нередко включают в свой текст указание на существование связавшей жителей места клятвы, и даже в том случае, если акта заключения клятвенного союза как такового не было (либо мы о нем не знаем), присутствие указания на него в статуте отныне закрепляет представления о его существовании и усиливает идею единства городского сообщества.

Столь же естественно, что наиболее явно подобные тенденции отражаются в тех установлениях, которые напрямую касаются города как общности, т.е. когда субъектом права является городская община. Город выступает таким образом в отношениях с королевской властью либо с сеньором, в эпоху сословно-представительной монархии избирает представителей на сословные собрания, строит свои отношения с округой и близлежащими городскими общинами, выводя единство как бы "от противного" - из разграничения своих и чужих прав, прерогатив и обязанностей.

По сути, многие права каждого из жителей города определялись, исходя из представления о городской общине как их совокупности. Принадлежность к городской общине гарантировала ее членам равный для всех суд, разбирательство дела согражданами, равными по положению, запрет произвольных арестов, участие в городских ассамблеях, т.е. право голоса, возможность быть избранным в органы городского управления, право носить оружие - все то, что некоторыми исследователями определяется как "гражданские права", хотя мне представляется, что этот термин грешит модернизацией.

Возникновение ассоциаций корпоративного типа внутри города и в средневековом обществе вообще началось намного раньше того времени, когда город осознает себя корпорацией, а также времени проникновения в право понятия ^корпорация", заимствованного в ходе рецепции римского права. К корпоративным формам объединений можно отнести гильдии, духовные, купеческие и оборонительные, распространенные от Германии и Дании до Северной Франции и Англии еще в раннее средневековье; цехи и иные объединения ремесленников; общности поселенцев, возникавшие на разных уровнях - от сельской общины до общины целой долины или комарки, В любом случае, с юридической точки зрения, все они обладали одной общей чертой; они находились на положении самостоятельного субъекта права, особого рода юридического лица, и в этом смысле права и обязанности подобных общностей не совпадали с правами и обязанностями их членов.

Приобретение городской общностью такого статуса происходит постепенно и невыраженно и фиксируется фактически появлением городской хартии или любого иного документа, в котором власть или закон обращаются не к отдельным жителям города, а к его населению в целом. Этот момент может намного предшествовать не только складыванию муниципального строя в его классическом для данного региона виде, но и формированию сословия и права бюргерства, осознанному терминологическому выделению города как корпорации. Скажем, пиренейские города в большинстве случаев долго оставались под сильным и постоянным контролем центральной власти, что, согласно традиционным взглядам на ''вольность" средневекового города, ущемляло его и мешало свободному городскому развитию. Тем не менее пиренейская городская община обладала правами на неподеленные земли округи, имела собственную городскую печать, выступала как юридическое лицо в тяжбах с другими городскими и сельскими общинами и с землевладельцами иного типа, имела свое представительство перед королем (или в кортесах), наконец, городской совет от лица общины имел право издавать указы и распоряжения, регулирующие внутреннюю жизнь общины.

В становлении города как автономной общности, осознающей себя таковой, огромна роль суда и всего с ним связанного. Если мы заглянем в тексты городских хартий германских или английских земель, первое, наиболее распространенное, а иногда и единственное, что мы там встретим из привилегий - это пожалование собственного суда. О значении его для горожан говорят и многие другие факты иного порядка. Так, именно символом независимого городского суда (и признаком его наличия в городе) стала в немецких городах статуя Роланда. Это особенно интересно в связи с тем, что статуя святого воспринималась одновременно и как символ автономии города в целом*. Наконец, обращает на себя внимание тот факт, что по большей части первичными функциями городских должностных лиц были именно судебные, в то время как иные, управленческие, были либо связаны с ними, либо позже выделились из их деятельности. Характерно также, что первоначально речь вовсе не идет о необходимости "скорого" или '"правового" суда в противопоставление уже существующему, например, сеньориальному. Вопрос ставится не о форме судебного процесса, а о принципиальном обладании юрисдикцией, которая, таким образом, осознается формой отношений "господства-подчинения". Обладание собственным судом, кроме чисто практических соображений, это способ приобщиться к iusticia - "справедливости", найти

13. Варъят ОМ

свое место в правопорядке, т.е. в обществе, а тем самым ив yj юря- доченности мироздания вообще.

Такое отношение горожанина к суду брало свои истоки в средневековых представлениях о цели суда. Она же заключалась ш восстановлении нарушенного право- и миропорядка через достижение/постижение справедливости, что могло быть осущестг^^лено лишь через поиск и установление истины. Именно поэтому СЗыл

призван обеспечить не "права" того или иного человека, a "пр> -а во", которое понималось как гарантия справедливости и по-р>:»*дка. И именно поэтому в решениях суда и в нормативных актах разного уровня, как правило, говорится не о том. что суд должен со ^лю- дать законы, а о том, что он должен "дать" или "сделать", осужіжцест- вить право. Таким образом, обладание судом выливается вцо€її5гівок в сотворение права и порядка. Насколько это воплощалось на практике, или насколько далеко конкретные случаи могли выхс^щить за рамки общих, теоретических представлений, отраженных ьз* жтра- ве - другой вопрос.

Суд в городе по своей компетенции, организации и составу, естественно, различался в той же мере, в какой в разных рег^жонах Европы разнились степень автономии города и роль в нем пре л;ста- витслей центральной, сеньориальной власти. Чаще всего гжраво верховной юрисдикции оставалось за королевской властью осуществлялось в форме либо визитов, делегированных кор>ч>лсм должностных лиц, затем разъездных судей, либо делегиро^жаиия представителей города к королевскому двору. В сеньориал:м»иых городах, как правило, долгое время шла борьба сначала уча

стие городских судей в судопроизводстве наравне с представителями сеньора, затем за независимый суд из горожан. Яркие сгвиде- тельства наиболее острого выражения такой борьбы - воссиг^алия в Кёльне, Саагуне, Порту. В королевских городах королеізское должностное лицо с судебными функциями могло присутствовать или участвовать в судебных заседаниях постоянно или ремя от времени, в зависимости от характера дела и условий взаигч^-гсзот- ношений данного города с сюзереном. Судопроизводство члогли осуществлять 12 членов жюри, двое судей, консулы, коллег^жся из членов городского совета. Постепенно возникают и вспол?^іога- тельные должности, образующие то, что можно назвать судейским аппаратом: это должностные лица с полицейскими сфэунк- циями, могущие в то же время осуществлять расследованием писцы и т.д.

При всех различиях, однако, нам важно отметить, чтосу:шдест- вование городского суда вырывало человека из под1гинения а од- них случаях суду сеньориальному, в других - территориальному королевскому (комарки, графства, сотни и т.д.) и включало его в общность иного типа. Обратной стороной процесса являлось в итоге создание этой самой общности как совокупности лиц, подчиненных одному и тому же судебному органу и одновременно творящих его.

Суд как выражение городской власти PI городского единства имел также соответствующую форму деятельности. Процесс был открытым - публичным и гласным; его состязательный характер вынуждал участвовать в тяжбе не только истца и ответчика, но и свидетелей и соприсяжников из числа горожан; это в свою очередь с неизбежностью вело к общедоступной форме выражения сути дела и общеизвестной процедуре: столь же понятным языком должны были изъясняться, и изъяснялись, судьи. Огромную роль в системе доказательств играла "слава" - репутация человека, приобретенная им в городе. Несомненно, весомое значение в процедуре имел обычай.

* * *

Процессуальное право составляет, пожалуй, важнейшую от расль в городском (да и не только) праве, ибо оно, кроме того, о чем уже говорилось, и наиболее доступно и наглядно, и в наибольшей степени поддается изменению. Посмотрим на другие, говоря условно, отрасли права, отраженные в городских хартиях.

Как известно, с определенного момента особую роль в нем стало играть представление об обладании правами горожанина, или, как часто пишут в литературе, правами бюргера. Само формирование этого понятия представляет большой интерес. Если в первых хартиях обычно говорится о правах, привилегиях жителей города - горожан, то в последующих уже ставится вопрос о том, кто может считаться таковыми. С точки зрения социальной это означало кристаллизацию и консолидацию бюргерства в сословие. Характерно, однако, что основание для обладания статусом горожанина, как правило и по преимуществу (несмотря на региональные варианты), это владение домом или землей в городе, т.е. нечто, не связанное с занятиями, которые мы считаем собственно городскими. Городское право, выросшее из иных видов средневекового права и в то же время отражающее ценностные ориентации средневековых горожан, зафиксировало эту норму, откровенно ориентированную на главную ценность средневекового общества - недвижимость. С точки зрения права, формирование понятия "горожанин" означало смену субъекта права. Если первые городские хартии в идеале имели в виду все население города, то теперь часть его оказывается за рамками собственно городских правовых норм (т.е. и за рамками единого правосудия и справедливости, что несомненно раскалывало общность города в целом и, как мы знаем, было причиной многочисленных конфликтов). Таким образом, можно сказать, что территориальное право перерастает в сословное. Крайне важно, что городское право не знает полноправных и неполноправных горожан, а делит население города на горожан и негорожан. Последние практически не фигурируют в городских юридических документах: либо речь может идти об их изъятии из ведения города и его форме, либо о них просто умалчивают. И то и другое характеризует городское право как достаточно жесткую систему, несмотря или вопреки, а может быть, по причине определенной открытости городского слоя, его утопического стремления к гомогенности общины.

Известно, что особую роль для жителей городов, особенно находившихся в сеньориальной зависимости, играло получение, или фиксация свободного статуса жителей. Разумеется, интерес права к этому вопросу сильно варьирует в зависимости от региона и условий его развития, т.е. от его актуальности: он может быть выражен предельно откровенно, через декларирование отмены сервильного статуса, либо через нормы, отменяющие или фиксирующие отсутствие определенного рода поборов (например, нрава "мертвой руки", как часто бывало в пиренейских хартиях).

Характерно, что именно этот вопрос ложится в основу "системного" соответствия содержания разных его отраслей друг другу. В средневековом праве и практике личная свобода не обязательно сопровождалась свободой распоряжения имуществом; городские же хартии свидетельствуют о постепенном подтягивании, достройке "свобод": личный свободный статус предполагал отмену (или фиксацию отсутствия) права "мертвой руки" и брачного побора, т.е. открывал дорогу свободному наследованию и свободе брака; к этому добавлялось свободное распоряжение имуществом. в том числе и недвижимым (хотя иногда с предпочтением в пользу согорожан). Из этого естественно вырастало право "одного года" и "одного дня" и принцип ''городской воздух делает свободным", хотя оно не отменяло наличия рабов и зависимых у самих горожан, усиливая сословный характер права сословностью понятия свободы.

IV

Естественно, особое внимание всякое право уделяет разрешению конфликтов. Средневековое право города также отчетливо осознает их неизбежность, фиксируя прецеденты и формируя категориальный аппарат, а также предлагая способы их разрешения.

