<<
>>

Александр Кырлежев (Москва) ОБ ОТКРЫТОСТИ ПРИХОДА

Тему моего выступления можно сформулировать по-разному: скажем, "Приход как открытая община" или "Об открытости прихода" — это не существенно. Но прежде мне хочется вернуться к тому, о чем говорил о.
Лев, в данном случае безотносительно к его конкретной практике, потому что мы все — разные люди, находящиеся в разных ситуациях. Мне представить себя в петрозаводской деревне в качестве священника просто немыслимо: я бы не знал, что там делать. Поэтому я считаю, что люди, которые там находятся, имеют уникальный опыт. Но проблема остается проблемой: город — вокруг комбината, есть большой Дом культуры, куда идут толпой на колдуна. Это очень серьезно. Я думаю, что "колдун" в данном случае — это не "кино и танцы". Это то же самое, что и церковь, только с противоположным знаком. Ведь дело не в том, какой колдун, а в том, почему люди идут к нему.

Нам известно классическое, святоотеческое понимание того, что любая страсть, какой бы безобразной она ни была, есть, по существу, стремление к тому свершению, исполнению, которое возможно только с Богом. Блудная страсть, которая обуревает бесконечно падшего человека, в глубине своей есть стремление к эросу божественному.

Мне кажется, фундаментальная проблема заключается в том, что церкви — не отдельным людям, а церкви в целом — нечего противопоставить этим колдунам, чтобы ответить на те же самые вопросы, которые люди задают колдуну, — вопросы об "энергии", о том, как жить, о новых ориентирах, о спасении от того, что болит, о способах достижения каких-то паранормальных состояний, которые помогают выжить, помимо водки. Думаю, что это очень серьезные вещи.

Для всех очевидно, что община (и приход как община) должна быть открыта, что это открытая система. Но остается вопрос о природе этой открытости. Что это за открытость общины, где все люди наконец поименованы и признаны членами Церк- ви, но тем самым отделены от всех других людей, которые членами Церкви не являются?

На этой конференции особенно много говорят о миссии, о катехизации.

Но опять-таки возникает вопрос: как понимать само миссионерское усилие и цель миссионерства, которое идет из этой общины, из церкви? Прежде всего очевидно, что у нас — если использовать западное разделение на внутреннюю и внешнюю миссию — внутренняя миссия (внутри страны) стала внешней миссией, потому что люди, живущие в обществе, — для церкви как бы иностранцы. Общество стало как бы землей, которую церковь потеряла и которая ею не освоена. И оказывается, что внутренняя миссия церкви — это как раз та самая катехизация и есть, т.е. разговор церкви со своими собственными членами.

Внешняя же миссия не может быть просто прозелитизмом, т.е. привлечением людей внутрь церкви. Потому что не ясно, куда их привлекают. Можно обращать людей, и они будут ходить в церковь, им понравится там находиться. Но если в церкви не будет внутренней открытости, если не будет открытости миру внутри самой общины, то вряд ли возможно исполнить подлинную задачу и миссию церкви. В чем же эта внутренняя миссия, продолжающаяся катехизация, должна состоять?

С одной стороны, это продолжающееся научение вероучению, т.е. более глубокое его понимание, а с другой стороны, это понимание христианского призвания в том мире, в котором мы живем. Поэтому само научение вероучению в данном случае должно быть пониманием того, что такое мир, в котором мы присутствуем. Для людей церковных современный, "внешний" мир — это прежде всего мир нецерковный. Если этот мир понять как пространство культуры в широком смысле, то это будет не христианская и не церковная культура. Но вместе с тем это культура, с одной стороны, постхристианская и, с другой, человеческая, т.е. культура, которая производится и воспринимается человеком.

Мы сейчас не можем христианизировать мир, т.е. опять сделать мир, который за порогом храма, христианским, каким он был раньше. Но проблема, я думаю, в том, что мир, культура и общество — это прежде всего мы сами, члены церковной общины, т.е. у самой общины внутри есть как бы другая лицевая сторона.

