<<
>>

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ

Вопрос. Укажите, пожайлуста, на удачный пример перевода богослужебных текстов на русский язык.

Е. Верещагин. Я высоко оцениваю переводческую деятельность профессора Евграфа Ловягина, переведшего, скажем, Канон на Рождество Христово.

Он сознательно при переводе свое собственное "я" ставил на второе место. И еще у него был принцип: он, насколько можно, а это было возможно в 100% случаев, удерживал церковнославянскую лексику. Поэтому переведенные им каноны представляют собой поновление с точки зрения морфологии и синтаксиса — и всё. И вот в этом смысле они безупречны, на мой взгляд. Но, естественно, он при жизни подвергался ужасным нападкам. Это безусловно.

О. Георгий Кочетков. Я, если можно, два слова добавлю, потому что с такой радостью услышал ответ профессора Верещагина. Переводы Евграфа Ловягина до революции были действительно очень известны. У меня тоже, еще со времен Духовной академии, сохранились самые лучшие впечатления именно об этих переводах. Ловягин, в отличие от большинства других переводчиков, создавал не подстрочники для рационального перевода. Он не стремился к упрощению. Вот это стремление подделаться под простой вкус, под упрощенную культуру, к сожалению, присутствует иногда и в наше время.

В. Емельянов. Правильно ли я понял, что догматически стопроцентно точный перевод на церковнославянский язык существует?

Е. Верещагин. Вы, наверное, знаете, что взвешивалась возможность канонизации, так сказать, объявления, что непогрешимым, в православном смысле, является перевод славянской Библии. Эта мысль была отвергнута именно потому, что деятельность Кирилла и Мефодия — это, в общем-то, не то, что можно назвать "эргон", т.е. это не продукт какой-то, а "энергия", движение, которое должно продолжаться. Славянская Библия постоянно живет своей жизнью. Вспомните, скажем, Острожскую Библию, где была проделана огромная работа и переведены недостающие тексты, взятые, правда, из Геннадиевской Библии, а также дора- ботаны с латинского Маккавейские книги, которых не было в каноне.

Ну, кроме того, есть и другие переводы Библии, над которыми была проделана огромная работа. И та синодальная редакция, которая сейчас существует, нуждается, конечно, в доработке. Что же касается переводов самих Кирилла и Мефодия, то в тексте Евангелия действительно есть неточности. Например, там сказано, что иудеи не садятся обедать, пока не "покупляются" и пока не совершат крещения "чваном и жбаном". "Баптис" в данном случае означает "пока не вымоют эти чваны и жбаны". Но слово "баптис" у нас уже было занято словом "крещение" настолько прочно, что они анахронически использовали здесь вот это "крещение". Так прошло и в современных Евангелиях, в текстах есть это совершенно невозможное "крещение чванов", т.е. "чанов" на современном русском языке. Вот, пожалуй, единственный такой яркий пример недоразумения. Причем, поскольку это входит не в краткий апрокос, безусловно переведенный Кириллом и Мефодием, а в Четвероевангелие, то, может быть, это продукт не их творчества. Так что здесь память великих святых остается непотускневшей, незатронутой. Тем не менее нельзя говорить, что все славянские тексты безусловно догматически непорочны. Но все-таки большинство из них построено по принципу не только пословного перевода, т.е. слово в слово, но и помор- фемного, когда используется калькирование. А калькирование стопроцентно гарантирует от ошибки.

О. Георгий Кочетков. Спасибо. Еще есть вопросы? Нет. Тогда, если вы разрешите, то я скажу несколько слов в связи с вынужденным, достаточно многолетним опытом русификации богослужебных текстов, основных богослужебных текстов, т.е. священнических молитв, постольку, поскольку они должны звучать вслух, для народа. И когда они не звучат вслух, это вызывает протест церкви со времен императора Юстиниана. Вот здесь, может быть, удобный случай вспомнить, что он все-таки святой нашей Церкви. Есть случаи, когда об этом неудобно вспоминать, а вот тут очень даже уместно вспомнить, что он святой нашей Церкви. Вы помните, что в его новеллах существует прямой запрет тайного чтения священнических молитв, который никто не отменял, хотя попробуйте сейчас начать читать так, как положено по канону.