Конфликты между горожанами, особенно в том, что касалось имущественного, обязательственного и гражданского права, разрешались прежде всего путем судебного разбирательства. В зависимости от их характера тяжба могла проходить в цеховом, гильдейском суде, в суде братства либо в городском суде. Система доказательств долгое время основывалась на соприсяжничестве, хотя и не чуждалась здравого смысла, опиравшегося на свидетельства и обстоятельства дела. Влияние купеческого суда, а потом и рецепции римского права привело к повышению роли письменных доказательств и свидетельств, что не препятствовало тем не менее сохранению в некоторых местах вплоть до XIV в. "божьего суда". Право учитывает возможность примирений и соглашений перед судом или вне его, перед свидетелями. С ХІІ-ХШ вв. (в зависимости от региона) вырабатывается форма арбитражного суда.

Жизнь в городе в силу естественных причин: скученности, концентрации разнородных интересов, акцентированных социальных различий, участия в политических событиях и т.д. и т.п., давала больше поводов для проявления насилия, в том числе и в форме преступления, нежели жизнь деревенская. Городское право фиксирует такие виды преступлений, как убийства, драки, изнасилования, побои, грабежи, кражи, - они составляют непременные темы любого городского свода постановлений, естественно, в больших подробностях, чем многие вопросы повседневной, "мирной" жизни, в силу своего выпадения из нормального, "правильного" хода событий.

В случаях насилия, влекших за собой уголовные разбирательства, само наказание являлось своего рода разрешением и завершением конфликтов, учитывая то понимание правосудия, которое характерно для средневекового сознания: восстановление истины и справедливости имело своим необходимым элементом воздаяние за содеянное. Именно поэтому в течение длительного времени в городском нраве в пенитенциарной системе присутствует принцип талиона "око за око", который лишь постепенно заменяется штрафами. Точно так же, несмотря на то что кровная месть в пределах города запрещается, изгнание осужденного с одновременным объявлением его вне закона фактически молчаливо признавало ее воз- можность к реальное существование. В то же время в этом явлении весьма важно отметить переход/перевод конфликта с семейно-ро- дового уровня на общинный, ибо объявленный вне закона был таковым для всей городской общины, и существование такой нормы предполагало, более того, вменяло единое отношение и одинаковые действия всех горожан.

Если говорить о пенитенциарной системе в целом, то она основывалась на обычном и королевском праве и, пожалуй, в большей степени зависела от окружающего мира, местной традиции, политической ситуации и проч., чем от городского развития как такового, В городских хартиях мы находим в качестве кары за уголовные преступления талион, вергельд, телесные наказания (плети, нанесение увечий), клеймление, острижение волос, разрушение дома, обезглавливание, объявление вне закона, изгнание, позорный столб и другие - в зависимости от времени и места.

Особое внимание городские хартии уделяют конфликтам в общественных местах. По сути дела охрана "мира" характерна и для королевского законодательства, и для обычного права. Не будучи собственно городскими, подобные установления тем не менее приобретали особое значение в его стенах, в связи со скученностью населения и повышенной опасностью возникновения конфликтов.

Городское право отразило также осознание горожанами не- бходимости "профилактики преступлений". Об этом говорят и строгие наказания за нарушения мира, и запреты появляться в общественных местах с оружием (или обнаженным оружием), характерные для городских хартий и установлений. Во многих городах, особенно в период политической или экономической нестабильности, городские советы издавали единовременные акты, ограничивавшие свободу собраний на улицах, вводившие требования ходить по улицам ночью со светом и т.д., как это было в Лиссабоне в период волнений конца XIV в.

Многие наказания и по типу, и по форме приведения в исполнение, прежде всего публичные, тоже играли роль своего рода предупреждений. Скажем, в Англии в ХП1 в. за нарушение хлебопекарной технологии преступника с буханкой, повешенной на шею, проводили по всем улицам города, а в южнофранцузских городах за кражу приговаривали к избиению палками per totam villam. И то и другое, несомненно, должно было и устрашать, и объединять общину. Наконец, не последнюю роль в борьбе с преступлениями играло знакомство горожан с законами и установлениями, настоятельно проводившееся в городе. V

С течением времени право как форма нормативного мышления обособилось от норм моральных и религиозных, а затем оказалось в руках сугубых профессионалов, одновременно став сложной и разветвленной дисциплиной. Впрочем, в средневековье эти формы были еще очень близки и постоянно переплетались.

Блестящей иллюстрацией этому может служить знаменитое требование к любому, отправляющему общественную должность, быть человеком "доброй славы'', что подразумевало верность, честность, законопослушность, ответственность и спокойный нрав. К сожалению, они не всегда бывают описаны подробно, иногда текст установления содержит лишь указание на необходимость обладания fama bona, но, видимо, под этим термином скрыто примерно то же. Таким образом, право фиксирует определенный нравственный стереотип, лишь соответствуя которому горожанин мог стать полноценным и полноправным участником общественной жизни. Более того, то же требование предъявлялось участникам судебного процесса или сделки - соприсяжнику, поручителю и остальным, учитывалось при вынесении приговора. Так зафиксированные ценностные установки, будучи осмыслены с точки зрения права, уже навязывались обществу и таким образом могли в нем воспроизводиться.

Нормы городского права были таковы, что неизбежно втягивали в правоведение и правотворческую деятельность практически каждого горожанина, по крайней мере в идеале. Этого требовали правила скрепления сделок, особенно на недвижимость, когда соседи непременно должны были выступать в роли свидетелей; этому способствовало участие в судах разного уровня в качестве как членов судебной коллегии, так соприсяжников, свидетелей поручителей, зрителей наконец, не говоря уж об участии в городском управлении. Городская ассамблея давала возможность творить правовые нормы, в то время как открытость заседаний судов создавала условия для контроля со стороны населения города за соблюдением законов и установлений. В крупных городах с высокоразвитым управлением, преимущественно юга Европы, эту роль играли так называемые "анкеты" и доносы на должностных лиц.

В такой ситуации знание обычаев и законов оказывалось необходимым компонентом знаний о мире и участия в общественной жизни. Возможным же оно становилось в силу доступности правовой информации. Она обеспечивалась участием в ассамблеях, возможностью присутствия на суде, оглашением решений и установ

ці

лений городского совета, равно как и королевских ордонансов, на городской площади, записью законодательных актов, и тех и других в городской книге. Так, до нас дошла грамота, подтверждающая, что члены городского совета Лиссабона довели до сведения жителей обращение к ним короля. В городских школах дети горожан получали первые знания в области права. Наконец, появление законоведов и возможность воспользоваться их консультацией открывали дополнительные пути к знакомству с предметом. Правда оно играло двойственную роль, как бы отчуждая юриспруденцию, право от его создателей и пользователей. Приобщение к правотворчеству и знанию права в подобных формах, подразумевавших его практическое освоение и применение, делало право живым и актуальным для горожанина. В то же время в разнообразии его уровней и видов, сосуществовавших в городе, проявлялась, как и в других областях жизни, одна из особенностей городской жизни - наличие множественности однопорядковых, но различимых явлений.

Таковы некоторые общие черты городского права как феномена (и городских хартий как его воплощения) в Западной Европе эпохи средневековья. Мы будем говорить о средневековом праве, имеющем свою специфику, обусловленную не только периодом, но и региональными особенностями развития социума. В качестве примера я возьму правовые памятники Португалии ХП-ХІІІ вв., сконцентрировав внимание на одном типе - так называемых форалах. Чтобы понять, что интересного сулит нам их исследование, несколько слов о Португалии того времени и о состоянии ее права.

17

Территория Португалии как королевства практически полностью сложилась к середине XIII в. Предыстория ее формирования относится к Vm в., к начальным десятилетиям Реконкисты, когда первые государи Астурийского королевства совершали походы против мусульман в земли на западе полуострова. Города переходили из рук в руки, набеги христианских войск сменялись мусульманскими рейдами в течение и следующего IX столетия. Первый ?значительный шаг в продвижении на юг совершил Альфонсо III (866-910). захватив в 868 г. город Коимбру. Она оставалась в руках христиан недолго, но этот успех сделал возможным стабилизацию обстановки в северных землях, где были вновь заселены города Ламегу, Визеу, Порту, старинный центр пиренейского христианства Брага. В X в. португальские земли в составе Астуро-Леонского королевства упоминаются наряду с другими его областями. Южная их граница была все так же нестабильна. Что же касается статуса jтих земель внутри королевства, то долгое время они не составляли самостоятельной административной единицы. Только в конце XI в., когда эти земли были пожалованы королем Альфонсо VI {1065-1109) сноему зятю Энрике Бургундскому, они обрели положение графства.

Эпоха становления самостоятельности Португалии ознаменовалась чередой бесконечных смут и раздоров в христианских королевствах полуострова, борьбы за королевский престол и мятежей магнатов. Процесс обособления Португалии естественно влился в j го русло. В то же время это была эпоха нового укрепления мусульманских государств и их наступления на позиции, отвоеванные христианскими королями за долгие столетия Реконкисты. Энрике правил шестнадцать лет и в этих условиях сумел сохранить свое графство и отвоевать некоторые земли и города. Укрепление политической самостоятельности Португалии шло параллельно с заселением городов и крепостей, захваченных у мусульман или отстроенных заново. Выраженный характер эта самостоятельность получила при сыне Энрике Афонсу Энрикеше (1128-1)85), который в течение почти 60 лет управлял страной, принес ей статус королевства, заключив договор с леонским королем (1143), отвоевал главный город атлантического побережья полуострова Лиссабон (1147), раздвинул границы Португалии до городов Эвора и Бежа, почти вдвое увеличив ее территорию. Эти два фактора внешних отношений, Реконкиста и соперничество с Леоно- Кастильской монархией, в течение ближайших столетий сильно влияли и на внутреннюю историю Португалии.

Реконкиста, понимаемая как военно-колонизационное движение, включала в себя заселение и освоение захваченных территорий. Для привлечения поселенцев на новые земли португальские короли начиная с Афонсу Энрикеша жаловали привилегии, характерные для такого рода колонизации и в других регионах полуострова, и Европы в целом: освобождение от некоторых налогов, смягчение повинностей, частичный иммунитет и т.п. Стремясь обеспечить развитие португальских городов, Афонсу, а за ним и его преемники, жалуют хартии Лиссабону, Сантарену, Эворе и другим городам. К этому же времени относятся данные об учреждении многодневных ярмарок в нескольких городах страны.

Продвижение на юг, со всеми сопутствующими этому явлениями, закончилось для Португалии в середине XIII в., после взятия

Афонсу III (1245-1279) Алгарве, земель к югу от королевства. С этих пор португальцы лишь принимали участие в военных походах против мусульман, затевавшихся соседними христианскими королевствами. Очень важны были отношения с Кастилией, которые формировали восточную границу Португалии и содействовали постепенному осознанию ее жителями своей принадлежности к некоему единству7.