Члены общины — это люди, которые ходят по улицам вместе с не- церковными, неверующими, "развращенными" и т.д. людьми. Все мы, члены церкви, одновременно являемся носителями нецерковной культуры, которая господствует в этом мире. Потому что никакой параллельной культуры церковь создать не может, а если будет стараться создать, то в любом случае это будет не культура, а субкультура (в социологическом понимании), которая всегда не равна большой культуре всего общества, доминирующей культуре, и всегда имеет тенденцию быть контркультурой, т.е. противостоять большой культуре.

Поэтому я думаю, что идея воцерковления культуры, которая вдохновляла богословов русского рассеяния, в известном смысле устарела, во всяком случае в том виде, как она была сформулирована. Эта идея должна быть переосмыслена. Все-таки эти люди перед революцией и в эмиграции мыслили воцерковление культуры скорее пространственно, в том смысле, что мы должны создать некое иное пространство церковной культуры. Речь же, наверное, должна идти о том, чтобы внутри каждой личности, которая является членом одновременно и большого общества, и малого церковного сообщества, происходила христианизация той нецерковной культуры, которую эта личность в себе несет. Каждый человек - член Церкви является не только гражданином своей страны, но входит в массу различных культурных сообществ: профессиональное сообщество, локальное, этническое, возрастное и т.д. И в каждом сообществе он усваивает ка- кие-то элементы и стереотипы той культуры, которая уже давно не христианская. А затем человек приносит внутрь церковного прихода или общины вот эти, так сказать, не преображенные, не осмысленные части своего опыта, которые нуждаются в христианизации.

Церковь не является одной из таких субкультур. Когда она становится субкультурой и микросоциумом, она, мне кажется, превращается в нечто или имеет тенденцию превращаться в нечто, противоположное себе самой. Но суть миссии Церкви заключается именно в преодолении культурной детерминированности всех нас через то евхаристическое событие, которое и превращает группу индивидуумов, пришедших из разньїх общностей с разным опытом, в Тело Христово — в новое качество.

Эти люди в Церкви обретают иное измерение своей собственной жиз- ни — измерение Царства Божия, опыт Царства Божия. Но это Царство Божие не антикультурно, как и Бог не антикультурен.

Я думаю, мы должны осмыслять этот способ христианизации нехристианского в нас самих. И в этом смысле истолковывать известное изречение Тертуллиана, что душа человеческая — христианка по природе. Христианское и человеческое не находятся в противоречии. О христианском в человеке можно говорить тогда, когда человек превосходит свою природную данность. А с другой стороны, можно вспомнить слова, которые часто повторял о. Александр Шмеман: истины современного постхристианского мира — это "обезумевшие христианские истины". Это уже ситуация не Тертуллиана, когда имеется в виду христианство до его победы в мире, а это христианство, которое существует после своего поражения в мире.

Очень часто после того, как утверждают центральное место Евхаристии в церковной жизни, в жизни прихода, говорят о "литургии после литургии", т.е. о служении людей и общины за пределами храма, за пределами богослужебного пространства. Под этим служением чаще всего понимается каритативная деятельность — благотворительная, просветительская и т.д. Я думаю, что понятие "литургия после литургии" как продолжение литургии в других пространствах, в других сферах человеческой жизни включает в себя и служение в культурном пространстве вообще, которое на самом деле не существует вне нас, а существует в нас самих. Это касается мышления, искусства, общественной жизни, экономической жизни, социальной морали, политики (которую, к сожалению, не любят православные), т.е. всех измерений культурной жизни в широком смысле.

Недавно мне пришлось быть в Англии на православно-анг- ликанской конференции, тема которой была сформулирована так: "Может ли церковь быть моральным водителем в мире?" И для меня, как для человека, который имеет московский православный опыт, оказался неожиданным сам способ, каким англикане, миряне и священники, ставят моральные проблемы.