Это вызовет, наверное, реакцию. Слишком много веков прошло с тех пор, как началось это искажение богослужебной жизни церкви. А традиция — дело упрямое, и хорошая, и, увы, плохая. Если сейчас отвлечься от в буквальном, собственном смысле слова Кирил- ло-Мефодиевских переводов, их наследия, тем более, что не вполне точно выявлено, так как это сложная проблема, насколько они дошли до нас, в каких текстах, в каких списках, редакциях и т.д., и если говорить в целом о богослужебном языке, то здесь приходится констатировать, что наше современное славянское богослужение все-таки есть конгломерат многовековых славянских или славянизированных наслоений, смотря, в каком веке они вводились, смотря, когда какие-то частные традиции входили в богослужение. И тут мы не имеем того, о чем сейчас говорилось в связи с вопросом Виталия Емельянова, т.е. мы не имеем стопроцентной точности. Мы имеем иногда просто прямые ошибки и в тексте Священного писания, и в богослужебных текстах, если брать греческий текст там, где он есть, и славянские переводы. Причем это относится иногда даже просто к центральным моментам богослужения, допустим, к Евхаристическому канону литургии св. Василия Великого. И это вещь очень серьезная.

Когда мне пришлось с этим волей-неволей разбираться, то я, не будучи, так сказать, филологом-профессионалом и не имея никаких особенных даров поэтического творчества, просто удивился, как я прежде читал это по-славянски, не замечая ошибок. И ведь так читают все, поскольку, полагаю, придерживаются того славянского служебника, который используется в нашей церкви. Там просто есть ошибки. Я уже не говорю про ошибки в глагольных формах — это очень частое явление, но вот когда путается прошедшее время и будущее, что, как вы все понимаете, совсем не одно и то же, тут возникают серьезные недоразумения. Есть другие ошибки, которые связаны особенно со вставками. Вставки, в поздние века грамматически не согласовывались. В древних пластах богослужения этого нет. Если в наших текстах идут вставки поздних веков, а их масса, их огромное количество, то и ошибок множество.

Всякий специалист-литургист это прекрасно знает, причем это касается и анафоры, это касается всех центральных моментов. В данном случае я имею в виду анафору Иоанна Златоуста. Но в древних пластах все-таки в основном были грамматические согласования. Безграмотность пошла позже. Она отмеча- лась греческими литургистами, не однажды отмечалась славянскими литургистами, отмечается и сейчас. Голоса специалистов, к сожалению, просто тонут из-за охранительных тенденций — как бы кого не соблазнить, как бы кого не смутить, "а может быть!", "а вдруг!" и т.д. Только из-за этого церковь не знает самое себя в должную меру. Вот это меня лично очень беспокоит.

Я сейчас это говорю в качестве ремарки, потому что это не мое выступление, и я не хочу отнимать время у других, но в связи с очень важным выступлением профессора Верещагина, который очень ярко, доступно и профессионально показал проблему, мне кажется, что нам надо все-таки хорошо знать традицию Кирилла и Мефодия, поскольку в наших славянских богослужебных текстах мы имеем часто очень противоречивую картину, которая сбивает со смысла. Это очень печальное явление. Наши славянские богослужебные тексты не являют полноту смысла. Если мы будем даже все это иметь в точном переводе, допустим, с церковнославянского на русский, то все эти ошибки мы сохраним. А вот этого делать нельзя. Ошибки надо исправлять, как учили нас святые отцы даже очень большой древности — вспомните Киприана Карфагенского. Пока люди ничего не понимают, они не беспокоятся, когда встречаются с такого рода ошибками, с такого рода проблемами. У нас, к сожалению, нет традиции задаваться вопросом, а почему здесь стоит именно эта молитва, а что означает в ней каждое слово или отдельная фраза, каков смысл молитвы и какова ее функциональная роль по отношению к богослужению в целом. Когда такими вопросами не задаются не только верующие миряне, но и в огромном большинстве случаев священнослужители, если они не профессионалы или какие-то, так сказать, суперинтересующиеся этими вещами люди, то это большая беда.