Что же можно сказать о состоянии права на землях Португалии в эти столетия?

Говоря о нем, необходимо учесть совершенно разнородные факторы. Среди них я назвала бы прежде всего правовую традицию. Земли, ставшие "португальскими" в XII в., до мусульманского завоевания входили в состав Вестготской монархии, где в качестве королевского законодательства бытовала "Вестготская правда", испытавшая сильное влияние позднего римского права. Кроме того, Реконкиста создала особые социально-политические условия, при которых парадоксальным образом сочетались сравнительно сильная королевская влаегь и общности типа городских общин, братств, орденов, по необходимости достаточно самостоятельных и связанных внутри себя прочными горизонтальными отношениями, требовавшими регулирования. В ХІІ-ХБ1 вв. правовой основой жизни португальского общества выступали поздняя версия "Вестготской правды", королевские установления, которые со времени Афонсу II (1211-1223) принимают характер "общих законов" (leis gerais в терминологии португальской историографии), форалы, т.е. жалованные грамоты городским и сельским общинам, фиксировавшие нормы обычного и сеньориального или королевского права, наконец, обычаи мест. О соотношении этих типов права говорить пока трудно, тем более что сохранность памятников права разного типа весьма различна; так, записей обычаев сохранилось всего 11, в то время как форалов - десятки. Точно так же сложно судить об иерархии права, ибо в этом нам могут помочь только материалы судебных разбирательств, а их от означенного времени дошло довольно мало, для того чтобы делать сколько-нибудь определенные выводы. Необходимо подчеркнуть, что все указанные уровни правовой мысли существовали одновременно и, не считая "Вестготской правды", приблизительно одновременно были зафиксированы письменно.

Для нас особый интерес представляют форалы. Причин тому много, но мы отметим лишь некоторые.

Во-первых, форалы достаточно многочисленны. Если учесть размеры Португалии, можно сказать, что у нас крайне представительная выборка.

Во-вторых, форалы чаще всего даровались королем, королевской властью, поэтому они могут восприниматься как совокупность представлений, более или менее общих.

В-третьих, тематика установлений, содержащихся в форалах, достаточно широка, чтобы обеспечить материал для разных направлений исследования.

Говоря о форалахт нужно сделать некоторые уточнения. Дело в том, что в португальской историографической традиции принято подразделять жалованные грамоты поселениям, содержащие установления по регламентации их внутренней жизни и отношений с сеньором (в широком смысле слова), на 1) дипломы, в которых фиксируются права насельников на жалуемые земли (а иногда и их личные права) и повинности, которыми они за это обязаны сеньору, в том числе поселенные грамоты, грамоты привилегий и контракты пользования землей, и 2) собственно форалы - грамоты, устанавливающие наличие городской общины, регулирующие ее коллективные права и обязанности (некоторые историки полагали даже возможным называть форалами только такие документы, которые отражают, или учреждают, муниципальное устройство поселения). Не придавая формальному признаку столь большого значения (ибо нередко различия между двумя типами грамот пронести очень трудно), я тем не менее сконцентрирую свое внимание па форалах в классическом смысле слова как наиболее "'богатых" по содержанию и крупных по форме.

VI!

Первые известные нам городские хартии - форалы, дарованные поселениям на португальских землях, относятся к концу XI в., т.е. к той эпохе, когда они еще входили в состав Леоно-Кастиль- ского королевства. Они единичны. Как правило, это форалы небольших укрепленных городков бургов, по терминологии португальской исторической литературы, расположенных в северной части португальских земель.

Начало XII в. ознаменовалось пожалованием очень важной группы форалов трем городам, самым крупным из которых была Коимбра. Как считается в португальской историографии, дарование форала в 1111 г. было вызвано восстанием горожан Коимбры против злоупотреблений графских должностных лиц и нарушений ими норм городской жизни. По составу этот форал в значительной степени представляет собой нормы, регулирующие отношения го родской общины с графом, и достаточно мало касается вопросов внутренней жизни города, что вполне объяснимо, если принять версию происхождения форала как разрешения конфликта между городом и центральной властью8. Как можно видеть из текста приведенного ниже форала городские установления уже учитывают существование городской общины как организма, признавая наличие у нее единой воли, выражаемой должностными лицами, или, как предпочитают говорить португальские историки, в форале есть свидетельства существования муниципального устройства.

Достаточно обособленно стоит форал города Порту 1123 г. Пожалованный епископом, он имеет много общего с леонскими "сеньориальными" фуэро этого времени, в частности с фуэро Саа- гуна.

Начавшиеся при Афонсу Энрикеше завоевания и обретение новых земель и городов требовали правового оформления отношений между ними и королем или сеньорами, их получавшими (среди них и монастыри, и духовно-рыцарские ордены, и светские лица). Несколько форалов 3(М-0-х годов XII в. фиксируют право поселений и их округи, следуя образцам либо форала 1111 г., либо леонских хартий. Среди них особенно важен форал Нумана 1130 г., давший начало крупному семейству форалов (всего 31), которые были пожалованы во второй половине XII и в ХШ в. Города, получившие хартии по модели Нумана, находятся на севере и северо- востоке страны и, видимо, играли особую роль в эту эпоху сложных взаимоотношений с соседями. В 1166 г. возникает модель второго крупного семейства городских хартий - форал Эворы, по образцу которого в это же время получают грамоты 43 поселения в центре и на юге страны. Наконец, в 1179 г. были дарованы форалы трем наиболее значимым в то время городам Португалии; Лиссабону, Сантарену и повторно Коимбре. Их модели последовали 24 хартии городов центра и юга королевства. Кроме этих "организованных" в компактные группы документов, существует еще целый ряд форалов, не столь строго следующих какому-либо образцу.

По структуре эти хартии довольно близки друг к другу. Преамбула сообщает имя того, кто жалует грамоту, и называет адресата: как правило, имеются в виду жители поселения в совокупности. Первые статьи форала обычно посвящены тем обязанностям, которые форал налагает на горожан в пользу сеньора, т.е. жалова- теля форала. Значительное число статей трактует проблемы разграничения компетенции сеньора и органов городского самоуправления и суда с точки зрения как отправления тех или иных функций, так и получения штрафов и пошлин. Наконец, небольшая по объ- ему, но важная часть статей посвящена личному состоянию жителей города. Многие форалы завершаются санкцией; отсутствие ее в других может быть связано с состоянием дошедшей до нас копии документа. Соотношение обозначенных выше частей в разных моделях форалов различно.

Из того, что сказано о структуре хартий, становится понятно, что форалы не столько устанавливали систему управления в городе и его внутреннюю организацию, не говоря уж о ее описании, сколько регламентировали его отношения с сеньором. Таким образом, то, что касается внутренней жизни, затрагивалось в нем лишь постольку, поскольку было необходимо в свете этой регламентации. Исходя из этой посылки, мы поймем, что сведения о городской жизни, которые мы можем почерпнуть из такого рода источников, по меньшей мере, недостаточны, и, анализируя их, мы можем говорить в значительной степени лишь о том, каким образом городская реальность отразилась в них, как ее донесли до нас законодатели, а не о том, какова она была на самом деле,

VIII

Как уже было сказано, форалы по большей части создавались по образцам, и таким образом исходный текст проживал длинную жизнь на протяжении полутора-двух столетий. Поэтому их язык составляет особую сферу изучения для понимания правовых представлений. Я имею в виду не только терминологию (хотя и ее тоже, и прежде всего ее семантическое наполнение), но и такие его характеристики, как структура фразы и структура текста, регулярность грамматических форм и се возможное влияние на восприятие текста, и некоторые другие,

Форалы XII—XIII вв. представляют собой латинские тексты. От форала к форалу степень соответст вия языка памятника классической или хотя бы "правильной" средневековой латыни сильно варьирует, в некоторых случаях, особенно в малых форалах, максимально приближаясь к галисийско-португальскому языку. Есть форалы, в которых латынь и галисийско-португальский сочетаются: разные части памятника могут быть написаны на разных языках.

Несмотря на обилие вариантов, мы можем, тем не менее, говорить о неких общих явлениях. Кроме того, несомненно, нужно учитывать, что, как уже говорилось, форалы восходят к модели, т.е. в той или иной мере копируют текст, а не создают его заново.

Первое, что сразу же бросается в глаза, - нарушения латинской системы падежных окончаний. В целом текст форалов признает существование падежей. Чтобы продемонстрировать это, можно взять наугад любой фрагмент любого текста, но в данном случае намеренно воспроизведем отрывок из "правильного" форала Валенсы (1217): " In primis concedimus vobis ut поп detis pro homicidio nisi trecentos solidos in appreciadura: et de illis trecentis solidis detis inde septimam ad palatium per manum iudicis. Et in aliquo preyto vel in aliqua calumpnia non intret meus meyrinus nisi iudex de vestro concilio. Et ter- cia pars; de vestro concilio fatiat fossatunrr(?o-«ty7db/_r, уступаем вам, чтобы вы не давали в качестве виры ничего, кроме трехсот солидов в целом: и из этих трехсот солидов давали бы седьмую часть во дворец через судью. И в дру?ие тяжбы и по поводу других штрафов пусть не входит мой мэйрин, если только он не судья вашего совета. И третья часть вашего совета пусть отправляет военную службу)9.

Если учесть особенности средневековой латыни, этот фрагмент можно считать достаточно правильным латинским текстом, с соблюдением правила Consecutio temporum, верным использованием конъюнктива в самостоятельном предложении и правильными падежными формами. Однако даже здесь мы должны отметить замену беспредложного падежа предложной конструкцией: de vestro concilio вместо vestri concilii. Это подспудное стремление заменить флексию предлогом, пока выражающееся лишь в указанном случае, порождает множество сходных примеров в том же тексте и в других: предложный Ablativus вместо Genetivi: de tercia parte; de homine de Contrasta: septima sit de palatio; forum de villa; sive sint de palatio. sivc de concilio: parentes de mortuo; предложный Accusativus вместо Dativi: ad palatium; поп serviant ad alium hominem, nisi ad dominos suos; ad suum maritum pectet. Эти примеры можно множить и множить. Особенно характерна передача принадлежности посредством предлога de, а не через Genetivus.

С этой точки зрения очень интересен форал Санта-Круш; написанный на латыни; он пользуется по большей части двумя падежами - Ablativus и Accusativus, с предлогами и без, к ним сводя все разнообразие латинских флексий. Даже Nominativus зачастую принимает форму Асс. pluralis или Abl. singularis: mauros aut malos cris- tianos venerint (P. 601); alios homines... omine de alia terra ... pectet LX solidos (P. 602).

В форалах, составленных с меньшей строгостью соблюдения правил латинской грамматики, подобных отступлений еще больше. Так, появляются случаи употребления предлога а при АЫ. в значении указания направления действия: non vendat a cabalario de linaien (P. 472, 457). С тем же значением в тех же текстах фигури- руст предлог de: et faciat de illo iustitia quomodo de hominem traditore (P. 472). Этот пример особенно показателен, ибо в нем фактически не работает система падежных окончаний - наличие флексий разных падежей при одном предлоге указывает на непонимание их смысла.