Есть общая тема, и они берут какой-то казус, какой-то случай из жизни общества. Это может быть преступление, какой-то скандальный конфликт, который обошел все газеты и на слуху у всех. Это событие само по себе ничего не имеет общего ни с церковью, ни с религиозностью. Но они чувствуют, что они должны по-христи- ански осмыслить, почему это произошло: почему большой дядя убил ребенка или почему произошел какой-то семейный скандал, который стал типологическим, привлек внимание многих людей. Они задаются вопросом: что они из своего христианского опыта, и литургического опыта, и благодатного опыта могут сказать по поводу этого события в человеческой жизни? Мне кажется, что такой подход у нас отсутствует, а он должен присутствовать, потому что только в том случае, если мы будем учиться это делать, мы сможем что-то сказать культуре, "внешним" людям. Иначе мы не сможем сказать ничего, кроме того, как себя вести в храме. Да, трудно научиться правильно креститься, подобающим образом вести себя в храме, участвовать в богослужении, но кроме этого практически будет нечего сказать.

Я думаю, что внутри прихода, если это живой приход, и внутри приходской общины, если это настоящая община, была бы желательна, особенно в городах, какая-то культурная жизнь — кроме литургии, кроме душепопечения, кроме катехизации, кроме внешней миссии, кроме каритативной деятельности. Не в том смысле, что мы будем собираться и петь под гитару, а дети, те, кто умеет, будут играть на скрипке, хотя это тоже необходимо, так же как и совместные паломничества, поездки и т.д. Но мы должны как-то обсуждать проблемы, происходящие вне церкви. Потому что мы все, выходя из церкви, приходим на работу, читаем газеты, размышляем, как нам относиться к Ельцину, что думать насчет инфляции и т.д. Это не значит, что у церкви есть или должны быть специальные ответы на все эти вопросы, но она должна пытаться осмыслить их и понять, что мы можем сказать себе и другим по этому поводу, исходя из нашего общего церковного опыта.

Иначе говоря, на основе богословской традиции и на основе духовного опыта должна осмысляться ситуация человека в обществе.

Если этого не будет происходить, тогда внешняя миссия, катехизация, привлечение новых членов будет просто вербовкой людей в какую-то закрытую секту, где эти люди будут становиться инвалидами, тем более что все мы уже, я думаю, — советские и постсоветские инвалиды. И эти вновь приходящие будут одну инвалидность менять на другую инвалидность, потому что неосмысленная часть социального и культурного опыта, который продол жается, поскольку мы не в монастыре живем, будет подавляться теперь уже "Богом", "благодатью", "христианством". Эта часть будет, если употребить психоаналитический термин, вытесняться в подсознание, и до конца жизни будет идти не борьба с Богом в библейском смысле, а борьба с собственными нерешенными проблемами, которые религиозность вытеснила из сознания.

Я думаю, что секта как тип религиозной общности тем и отличается от Церкви, что она не ставит перед собой вот таких максимальных задач — недостижимых, может быть, задач, но тех, которые и делают Церковь открытой. Весь мир должен быть еван- гелизирован, но "мир"— это значит мы сами, каждый из нас как носитель мира, потому что мир — и снаружи, и внутри. Мир должен быть евангелизирован во всех глубинах, во всех направлениях, во всех желаниях — не так, чтобы все превратить в "религиозное", но так, чтобы через опыт, а не через теорию или дидактику, открыть новую перспективу для тех же самых желаний, для той же страсти алкоголика или распутника, дать ей новое направление.

И еще два слова о том, что в нашей церкви существует более общая проблема богословского развития и вообще теоретического богословия. Недавно я прочел последнее интервью о. Александра Меня, и там есть одно очень характерное место, на которое, наверное, нужно обращать внимание. Отца Александра спрашивают: "Как Вы писали свои книги?" А он говорит, что не придавал большого значения научному богословию, потому что был прежде всего пастырем; главное для него — это учить, воспитывать людей, катехизировать; он должен был людей кормить хлебом: он хлеб пек, и у него не было возможности — и он не считал это важным — заниматься, так сказать, выпеканием пирожных, т.е. всяких теоретических богословий.