Мне представляется, нужно везде и всюду повторять, что церковь должна стремиться к полноте духа и смысла. Где нарушается дух — там беда. Но где нарушается смысл, который от Бога, — там тоже беда. Меня часто пытаются убедить, что люди всё прекрасно понимают, что это для новичков, может быть, нужно, тех самых неофитов, о которых часто и говорят-то пренебрежительно, не в лучших традициях нашей церкви. Не новичкам нужна работа такого рода над текстами, особенно богослужебными, в том числе Священным писанием. Я Священное писание воспри- нимаю в первую очередь как богослужебный текст, как исторически, генетически это и было. Такая работа больше нужна тем, кто дольше ходит в церковь, потому что они уже привыкли, они выучили наизусть эти ошибки, которые их не ранят, не волнуют. Я уверен, что вот если бы своему собеседнику профессор Верещагин все объяснил бы так, как нам сейчас, то это не значит, что через неделю этот человек не запел бы полюбившийся мотив снова так, как он пел прежде, потому что он его полюбил таким, как он его пел прежде, пусть бессмысленно, пусть с каким-то элементом ересетворчества, не злостного, конечно, ересетворчества, нельзя его обвинить в ереси, он никогда никого не будет учить ереси, это ясно. Но есть привычка к форме. Еще в относительно юные годы, став верующим, я тоже знал молитвы наизусть по тому, как слышал их на слух, и про себя пел: "Радуйся, Невеста Невестная", т.е. прямо наоборот, как вы понимаете. Я совершенно не задумывался, потому что просто не понимал, что значит это выражение "Невеста Невестная". Мне это ничего не говорило, так же, впрочем, как и "Невесто Неневестная". Поэтому я не слышал этого и для себя воспроизводил вот в такой форме. Когда я посмотрел текст и увидел, что все наоборот, я, конечно, почесал себе затылок и, вообще говоря, испугался. Может быть, вот это и двигало меня в дальнейшей нашей работе.

Я думаю, вопрос о богослужебном языке будет еще стоять у нас в эти дни конференции, и не только у нас. Вопрос о богослужебном языке, как и вообще о языке Церкви1, — это очень серьезный, большой, комплексный вопрос. Нельзя все отдавать только ученым, но нельзя без ученых и обойтись. Нельзя все отдавать только практикам, но без них тоже нельзя обойтись. Богослужебный язык, как и вообще язык Церкви, — это то, что принадлежит Церкви, принадлежит соборному разуму и соборному смыслу в Церкви. И церковь должна иметь мужество исправлять свои исторические ошибки. Она должна сама заботиться об этом, потому что это, ну, скажем так, если угодно, — дело ее чести, не- зависимо от внешних обстоятельств, и дело миссии. Как правило, миссия еще не касается этих проблем.

Если у вас нет вопросов к предыдущим докладчикам, то я предоставлю слово Елене Аржаковской, дочери знаменитого о. Димитрия Клепинина, сотрудника матери Марии (Скобцовой), тоже погибшего в концлагере, как вы знаете, и Тамары Клепи- ниной, секретаря Бердяева.

6. Зак 4982

<< | >>
Источник: Материалы Международной богословской конференции. "Приход в Православной церкви" (Москва, октябрь 1994 г.). М.: Свято-Филаретовская московская высшая православно-христианская школа, 256 с.. 2000

Еще по теме ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ:

  1. Вопросы и ответы
  2. ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ
  3. Вопросы и ответы
  4. Вопросы и ответы
  5. Вопросы и ответы
  6. Вопросы и ответы
  7. ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ
  8. Вопросы и ответы
  9. Вопросы и ответы
  10. Вопросы и ответы
  11. Вопросы и ответы
  12. Вопросы и ответы
  13. ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ
  14. ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ
  15. Вопросы и ответы
  16. ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ
  17. Вопросы и ответы
  18. Вопросы и ответы