Видимо, наиболее часто утрачивали окончания или неверно их использовали слова либо недавно возникшие, либо получившие новую семантическую нагрузку. Так, часто "страдало" слово senior, как это видно из следующего примера: поп serviat a nullo homine nisi ad/a (разночтения) suo senior (P. 469). в котором правила грамматики нарушены только в этом слове, или nisi cum nostro senior (P. 468). Пример другого рода: во фразе qui cavaleiro descavalgar (кто спешит всадника) (Р. 469), - где cavaleiro фигурирует в роли прямого дополнения; этот термин употреблен как уже нелатинизирован- ный и потому несклоняемый. К подобным словам, наиболее часто теряющим способность изменяться по падежам, т.е. ощущавшимся как слово галисийско-португальского словаря, можно отнести также: (in) prision. meirino. prcyto/preito, cavaleiro (casa de cavaleiro), solar (in suis solares), montadigo, portadigo, porlagen, vozciro, homizeiro, (de) color, fiador (ille non quesierit colligere fiador) (P. 469, 470, 496, 521, 522 etc).

Все описанное выше - это естественный процесс, присущий многим "национальным" вариантам латыни, и особенно рано и ярко он проявлялся в регионах романских языков, где близость но вых возникающих языков к латыни облегчала проникновение в нее неологизмов10. Об этом не стоило бы говорить так много и так долго, если бы это явление не влияло в некоторых случаях на трактовку текста. Наиболее показательный пример такой ситуации - статья, встречающаяся в разных вариантах и с разной степенью искажения латыни в форалах семейства Эворы: Qui conductarium alienum mactaverit, pectet homicidium suo amo (кто убьет чужого зависимого, пусть платит виру его хозяину) (Р. 457, 521, 533, 608). Форал Каштелу Бранку, дошедший до нас в позднем списке, эту статью передает таким образом: Qui conducteiro aleno matar suo amo coligat homicidio (P. 567). Похожие тексты присутствуют и в форалах Ароше и Алкасоваш (Р. 651, 689-690).

Как можно видеть из последних примеров, фактическое исчезновение падежных окончаний при сохранении порядка слов (и при отсутствии знаков препинания) делало предложение двусмысленным, если не знать, что за ним стоит.

Утрате падежных окончаний существительными соответствовала утрата глаголами личных окончаний. Это было хорошо вид- но в приведенной выше фразе "qui cavaleiro descavalgar", где глагол может быть соотнесен только с формой инфинитива. То же и в других примерах: qui fiador рагаг et cl fiador otorgar; qui fiador intrar; qui filiam alienam rossar (P. 470). Большое количество таких ситуаций дает текст форала Каштелу Бранку: qui mulier aforciar; qui ferir de lancea aut de spada: qui cavalo alieno eavalgar pro uno die; qui linde alieno quebrantar, etc. (P. 566-567), Приведу хотя бы одну фразу целикам: Qui mulier aliena ante suo marito ferir, pectet XXX solidos et sep- tima a palacio (Кто чужую жену перед мужем ее ранит, пусть платит XXX солидов и седьмую часть штрафа во дворец) (Р. 566), Как мы видим, инфинитив, частота использования которого крайне высока в португальском языке в разных его видах и различных синтаксических ситуациях, в нашем случае включен в латинскую фразу и может быть понят только при учете его роли в языке, существовавшем в социуме рядом с ним. * * *

Не все особенности языка форалов были результатом трансформации латыни. Многие из них представляются прямым следствием лапидарности, свойственной и латинскому языку, и юридическим памятникам того времени. Одной из таких особенностей является отсутствие выраженного, существительным или местоимением, подлежащего при наличии нескольких различных действующих лиц. Так. в форалах семейства Коимбры читаем: et qui maurum fabrum vel zapatarium habuerit et in domo suo laboraverit, non det pro eo forum (...« кто имеет мавра - кузнеца или башмачника - и тот работает в его доме\ вариант перевода: и работает в своем доме! пусть ничего за это не платит). Наиболее красноречив следующий пример: Et homines, qui voluerint pausare cum suo ganato in terminis Covellane, accipiant de eis montadigum (И кто захочет (доел, люди, которые хотят) находиться со своим скотом в округе Ковильяна„ пусть [жители КовшгьянаJ получают с них мои- ma.no) (Р, 458, 510 etc). Как видим, homines оказывается Nominativus без соответствующего сказуемого, в то время как при accipiant в качестве субъекта действия мыслятся жители Ковильяна - получатели платы за выпас скота.

В последнем случае такой "перескок4' создается за счет замены условной конструкции, нередко употребляемой в форалах (si mor- tuus fuerit, mulier et filii eius sint liberi de ilia [fiaduria]) (P. 509), на существительное в Nominativus с последующим определительным придаточным предложением: Et omnes milites, qui fuerint in fossado vel in guardia; omnes cabaleros qui se perdiderint in Alguaru vel in lite, primum erectetis eos sine quinta, et postea detur nobis quinta directa (И все воиныУ кто будет на военной службе или в охране; все всадники, кто потерпит ущерб в Алгарве? или в бою, сначала возместите им без [отдачи] и после пусть будет дана нам законная пятая чисть) (Р. 458, 510 etc). Последняя конструкция встречается в текстах форалов очень часто, либо наряду, либо (по смыслу) вместо условного периода, например: Et homo de Aguarda qui fideiussor inlraverit si conientor eum non liberaverit, qualem fecerit talem pectet (P. 510).

IX

Особую проблему составляет семантика ключевых, наиболее значимых для текстов правовых памятников слов. Однако значимых с какой точки зрения? Для изучения экономики эпохи важно проанализировать используемые форалами денежные единицы, меры веса и объема и т.д. Для понимания общественно-политической жизни городов необходим анализ таких терминов, как concilium, liber, iudex, vicinus etc. Значения некоторых из перечисленных терминов будут рассмотрены ниже. Здесь же мне хотелось бы обратиться к некоторым словам, относящимся самым непосредственным образом к кругу терминов юридического свойства.

В первую очередь, конечно, требует внимания слово forum. ( этим термином мы сталкиваемся чаще всего уже в первых строках форала. Как правило, в преамбуле короли и сеньоры - жалова- гели форала заявляют: Damus et concedimus forum et consue- tiulinem... Эта формулировка может меняться: forum et cartam, foros et costumes, usus et consuetudines, просто forum: иногда слово forum отсутствует и его место занимают уже упомянутые либо другие, им подобные понятия, например directum. Forum таким образом окапывается в одном ряду с иными терминами, обозначающими правовые установления, причем, как правило, исходно связанные с обычаем. Возможность замены его в данной формуле словом consuetu- <Іо доказывает их смысловую близость.

В сущности, в этом наблюдении нет ничего нового: и испанская. и португальская историографии чаще всего квалифицируют luero, foros как записи обычного права. Исследователь португальских форалов А. Матуш Реши, посвятивший свою работу "Возникновение португальских муниципиев" (Lisboa, 1991} форалам конца XII - начала XIII в., находит в них такие формулировки, которые позволяют ему трактовать слово forum как совокупность предписа-

I I 11;»pi,яш О.И.

ний, нормы провозных пошлин, юридический и социальный статус лиц, ренты, наконец, обозначение самого документа. Интересно другое. Обращает на себя внимание тот факт, что изучаемые нами форалы не являются записью обычаев поселения или, по крайней мере, только их. Как мы уже видели, они включали в качестве необходимой и первейшей части текста обязанности населения перед сеньором. Стойкое сохранение за подобными городскими грамотами обычно правовой дезигнации может говорить о том, что ими и их создателями и адресатами отношения между поселением и сеньором мыслились и воспринимались тоже как обычай. Это, кстати, подтверждается возможностью употребления термина forum в форалах семейства Лиссабона-Сантарена и некоторых других, в кото- рых законодатель, в данном случае король, доводит до сведения тех, кому он дарует грамоту форала, что они обязываются выполнять per forum iura regalia (P. 496, 634, 640 etc).

В этом контексте forum обозначает совокупность прав и обязанностей жителей города и как таковую, и в ее физическом выражении - грамоте. Если пытаться дать ему адекватный перевод на русский язык, скорее всего это будет возможно сделать словом "право" в его широком смысле.

Это право государь может даровать (damus forum), жаловать (concedimus), а подданные обладают им (forum quod habent homines inter se, P. 576, cp. 469, 509). В этой смысловой ситуации оно нередко сопровождается определением: bonum forum, bonos foros. meliores foros. Гораздо чаще, однако, в текстах форалов указывается "принадлежность" этого права: forum de civitate Elborense, forum de Valencia, forum de Salamanca. Как бы ни повторяли форалы друг друга, иначе говоря, каким бы общим, общеупотребительным ни было это право, оно не становилось правом вообще, абстрактным, всегда сохраняя в сознании тех, кто его жаловал и использовал, свою "привязку" к одному городу.

Но текст форала содержит немало случаев употребления слова forum не только в преамбуле, и далеко не всегда его смысл совпадает с уже указанным. Ближе всего к нему его значение в формуле tota alia villa habet unum forum (P. 470, 510, 571 etc) и в тех случаях, когда форал сообщает о какой-либо норме, которая исходит и выполнятся согласно праву (forum) поселения. Так, например, должна была отправляться военная служба - фоссаду (Р. 470, 508, 510).

Казалось бы. сходна по смыслу и другая ситуация: учитывая наличие в городе жителей разного, в том числе и весьма привилегированного статуса, законодатель указывает, что: de casis quas mei nobiles homines aut fleires aut hospitalarii aut monasteria en Leircna habuerint, faciant forum ville, sicut ceteri milites de leirena (...с домов, которыми владеют вЛейрии мои благородные или братия, либо госпитальеры, либо монастыри, пусть делают/служат по обычаю города. как и другие рыцари Лейрии) (Р. 497), Однако, мне представляется, что здесь слово forum должно трактоваться в более ограниченном смысле, на что указывает заключительная часть фразы начиная с sicut - скорее как forum militum ville: права некоего определенного сообщества, права, которые одновременно являются и обязанностями. То же значение может быть прослежено в таких сочетаниях, как forum latronis, forum de monteiro (P. 609, 569). Однако в определенных ситуациях такие словосочетания получают новую окраску в результате дополнительного акцента на обязанностях в этом тандеме прав-обязанностей: almoqueuer faciat forum suum semel in anno (и пусть погонщик выполняет положенное ему раз в год) (Р. 497, 559. 560, 576), или наоборот: miles nullum forum faciat de almoqueuaria (воин пусть никогда не выполняет ничего из работ погонщика) (Ibid). Проще говоря, здесь слово forum должно, видимо, трактоваться в качестве платы или повинности, нзыскуемой по обычаю либо по праву, либо согласно грамоте. Еще сильнее этот пласт значений слова виден в таких фразах: faber aut zapatarius aut pellitarius qui in leirena casam habuerit et in ea laboraverit, поп det de ea ullum forum (...ремесленник t или сапожник, или скорняк, кто в Лейрии имеет дом и в нем работает, пусть не дает за него плату) (Р. 497), либо: qui autem ministcriales fcrrarii vcl capatarii fuerint et per oficium istud vixerit et casas поп abuerint, veniant ad tendas meas et faciant mihi meum forum (...кто же будет министериалом, кузнецом или сапожником, и по долгу службы там живет и домов не имеет, пусть идет в мои лавки и делает мне то, что мне положено) (Р. 642).