Я думаю, все это можно понять, зная служение о. Александра Меня. Но, с другой стороны, эта открыто выраженная позиция человека абсолютно неверна и страшно опасна для будущего. Каждый человек понимает, что без теоретической физики нет физики прикладной. Нельзя сказать: я делаю утюги и холодильники, но мне некогда думать о каких-то теориях, потому что они, якобы, не имеют никакого отношения к утюгам. То же самое и в Церкви: здесь нет "пирожных" и "хлеба". Богословие на самом высоком уровне, на самом отвлеченном теоретическом уровне, когда чело- век пытается в словах выразить свой максимальный христианский опыт — который у него есть, как это было у святых отцов, или чужой, который он видит, но пока не имеет, — такое богословие и богословие, которое преподается детям в Олонецкой епархии, — это, мне кажется, одно и то же. Это континуум. Если высшая планка у нас будет очень низкой, то тогда возникает большой вопрос: чему же учат самые лучшие катехизаторы? Могут ли они не только научить чему-то сегодня, но и ответить на те вопросы, которые поставит завтрашний день? Завтра даже эти мальчики, о которых рассказывал о. Лев, могут не прийти в церковь. Сейчас есть несколько мальчиков, которые пришли, хотя их родители — неверующие. А следующее поколение? Если эти мальчики не получат ничего более серьезного, чем начальная, примитивная катехизация, завтрашний день может снова эту церковь уничтожить.

О. Георгий Кочетков. Большое спасибо, Александр, за это выступление. Я рад, что Вы действительно с новых сторон осветили проблему открытости прихода и вообще открытости церкви. Ваш контекст оказался более широким и глубоким. Что такое сектантство, а что не сектантство, что такое церковь, а что такое секта — это очень серьезные вопросы. Мне кажется, это очень-очень важно для всех нас. Вчера у нас были некоторые возможности коснуться этого, и мне приходилось говорить, что как раз те, кто часто обвиняет в сектантстве других, сами оказываются сектантами по духу своему. И, увы, мы часто действительно находимся перед опасностью даже самые открытые и замечательные вещи, такие, как катехизация и проповедь, превратить в вербовку, как Вы сказали, в вербовку, которая в общем-то есть ка- кое-то сектантское или полусектантское действие. Очень трудно говорить так, как Вы предлагаете. Может быть, поэтому многие и не делают этого. Это максимально трудно. Это требует некоторой духовной зрелости, ее-то и не хватает.

Недавно мы собрали у нас на приходе, просто в рамках нашего братства, наших школ, однодневную конференцию по проблемам, связанным с астрологией, целительством, новыми религиозными движениями и сектами, и она показала, что множество таких проблем остается даже у людей, которые катехизированы, регулярно причащаются и т.д. и т.д. В рамках катехизации на многие вопросы они просто не могли получить ответов, никаких, или получили очень частные, частичные ответы. И вот такая встреча показала, насколько важно быть открытыми дальше. И это может быть при таких школах. Ну, нам, допустим, повезло: у нас есть высшая школа, при ней удобно делать многое, поднимать любые вопросы, на то она и высшая богословская школа. Мне труднее представить себе, как это можно сделать на приходах, где никаких школ нет. А сейчас в большинстве приходов даже и простых воскресных школ нет или есть только так, для отписки начальству, где часто говорят совершенно чудовищные вещи именно потому, что та самая планка, о которой Вы тоже прекрасно сказали, крайне занижена. Если священник ориентируется, скажем, на карловацкие издания, то можно заранее сказать, что это будет сектантское сознание, хотя не каждый карловчанин — сектант по духу. Я Вам очень благодарен за Ваше выступление.

М. Шил кип а. Я хочу сказать о подходе еще с одной стороны к проблеме открытости прихода. До сих пор мы в основном обсуждали проблемы прихода с точки зрения духовенства. Мне хотелось бы подойти к этому с точки зрения обыкновенного прихожанина-неофита. Я прихожанка храма Успения в Печатниках, воцерковилась немного меньше года назад, и мне кажется, что одна из проблем для неофита связана с обострившимся у него ощущением противоречия между жизнью в Церкви и жизнью в современном мире. Церковь призывает к духовной жизни, и человек ориентируется на духовную жизнь, на молитву, на труд. С другой стороны, человек живет и реализует себя не только в духовной жизни, но и в мире светском, где жизнь течет по совершенно другим законам. И вот здесь для человека возникают проблемы, и он не всегда знает, как же быть. Чтобы нести христианское мировоззрение в этот мир, нужно иметь прочный внутренний стержень. Но до этого нужно еще дожить. Мне кажется, что общинная жизнь, жизнь в приходе должна быть построена и таким образом, чтобы человеку, недавно воцерковленному, в этом помогали люди, уже в какой-то степени духовно выросшие. Ведь в первое время бывает очень трудно: возникают проблемы, которые могут человека просто сломать. И вот приход, община могли бы каким-то образом это снять. Именно община, как мне кажется, должна как бы концентрировать в себе и духовную, и мирскую жизнь так, чтобы это противоречие стиралось. И чем более развитой будет общинная жизнь, тем легче человеку будет укрепиться в Церкви и решать проблемы в мире сем. Этот вопрос мне кажется очень важным, и он тоже связан с открытостью прихода и общины.