После этих примеров уже не покажется странным, что можно быть liber ("свободным'4) de foro (P. 497, 567. 608, 651 etc). С другой стороны, forum latronis в одном из форалов легко заменяется на репа latronis (Р. 609), также акцентируя одну из сторон многозначного слова forum.

Занятный пример этой многозначности мы встречаем в фора л ах семейства Эворы: Moratores Coveliane per totum regnum meum nullam pectent calumpniam nisi per forum de Coveliana. Tendas et molinos et fornos de hominibus de foro suit liberis de foro (Жители Ковильяна no всему моему королевству пусть не платят никаких штрафов, если только не по праву Ковильяна. Лавки и мельницы и печи людей форала пусть будут свободны от платежей) (Р. 457 etc). Употребленное в непосредственном соседстве трижды, слово разворачивает перед нами, как свиток, свое семантическое поле. Если в первом случае его можно трактовать как "обычай, право, форал", то во втором - и как "форал", и как "обычный платеж"; последнее значение наиболее вероятно и в третьем случае.

Подобной многозначностью и текучестью обладают и другие термины, имеющие отношение к юридическим категориям и понятиям. Возьмем хотя бы такие, столь часто встречающиеся в форалах слова, как homicidium и calumpnia.

Термин homicida первоначально, как это явствует из этимологии, обозначал человека, который совершил убийство, С течением времени понятие homicidium стало трактоваться достаточно широко, покрывая собою любое крупное преступление. Так, в форале Повуш он обозначает штраф за убитую лошадь, и в то же время форалы грозят объявлением "вне закона" за homicidium et/vel raus- sum. т.е. за убийство и всякого рода насилие. Такая трактовка данной формулы подтверждается и текстом форала Жункейры, где homicidium замещено выражением "morte de homine" Одной из форм homicidium считалась aleivosia, т.е. "предательство", преследовавшееся особенно жестоко. Именно aleivosia (предательство в бою К согласно форал у Жункейры, влечет за собой не только изгнание, но и разрушение дома (Р. 469). Видимо, поэтому наряду с общей формулой ''pro homicidio et rausso publice exeat pro homicida" в форалах присутствуют уточняющие статьи, чаще всего направленные против тех, кто бесчестит девиц, что, таким образом, также подходит под понятие homicidium: Et qui in termino de Aguarda fil- iam alienam rapuerit contra suam voluntatem, pectet ad palacium CCC solidos, et exeat pro homicida (И кто из земли Гварды похитит чужую дочь против ее воли, пусть плитит во дворец ССС солидов и изыдет как убийца) (Р. 508).

Calumpnia наиболее чисто упоребляется для обозначения понятия "штраф". Видимо, именно так надо трактовать его во фразе: Et in aliquo pactu vel in aliqua calumnia non intret meus merinus {И ни в какое дело и ни в какой штраф пусть не вмешивается мой мой- ран) (Р. 586 etc); или: Et omnis homo de Covcliana qui invenerit aliquem hominem alterius viUe in suis terminis taliando aut levando mudeiram de montibus, prendat totum quod ei invenerit sine calumpnia (И любой человек из Ковильяна, кто встретит какого-либо человека из дру- ?ой земли в своих пределах. который бы рубил и увозил дерево из леса, пусть возьмет все, что найдет у него, без какого-либо штрафа) (Р. 458).

Однако в первом п во втором случаях возможна и иная трактовка термина - "проступок". Недаром платежи другого рода, мон- тазго, "дают", a calumpnia - "платят17, т.е. возмещают. Приведенные выше примеры вполне позволяют трактовать это слово именно таким образом, а в последнем случае будет оправдано и употребление предлога: pro calumpnia ("за проступок"). Это значение отчетливо прочитывается в известной статье о совершившем тяжкое преступление: Et homines qui de suis terris exierint cum homi- cidio aut cum muliere rauxada ve! cum alia qualibet calumpnia (И люди, кто выйдет из своих земель из-за убийства или насилия над женщиной или из-за какого-либо другого проступка...) (Р. 587 etc), - равно как и в другой статье: Et si fecerint calumpniam pectent illam dominis suis (И если совершат проступок, пусть платят за не?о своим господам) (Р. 460, 509, 577 etc), В этил последних примерах значение слова легко наполняется и смыслом "вины", "преступления".

Анализ других терминов подтверждает уже сделанный нами вывод о размытости терминологии, связанной с юридическими категориями. Так, отсутствует термин, которым можно было бы обозначить преступника - о совершении преступления говорится только в описательной форме. Тем же способом или в квазиюридической терминологии описывается право владения - землей или иной недвижимостью. Разнообразны формы передачи понятия "истец'': от наиболее общего rancuroso ("потерпевший") до указания на конкретный случай нарушения его прав: "раненый", "получивший увечье" и т.д.

X

В исторической литературе, несмотря на множество оговорок, прочно утвердилась точка зрения на городское сообщество как на организм, основанный на демократических началах. В то же время пиренейская историография, чем дальше, тем чаще, отмечает в пиренейском городе ХШв. возникновение олигархических тенденций в развитии общества11. С третьей стороны, складывание городской общины в ходе Реконкисты (а в Португалии - и на границе с Кастилией) с особыми привилегиями, особым социальным составом и особым образом жизни12 заставляет исследователей говорить о повышенной конфликтности в этих городах. Это хорошо видно из статьи М.Э. Да Круш Коэлью, которой она вводит публикацию текстов форалов Гвардьт, появившуюся в 1999 г. Эти харак- теристики городского сообщества частично выводятся из данных форалов, частично переносятся на них.

Обратимся непосредственно к текстам форалов, чтобы понять, что же за сообщество рисуют перед нами эти памятники. Форал упоминает тех, кто подлежит его действию и кто, следовательно, является субъектом права в форале, уже в первых фразах, а неред ко и в самой первой фразе преамбулы. Число вариантов обозначения их невелико:

toti homines de (P. 539, 547, 689, 703, 705), populatores de (P. 460, 468, 473, 508, 522, 561, 569, 570, 577, 586, 589, 608, 610, 634, 636, 647, 651, 662, 664, 687, 691, 693, 703. 706, 719, 734, 736, 737),

homines de villa (P. 576),

omnes qui habitare voluerint (P. 456,521),

homines populatores (P. 601),

homines populatores atque habitatores (P. 604),

homines atque vassalli et alumni (P. 496, 634, 640, 717),

habitatores (P. 559).

Иногда обозначение тех, кому даруется форал, вообще отсутствует. Составитель его пользуется формулой damus vobis (P. 566), В тех случаях, когда форал был пожалован небольшому числу лиц. они могли быть перечислены поименно (например, Р. 561, 644). Поскольку это относится, как правило, к кратким форалам, я не буду останавливаться на этом дольше.

Обращает на себя внимание употребление в этом контексте термина concelho - damos a vos concelho (P. 595) - в форале Авиша. Форал дошел до нас в поздней записи, скорее всего XV в., в португальской версии. Видимо, этим и объясняется появление в этой смысловой ситуации данного термина, как мы видим, нетипичного для форалов ХП-ХІІІ вв. в целом в качестве обозначения субъекта права.

Что же касается остальных слов и выражений, употребляемых форалами с этой целью, лишь в одном случае в словоупотреблении может быть выявлена связь. Обращение vassalli et alumni встречается в некоторых королевских, что естественно, грамотах, содержащих форалы семейства Лиссабон-Сантарен, повторяя формулировки образца XII в.; в то же время в других форалах этого же типа мы обнаруживаем такие термины, как homines, habitatores etc. Каких-либо иных привязок терминологии к типу форала или статусу того, кто его жалует, не прослеживается.

Как можно заметить, "чемпионом" среди этих терминов оказывается обозначение populatores. Если мы посмотрим на географическое положение городов и местечек, жители которых обознача- лись таким образом, придется признать, что большая их часть находится на землях приграничных (Гварда, Валенса, Сортелья, Ароше, Вила Висоза, Бежа) либо совсем недавно перешедших под власть португальского короля (Фару, Силвеш, Мертола, Лоуле, 'Гавира и др. ). Это заставляет задуматься над возможностью связи между словоупотреблением, с одной стороны, и состоянием города в момент пожалования форала - с другой. Можно предположить, что форал даровался в условиях не так давно состоявшегося заселения/подселения или его необходимости. На это указывают и встречающиеся иногда, правда, как правило в кратких форалах, но из тех же областей, прямые указания на передачу земли ad populandum - на заселение. В то же время широкое применение термина populatores может быть расценено и как свидетельство утраты действительной связи обозначения жителей с их функцией освоения новой территории, перенос его значения на жителей вообще.

Сколько бы ни разнились слова и выражения, применяемые для обозначения жителей поселения, их объединяет одно: представление об исходном единстве этой группы в данном контексте. Лишь в редких случаях, в ранних форалах мы сталкиваемся с расчленением этой группы на maiores и minores. Пока трудно сказать, чем это было вызвано, но факт остается фактом: форалы второй половины ХІІ-ХПІ в. не знают этого различения. Тем более это относится к большим форалам указанных семейств.

При дальнейшем погружении в текст форала, что равнозначно погружению создателей форала в глубины внешних и внутренних отношений общины поселения, перед исследователем разворачивается иная, более сложная картина.

Несомненно, с точки зрения составителя форала первое и главное, что объединяет получателей грамоты, - единая территория, занимаемая ими. Вдумаемся в формулу пожалования: vobis homines dc Valelias qui ibidem populatores eslis... facimus vobis cartulam (P. 468); facio cartam de foro vobis populatoribus de Silve (P. 706); damus et concedimus forum et consuetudinem... omnibus tam presentibus, tam futuris. qui in ca habitarc voluerint (P. 456). Особенно наглядна эта связь "форал-жители-территория" в последнем из цитированных примеров, г де территория, на которую распространяется действие форала, является константой, в противоположность/противопоставлении людям, которые будут сменяться с течением времени с естественной сменой поколений и в зависимости от своих желаний (другой вопрос, что на практике жители прирастали к месту довольно крепко, хотя и меняли его чаще, чем принято думать; для краткости сошлюсь на миграционные процессы Реконкисты13).

Это общее место жительства подкрепляется и общим владением территорией округи. Надо оговориться, что описание округи и особенно ее границы не обязательно для форала. Трудно сказать с определенностью с чем это связано. Возможно, в одном случае с этапом жизни поселений, которые в целом уже сложились к этому времени; в другом - с отсутствием близких соседей. В некоторых случаях с тем, что до нас дошла не подлинная грамота, а лишь ее список. В то же время даже в тех случаях, когда мы не имеем конкретного описания границ округи, тексты памятников не оставляют нам сомнений в том, что общая территория округи была, конечно, условием существования города как такового.

Обращает на себя внимание и тот факт, что один из терминов для обозначения жителя поселения, vicinus, также обладает изначальным пространственным наполнением (о нем ниже).

В приведенных выше формулах пожалования форала вторая его часть, оставленная нами без внимания, не менее весома и значительна. Обладание форалом понимается законом как еще один признак и в то же время фактор единства. Не часто, но все же мы слышим напоминание о том, что все поселение имеет один и тот же форал, foro, одно и то же право, как, например, в форалах Вальель- яш и Агиар-де-Бейра: Et placitum Regis aut de Episcopo habeant calumpniam: et tota alia villa habeat unum forum: et aliud palatium non habeat calumpniam (P. 470, 688, 587, 692). Еще отчетливее это звучит в форалах Гварды и Валенсы: Et pa!acium domini regis, et palacium episcopi habeant calumpniam: et tota civitas habeat unum forum (P. 510, 571). Особую окраску фразе в этой формулировке придает употребление слова civitas, нечастого в наших текстах. Таким образом, форалы семейства Саламанки воспроизводят это представление в жесткой и определенной форме. По более частному поводу, но то же самое утверждают форалы семейства Коимбры-Сантарена: de casis quas mei nobiles homines aut freyres aut hospitalarii aut monas- teria in Alanquer habuerint faciant forum ville sicut ceteri miles de ALanquer (P. 560; см. также: P. 497, 549, 707. 718).

Сходным смыслом наполнено слово foro в следующем пассаже, постоянно присутствующем в форалах семейства Саламанки: Et toto ominc de sancta eruce, qui heredilate habucrit in alia terra, non faciat fosado nisi per foro de sancta cruce (P. 603; см. также: P. 470, 510, 571, 688).

О том, какое значение придавалось форалу в его физическом воплощении, свидетельствует запись в кратком форалс Беринже- ла - редкий случай, когда составитель позволил себе, видимо, именно в силу "камерности" документа, добавить к форалу нското- рые детали: Et ut hec compossicio maioris roboris oblineat firmitatem, tecimus inde fieri duas kartas per alfabetum divisas, quarum una nos abbas et eonventus retineinus, et aliam ips.i populatores retinent (// чтобы ,*mo утверждение большей силы имело бы крепость, мы повелели сделать две грамоты разного алфавита, из которых одной ела- Оеем мы, аббат и конвент, и другую держат эти насельники) <Р. 703).

Обладание самой грамотой уже было знаком существования общности. А вот роль права хорошо иллюстрируется положением, устанавливающим, что не желающий жить по forum de villa exeat (' ...да изыдет из деревни"). Употребленный здесь глагол exeat весьма значим, как мы увидим ниже, когда будем говорить об объявлении вне закона. Однако, чем бы ни объяснять это явление, оно выразило общую, пусть и не отлитую в столь категорической и определенной форме, тенденцию к правовому единению, опосредованно отраженную и в пенитенциарной системе, и в процессуальном праве, и в других сторонах форалов.

Populatores, habitatores и т.д., становившиеся обладателями грамоты форала, приходя в соприкосновение с законом, по большей части сохраняют для форала свою гомогенность. Многие статьи, особенно касающиеся уголовных наказаний, применяют известную формулу "если кто/а кто", например: Et qui vicinum suum Occident... Другие используют широчайшего значения термин homo. Посмотрим внимательнее на один из приведенных выше примеров: Et qui vicinum suum Occident, et in domo sua fugerit, qui post ilium intraverit et ibi ilium mactaverit. pcclet CCC solidos (И кто убьет своего соседа. и бежит в свой дом, кто после пего войдет и там его убьет, пусть гыатит ССС амидов) (Р. 587 и др). Здесь отношение "законодатель-преступник1', он же житель города, описан безличным qui. Однако в отличие от положения самого общего порядка, например: поп detis pro homicidium nisi CCC solidos (P. 586), - приведенная выше статья описывает ситуацию, возникшую между жителями поселения в полном объеме, и если по отношению к законодателю оба нарушителя закона оказываются обозначенными как qui ("некто"), то их отношение друг к другу определяется термином vicinus.

Термин этот, хорошо известный исторической литературе, трактуется обычно как "полноправный житель поселения"14. Посмотрим, в каком контексте он используется форалами. В форалах семейства Эворы первый случай его употребления находим в статье о невыполнении военных обязательств жителя поселения: ]:Л qui поп fuerit ad apelidum, milites, pedones,.. miles pectet X solidos vicinis, pedes vero V solidos (И кто не пойдет в поход, всадники, пехотинцы.... всадник пусть платит X солидов соседям, пехотинец V солидов) (Р. 457, 533, 566, 576, 651, 689). Вторая ситуация - выступление в суде от лица "чужеземца" против своего vicinum: Qui venerit vozeiro suo vicino pro homine foras ville, pectet X solidos et VII ad palacio {Кто выступит против своего соседа ради человека извне города. пусть уплатит X солидов И VIIHJ часть дворцу) (Р. 457.533,567,651,690).

В форалах семейства Саламанки интересующий нас термин встречается значительно чаще. Ряд статей упоминает его в связи с уголовными преступлениями: Si quis inter vos in mercato aut in eccle- sia vel in concilio plecato a pregon feridam fecerit ad suum vicinum, pectet LX solidos (Если кто из вас на рынке или в церкви или на созванном совете, содеет рану своему соседуТ пусть уплатит LX солидов) (Р. 468, 508); Et qui vicinum suum occiderit et in domum suum fugerit, qui post ilium intraverit et ibi eum mactaverit, pectet CCC solidos (см. выше - P. 469, 509); ...qui... percusserit suum vicinum cum spata (...кто,., проткнет своего соседа мечом...) (Р. 470, 510). Другие используют его при описании отношений в ходе юридического разбирательства: Et de suspecta de X solidos et supra iuret cum duobus de suis vicinis (И о подозреваемом в X солидов и выше пусть клянется с двумя из своих соседей) (Р. 470, 510). Отношения "соседства1" обязывают членов общины платить залог за своего vicinus: Non soluant homines de Valelias pignora... nisi pro suo vicino {Пусть не платят залоги люди из Вальельяш... если не за своего соседа) (Р. 469, 509). Наконец, форал Визеу употребляет понятие iudicium vicino- rum (P. 460).

Во всех приведенных цитатах, как мы видим, присутствуют два обозначения действующих лиц описываемых ими ситуаций: безличное, не окрашенное никаким дополнительным смыслом qui либо homo, и vicinus, понятие, несомненно, более узкое и конкретное, как бы частный случай от qui. Мне представляется, что эти два типа обозначений соответствуют двум типам отношений, в них отраженных. Там, где речь идет об отношениях сеньор/король-подданный/вассал (в нашем случае по большей части преступник), форал употребляет первую модель обозначения. Термин же vicini возникает в тех случаях, когда описывается ситуация отношений между двумя и более жителями поселения. Эта разница особенно хорошо заметна в статье о мести, где оба действующих лица последовательно облекаются текстом закона в безличное qui, в момент нарушения закона и таким образом соприкосновения его с носителем оного; отношение же их друг к другу описывается термином vicinus.

Таким образом, в наших форалах он наделен смыслом, наиболее близким к его исходному значению - "соседний", "сосед47. В то же время он не несет на себе печати квалификации правового статуса. Последнее соображение может быть предложено на том основании. что описание прав и обязанностей жителя поселения совершается с использованием термина homo.

Анализ употребления термина vicinus и заключение о том. что в форалах первой половины ХШ в. он, как правило, не несет соци- ально-правовой нагрузки, позволяют нам прийти к выводу, что форалы в течение столетий не только сохранялись в городах в неизменном виде, не отражая эволюции общественных отношений, но и в той же неприкосновенности заново жаловались нуждавшимся в них городам.

Совершенно иную картину мы можем наблюдать в форале Вила-Нова-де-Гайа. Здесь vicinus с легкостью подставляется на место слова homo других форалов. Показательна в этом отношении статья о налогообложении, в которой в одной и той же ситуации фигурируют как равнозначные термины homo и vicinus: Hem do et concedo vobis omnibus populatoribus de mea vilia de Gaya presentibus et futuris pro foro quod delis mihi annuatim de unoquoque loco sex denarios ubi moraverit homo casatus cum sua muliere..: et mulier vidua cum suis filiis qui non fuerit casata tres denarios: et hoc modo soltarius vicinus qui per se in ipsa mea villa vixerit tres denarios {Далее, даю и жалую вам, всем насельникам моего города Гайа, нынешним и будущимt в качестве права, чтобы вы давали мне в год с каждого очага шесть денариев, если там живет женатый мужчина со своей женой; и вдова со своими сыновьями, которая не замужем. три дена рая; и таким образом холостой горожанин, который сам собой в этом моем городе живет, три денария) (Р. 662). То же и в других статьях: ...et si maiordomus de villa de Gaya demandaverit vcstrum vicinum pro voce aut pro calupnia vicinus demandatus det sibi fideius- sorem in quinque solidos... (...« если мэйрин города Гайа потребует у вашего жителя что-либо за его голос или в качестве штрафа, пусть житель дает ему поручителя на пять солидов) (Р. 662); ...et si mercator qui non fuerit vester vicinus...; ...vicinus de Gaya non det portaginem et non habeatis militem pro vicino... (...и если купец, который не будет жителем вашего города...; ... житель Гaim пусть не дает провозной пошлины, а вы не имеете в качестве жителя всадника...) (Р. 663).

Форал Вила-Нова-деТайа был дарован Афонсу III в 1255 г. Как уже говорилось он не вписывается ни в одну из распространенных групп форалов и, очевидно, не следовал какому-либо об- разцу, а творился заново. Видимо, этому обстоятельству мы и обязаны таким относительно новым словоупотреблением.

Отдельного разговора заслуживает использование термина vicinus в латинской версии форала Вальельяш в следующей ситуации: et sua senara aut suas vineas delrei tal couto habeant quomodo de vicino de Valelias (P. 469). Сопоставление с другими форалами семейства Саламанки показывает, что здесь мы сталкиваемся с неожиданной португализацией фразы. В латинском варианте форала Гварды эта статья выглядит следующим образом: Et senarc et vinee Domini Regis habeant tale forum quale senare et vinee vestre habuerint (И поля u виноградники господина короля пусть имеют то же право, что и ваши поля и виноградники) (Р. 509). Таким образом, эта позднейшая по сравнению с ядром форала фраза, возможно, эпохи Афонсу П, в составе cartae confirmationis которого и существует один из списков жалованной грамоты, использует термин vicinus в его втором значении, тождественном по употреблению терминам populator, morator, homo de villa, в его отношении ко всем, стоящим вне этой общности. Точно так же можно характеризовать и употребление термина в прибавлении к форалу Вальельяш от имени нового владельца поселения магистра по поводу права продажи земли; Toto vicino de valelias et de suo termino qui voluerint vendere hereditate calva aut plantada, val casa, vendat tali homo qui faciat forum quomodo vicino de valelias (Любой житель Вальельяш и его округи, который хочет продать свой надел> обработанный или нет, или дом, пусть продает такому человеку, который бы делал платежи, как житель Вальельяш) (Р. 472).

Наконец, необходимо отметить еще одну статью, которая отсутствует в некоторых ранних форалах, а в XIII в. прочно занимает место во всех остальных форалах семейства Саламанки: totus vicinus non respondeant sine rancuroso {...любой сосед/житель пусть не отвечает без жалобщика) (Р. 511, 572, 587, 603, 608, 692). Не анализируя сейчас ее содержания, отметим лишь, что здесь vicinus присутствует в значении, указанном выше.

К тому же типу текстов мы должны отнести введения к фора- лам Вьяны (1258-1262, семейство Саламанки) и Силвеш (1266, семейство Коимбры-Лиссабона). Будучи дополнениями к основному тексту-образцу форала, они фиксируют права и обязанности поселенцев (populatores) помимо уже содержавшихся в нем и используют термин vicinus именно в значении "житель": Et mando et concedo quod populatorcs de Viana utantur monte de Arga in pascuis et in madeyra sicut alii vicini qui morantur iuxta ipsum montem (И повеле- ваю и жалую, чтобы жители Вьяны пользовались землей в Лрге в отношении пастбищ и дерева, как и другие соседи/жители, которые живут рядом с этой горой) (Р. 691); Item retineo mihi et omnibus successoribus quod vicinus de Silve qui vinum voluerit sacare de Silve vel de suis terminis solvat mihi de quolibet tonello I morabitinum {Далее, оставляю себе и остальным наследникам, чтобы житель Силвеша. который пожелает взять вино из Силвеша либо его округи, пусть заплатит мне с каждого тонелью I мараведи) (Р. 706). Особое внимание обращает на себя сопоставление/ приравнивание populatores и vicini во фрагменте из форала Вьяны. В ряде случаев vicinus заменяется термином morator (Р. 458, 522).

Отметим, однако, что ни в отношении homo или populator, ни применительно к vicinus форалы и речи не ведут об их полноправии или большей правомочности по сравнению с другими насельниками города, не только в теоретическом плане, но и на практике.

Как уже отмечалось выше, в редких случаях форал жаловался concilio. Возникновение и функции concilii - тема, относительно изученная в португальской историографии. Принятые в ней харак теристики concilii находят подтверждение и в материале наших форалов, хотя они нигде ничего не говорят об учреждении этого института; он оказывается для них некой данностью. Более того, мы нигде не найдем и его описания. Как это было уже показано на других примерах, concilium упоминается постольку, поскольку он оказывается в сфере внимания королевской/сеньориальной власти. По данным форалов мы не можем определить, являлся ли concilium советом или ассамблеей, или тем и другим одновременно, или разные города (п разные памятники) имеют в виду разные институты под одним и тем же термином.

Для создателя и жалователя форала понятие concilium может покрывать и все (мужское) население, и орган управления и правосудия: in aliquo prcyto vel in aliqua calumpnia non intret meus meyrinus, nisi iudex de vestro concilio: et tercia pars de vestro concilium faciat fos- satum (P. 691; cp. P. 508, 570, 586, 693). Если в первом случае его употребления еще можно предположить, что имеется в виду орган городского управления, то во втором под concilium явно подразумеваются все способные держать в руках оружие или по крайней мере обязанные выступать в королевский поход. В форале Вальель- яш во втором случае вместо tercia pars читаем tercia pars de los cava- leiros (P. 468). Имея в виду, что этот форал уже давал примеры позднейших вставок либо неточного прочтения публикатора.

будем относиться к этому пассажу с осторожностью. Однако в фо- рале Агиар-да-Бейра 1258 г. он также присутствует, несмотря на то что первый из них отсылает как к своему образцу непосредственно к фуэро Саламанки, а второй - к форалу Транкозу 1157-1169 гг., по модели которых создавались многие форалы этого семейства, не имеющие такого уточнения. Если предположить, что это уточнение было сделано специально и сознательно, по воле творца текста, возможны две трактовки: либо особый характер поселений Вальельяш и Агиар, требовавший подчеркнуть участие в военных предприятиях именно кавалейру, либо тождественность понятий concilium и cavaleiros для этих поселений, а. может быть, и для всех подобных селений этого периода. Последняя трактовка нашла бы понимание у многих пиренеистов. которые полагают, что уже в это время в португальских городах возникают тенденции к олигархической модели развития.

С этой точки зрения, столь же двусмысленно и одно из установлений форалов семейства Авилы: "И с людей, которые хотят остановиться в пределах Ковильяна со своим скотом, пусть берут монтазго, а именно, со стада овец 4 барашка. И со стада коров одну корову. Это монтазго да будет сопсіїіо". По контексту под concilium здесь может пониматься совет города и как совокупность лиц, обладающих помимо властных функций и особыми правами, и как орган, олицетворяющий общину в целом. Сопоставление с установлением форала Гвардьг (семейство Саламанки). гласящим, что монтазго получают рыцари города, подкрепляет, казалось бы, справедливость первой трактовки и, таким образом, концепцию тенденции олигархического развития. Не думаю, однако, что без дополнительного материала подобное заключение, лишь на основании примеров, взятых из форалов, было бы корректным. Пока мы можем лишь сказать, что этот орган, как бы его ни трактовать и независимо от того, какими считать его состав и функции, выступает как представитель/заместитель общины.

Рассмотрим ситуации, в которых подчеркивается эта роль concilii - заместителя общины. Действительно, форалы знают concilium как орган, отвечающий за суверенность общины, имея право пустить или не пустить на ее территорию мэйрина сеньора (Р. 567); назначающего должностных лиц, алмотасе. и низших судейских, alvazilcs (Р. 635, 665); concilium осуществляет сбор штрафов за многие преступления и нарушения, целиком или частично, как положенных ему, так и тех, которые per concilio должны быть переданы сеньору (Р. 687 и другие форалы семейства Саламанки).

Нарушение мира в concilio карается так же, как подобное действие в церкви или на рынке. Как ни заманчиво попытаться найти здесь высокие параллели, речь идет, конечно, просто о нарушении мира в общественном месте, при скоплении народа, где обнажение оружия или драка были особенно опасны. Concilium, как мы видели, получает платежи, которые причитаются городу в целом.

Не менее ясна и его объединяющая роль в качестве "юридического лицам: совет отвечает за суверенность общины, имея право пустить или не пустить на ее территорию мэйрина сеньора (Р. 567); он осуществляет передачу штрафов королевским представителям (мэйрину или "во дворец"). Особенно показательно право совета на получение вместе с королем штрафа за нарушение cautum - судебного округа или права юрисдикции; "Подтверждаем и утверждаем навек, чтобы всякий, кто захватит в заложники (залог?) купцов или путников - христиан, иудеев или мавров, если только не будет поручителем или должником, кто бы это ни сделал, пусть уплатит во дворец LX солидов и вдвойне за добро, которое захватил, его хозяину; и сверх того пусть уплатит С мараведи за нарушение cautum: пусть король имеет половину и совет половину". Характерно. что это установление разделяет два типа правонарушений - нарушение конкретной нормы и общего нрава юрисдикции, которое, как можно видеть из установления, делится между королем и советом. То же отражено и в следующем установлении, когда неправедная жалоба королю или его представителю карается таким же штрафом в 100 солидов, который делится пополам между королем и советом.

Обладание фактически правами юридического лица обеспечивает совету право получать монтазго - платежи за выпас чужого, принадлежащего не членам городской общины скота на территории округи, штраф в тысячу солидов за нарушение границы округи, подчинение округи совету городской общины. Исключительно важна в качестве свидетельства понимания совета как гаранта порядка статья из форалов семейства Саламанки, касающаяся попытки решить конфликт через поручительство: ''И за человека из Гварды, который захочет дать поручителей по поводу тяжбы, из-за которой его беспокоят, и даст двух человек как поручителей, а сам будет третьим, если тот, кто его беспокоит, не захочет принять поручителей и после этого его убьет, пусть весь совет платит виру его родственникам". Не вдаваясь в подробносги процессуальной стороны решения конфликта, заметим лишь, что выплата виры советом обусловлена, очевидно, тем, что достижение соглашения или верный подход к решению тяжбы и, как следствие, безопасность члена городской общины мыслились обязанностью совета19,

Итак, группа людей, объединенных прежде всего местом жительства и связанных с ним жалованной грамотой, - homines, vicinit populatores - воспринимается форалом как нечто единое. Частным случаем, вытекавшим из общности права, являлось обладание правами, привилегиями и обязанностями.

К таким общим правам надо прежде всего отнести право собственного городского суда, пользующегося нормами, фиксированными в форале. В специально сформулированном виде это положение присутствует в форалах семейства Саламанки, однако косвенным образом это право просматривается во многих статьях разных фуэро, где речь идет о штрафах и решении разных тяжб20.

В большинстве случаев ни содержание, ни форма статей форала не дают нам основания говорить о том, были ли они фиксацией уже существовавших норм, установившихся отношений города и короля или города и иных общественных организмов, либо внутригородских отношений, или вновь дарованными привилегиями. Казалось бы, то, что форалы восходят к единому образцу, должно убеждать нас в том, что это - приобретаемые вновь права и привилегии. О том же говорят, как будто, и отсылки во многих форалах не к неизвестному, возможно, уже исчезнувшему праву Авилы или Саламанки, а к форалам соседних городов. В пользу этого может свидетельствовать и форал Вила-Нова-де-Гайа. Он многими нормами отличается от прочих форалов; в то же время Вила- Нова-де-Гайа получала форал в специфической исторической ситуации. В этом случае, напротив, совпадение ряда норм в этом и прочих форалах должно заставлять думать, что отношения короля и разных городов имели определенную традицию, более или менее совпадающую с тем, что записано в форалах. Возражения о том, что в этом случае и грамота была бы не нужна, не корректны, ибо она как документ придавала значительно большую силу обычаю. К таким установлениям, которые находятся на грани привилегии и констатации нормы, можно отнести освобождение от некоторых платежей, среди которых обращает на себя особое внимание свобода от уплаты манарии (сбора за право наследования) и других сходных с нею (нунсио, луктуоза) и по происхождению своему связанных с личной зависимостью. Не в пример другим нормам эта присутствует в форалах всех семейств, что лишний раз говорит о ее значении и для создателя грамоты, и для ее получателя. Наличие такой нормы может трактоваться по-разному: это может быть действительно освобождение лично зависимых поселенцев, составлявших общину, либо ''подтягивание" пришлых в общину несвободных до статуса остальных, либо общее положение, в такой форме провозглашающее известный тезис западноевропейского нрава "городской воздух делает свободным". Решить в целом, раз и навсегда, что обозначает это установление, видимо, невозможно; каждый случай требует изучения конкретной ситуации на основе обработки актового материала, связанного с данным поселением и современного пожалованию форала. Если же говорить о совокупности форалов как выражении некой общей модели правовых отношений, то существование в них этого установления крайне важно для понимания того, на основе какого типа соподчинения строятся отношения между творцом правовых норм и субъектом права,

К этому же кругу установлений можно отнести фиксацию свободы передвижения и отчуждения своей земли, а также возможности не платить залог за не членов городского сообщества, ибо мы можем предположить, что в противоположность ему существовал обычай-обязанность платить залог за сеньора или его должностных лиц. Кроме того, мы встречаем в разных форалах такие нормы, как сохранение свободного статуса при получении от кого-либо бенефиция, отправление военной повинности только в своем городе. Очень важен принцип процессуального права: возбуждение дела только при наличии заявления потерпевшего. Данный принцип следовал обычному праву и обеспечивал невмешательство лиц иного статуса во внутригородские дела.

Ряд привилегий дарован городу как целостности, и в этом смысле они тем более оказываются средством объединения. Таковы запрещение ставить в городе мэйрином человека благородного происхождения, мэйрину собирать штрафы, совершать платежи по всему королевству только по нормам форала этого города.

П Нпрі.яш U.И.

Иногда крайне сложно провести границу между правами и обязанностями, что весьма естественно для средневекового сознания. Это касается прежде всего военной повинности в обеих формах - приобретения рыцарского статуса и участия в судебном разбирательстве. Усложняет понимание таких ситуаций употребление латинского конъюнктива с его многозначностью, ибо в некоторых случаях он может трактоваться и как оптатив, и как Potentials. Это хорошо можно видеть на примере установления о приобретении рыцарского статуса, характерного для форалов семейства Авилы: "И кто заимел деревню, и упряжку быков и ХХХХ овец и одного осла и II кровати, пусть покупает коня". Здесь глагол emat может быть понят и как "должен купить коня", и "'может купить коня"; соответственно от этого меняется и характер нормы, и правовое обеспечение формирования слоя рыцарства.

Все же мьг можем говорить о таких общих для всего сообщества (или в некоторых городах для его части) обязанностях, как участие в королевском походе, в оборонительных предприятиях, в охране города. Взаимозависимость жителей города в этом отношении хорошо прослеживается в установлении особого платежа в пользу "соседей" в том случае, если член городского сообщества не участвует в "апеллидо" (всеобщий призыв по тревоге всех жителей города). Некоторые установления имеют тем не менее четкую характеристику королевских привилегий. Это все положения, выводящие права городской общины на уровень взаимоотношений в масштабе королевства и с другими городскими общинами. Это прежде всего привилегии о повышении статуса жителей поселения на одну ступень при судебных разбирательствах с жителями иных сообществ; требование решать в данном городе судебные дела, совместные с жителями других земель; разрешение не платить монтазго - сбор за выпас скота - по всему королевству; установление разных штрафов за одно и то же преступление в зависимости от того, совершает его житель города или ''чужак'4; вообще постоянное подчеркивание разницы с точки зрения права между "своими" и "чужими"; гарантия/обещание не отдавать жителей города в "престамо" (отработку за долги) и др. Как видим, во всех этих случаях город как некое единство противопоставляется другим подобным организмам, а его жители приобретают особые права именно в силу своей к нему принадлежности. Эта установка права на осознание "особости" и обособленности в правовом отношении получателя форала игра- ла несомненно консолидирующую роль в формировании городского сообщества.

Есть и другие статьи, которые могут рассматриваться как "внешние" по отношению к праву собственно городскому. Весьма интересна с этой точки зрения статья о том, кто выступает поручителем чужака против своего согорожанина.

XI

При всем обилии и значительности норм, объективно или субъективно направленных на создание единства или ощущения единства городского сообщества, текст форал а содержит достаточно свидетельств его неоднородности. Они встречаются как в нормативном слое, так и в слое "проговорок". Это, разумеется, прежде всего наличие разных страт внутри города - социальных и конфессиональных. Четкое деление городского сообщества на две основные категории, известное нам и по более ранним пиренейским поселенным грамотам и фуэро, на всадников-рыцарей и пехо- тинцев-пеонов, присутствует и здесь. Согласно разным форалам пеоны могут быть обязаны королю-сеньору некоторыми платежами, в то время как иногда фоссадо отправляли только рыцари. Мы уже видели, что в форалах семейства Саламанки фиксируется привилегия рыцарей на получение "монтазго". Показательно, что пеонам как таковым, не жителям города вообще, под которыми могли подразумеваться люди любого статуса, посвящено очень мало статей. Форалы содержат немало установлений, касающихся защиты или регламентации деятельности купцов или ремесленников, однако они не озабочены определением их правового статуса и его поддержанием. Только по отношению к лицам рыцарского достоинства форал выказывает несомненную заинтересованность в его обретении и сохранении. Кроме уже приводившейся выше статьи форалов о переходе в рыцарский слой человека, достигшего определенного уровня зажиточности, практически все форалы содержат предписания о сохранении статуса вдовой рыцаря; две статьи: "если состарится", "если потеряет коня" и "если есть сын" говорят о стремлении (относительно) закрепить в праве наследственную передачу рыцарского достоинства, при сохранении открытости этого слоя".

Далее в тексте: "Клирики - отдельный правовой статус. Зависимые. Относительная прозрачность границ слоев лля форала (кстати, интересно, чт это - изначальное деление, не горожане и рыцари, а вот так. по военному признаку, и іак и сохраняется)".

Так, по форалу Вальельяш (XII в.) за удержание в темнице жителя этой виллы нарушитель его прав должен уплатить 300 со- лидов, в то время как за людей de aliis terris только 5 солидов; в тяжбах местные пеоны уравнены с кавалейру других земель, кавалейру же получают статус инфансонов; залог жителя виллы выплачивают только за своих согорожан и т.д. 1

См. об этом, например: Рагачевский А Л. К вопросу о символике в памятниках немецкого городского права XIV-XVII вв. // Право в средневековом мире. М„ 1496. 2

Прагматика 1340 г. // СВ. М., 1991. Выи. 54.

1 См. об этом работы Э. Дюркгейма. Ф. Мэтланда, М. Вебера. Ж. Карбонье. М. Фуко, Р. Паунда, Т. Парсонса и др. 4

См. работы С.Д. Червонова. 5

См. работы Г.Дж. Бермана. 6

См. работы А.Л. Рогачевекого, например: Меч Роланда. СПб., 1996. 7

Об истории Португалии в это время см. подробнее: Варьяш О.И. Становление Португалии И Наст. изд. С. 36-54; Она же, Диниш Португальский - поэт и государь // Там же. С. 259-269: Она же, Феодальное землевладение и королевская власть в Португалии ХП в. // Там же. С. 228-240: Варьяш О.И.. Черных А.П. Португалия: дороги истории. М., 1990; Варьяш О.И. Начала португальских кортесов // Наст. изд. С. 54-64; Она же. Два очерка о Реконкисте if Там же. С. 277-293 и др.

х Da Cruz Coelho М.Н, А ргор&чіїо do foral de Coimbra de 1179 // Arquivo Coimbrao.

Coimbra, J 979. Vol. 27-28. l) PMH. Leges et consuetudines. P. 560. (Далее стр. в скобках в тексте.) ,(> См. работы Д.А. Дрбоглапа о средневековой латыни. 11 См. работы М.Э. Да Круш Коэлью, статьи А. Монтальво об Эрмандадах. ]2 Dillard //. Daughters of the Reconquest: Women in Castillian Town Society 1100-1300. Oxford, 1989; QuintaniUa Raso M.S. El protoganismo nobitiario en la Castilla Bajomedicval // Medievalismo. Madrid, 1997. N 7; etc. CM. Baquero Moreno H.C. Os municipios Portugueses nus s6cu\as. XIU-XVI. Lisboa, 1986.

14 См.: Город в средневековой цивилизации Западной Европы: 4 т. М., 2001.

<< | >>
Источник: Варьяш О.И.. Пиренейские тетради : право, общество, власть и человек в средние века; [сост. и отв. ред. И.И. Варьяш, Г.А. Попова] ; Ин-т всеобщ, истории РАН. - М. : Наука - 451 с.. 2006

Еще по теме Средневековое право: опыт пристального чтения некоторых памятников*:

  1. Ill ОПЫТ ЧТЕНИЯ
  2. Хронологические рамки и периодизация средневековой культуры. Генезис средневековья. Христианство как культуросозидающий принцип средневековой европейской цивилизации. Противоречивость и многослойность средневековой культуры. Человек в культуре средневековья.
  3. ОПЫТ НЕКОТОРЫХ РАССУЖДЕНИЙ ОБ ОПТИМИЗМЕ
  4. ОПЫТ НЕКОТОРЫХ РАССУЖДЕНИЙ ОБ ОПТИМИЗМЕ 1759
  5. Средневековое право: путь постижения социального
  6. Власть и право в средневековом городе*
  7. Митинг как опыт прямой демократии: право на выражение мнения
  8. ЕДИНСТВО, МНОЖЕСТВО, ТРОИЧНОСТЬ: НЕКОТОРЫЕ ОСОБЕННОСТИ РАЗВИТИЯ СРЕДНЕВЕКОВОЙ МЕТАФИЗИКИ В РЕЙНСКОМ РЕГИОНЕ В XIV-XV вв. МЛ. Хорьков
  9. Глава 19. ПРАВО ХОЗЯЙСТВЕННОГО ВЕДЕНИЯ, ПРАВО ОПЕРАТИВНОГО УПРАВЛЕНИЯ
  10. 5. Право на передачу в эфир и право на сообщения для всеобщего сведения по кабелю
  11. ПРАЗДНИК И ПАМЯТНИК
  12. Праздник и памятник
  13. Памятник
  14. б. Право на перевод и право на переработку произведения
  15. § 3. ПРАВО АВТОРСТВА И ПРАВО НА АВТОРСКОЕ ИМЯ
  16. Мераб Мамардашвили. ФИЛОСОФСКИЕ ЧТЕНИЯ, 2002
  17. Ч а с т ь     ч е т в е р т а я Определение способа чтения в конкретных герменевтических ситуациях
  18. § 2. Ежегодные Международные образовательные «Рождественские чтения»
  19. КОНФУЦИАНСКИЕ ПАМЯТНИКИ