Н. Бабасян. Я журналист. Отец Георгий, вот Вы сейчас в качестве иллюстрации для одной проблемы сказали о конференции, которую вы проводили, о круглом столе, так сказать, в рамках вашей Школы. Но на самом деле она иллюстрирует совсем другую проблему. Это к вопросу об открытости прихода. Вы сделали эту конференцию в принципе закрытой. С одной стороны, я понимаю ваши, так сказать, намерения, ну, не вызывать дополнительный огонь на себя. С другой стороны, именно это вы и получили за счет того, что не позвали людей внешних, потому что сразу же поползли слухи, что вот, мол, они, эти неообновленцы, теперь и с колдунами... Но ведь это же проблемы решаемые. Надо было не закрываться рамками одной школы, а позвать массу народу. И эта проблема была бы решена. Правильно? (.Реплика из зала\ Кто хотел, тот пришел.) Нет, извините, я, например, не была информирована {смех в зале). Я не знаю, может быть, это был круглый стол только для избранных, но, думаю, надо было бы все- таки и светских людей позвать.

О. Георгий Кочетков. Да-да-да.

А. КырлеэФсев. Я только одно слово скажу в качестве реплики на выступление из зала. В этом выступлении говорилось как раз о том, что я пытался выразить. Первая посылка очень характерна: есть духовная жизнь, которая как таковая — другая по сравнению со светской жизнью. И проблема заключается в том, чтобы примирить духовную жизнь, которую человек начинает в Церкви, со светской жизнью, которую он вел и вынужден вести дальше. Это, мне кажется, есть разновидность манихейства. Проблема не в такого рода "примирении", а в непонимании, или ложном понимании, или одностороннем понимании того, что такое духовная жизнь. Жить духовной жизнью — это значит жить в этом мире, но иначе, т.е. не так, как мир живет.

О. Георгий Кочетков. Спасибо. Действительно, очень важно то, о чем сказал сейчас Александр. Если вы помните, была возможность говорить об этом более специально не только в начале

XX в., но и в наше время. Я хочу здесь напомнить и о своем докладе "О преодолении разрыва между светским и духовным", который мне приходилось несколько раз читать, и он должен скоро выйти из печати7. Преодолеть разрыв между светским и церковным — это действительно не просто. Вот есть духовное и, к сожалению, светское. А вот должно быть некое единство жизни, полнота жизни в Церкви. Жизнь должна быть воцерковлена, и это глубокий внутренний процесс. В этом я совершенно поддерживаю все то, что сказал сейчас Александр. Но я хотел бы в нескольких словах ответить и Наталье Бабасян. Дело в том, что я в принципе совершенно согласен с Вами. Но это нисколько не было сознательным актом. Это скорее, скажем так, просто плод нашей организационной безалаберности, к сожалению. Мы, конечно, думали, вынуждены были думать о том, чтобы на конференцию не пришли, так сказать, оголтелые люди с нагайками и не начали бы бить кого-либо из нас и всех остальных заодно. Мы просто хотели выработать сам менталитет нормального церковного разговора на эти темы — без ярлыков, без априорных суждений, с желанием разбираться изнутри. Я думаю, что это была первая положительная попытка, и коль скоро ей будет суждено иметь продолжение, то мы, конечно, с большой радостью пригласим и Вас, и других представителей прессы.

А сейчас я очень рад предоставить слово о. Александру из Ульяновской епархии. Из этой епархии у нас не так часто бывают гости, и поэтому мне это особенно приятно. Мы слышали двух замечательных докладчиков с Севера, а теперь — вот из другой части России, тоже отнюдь не самой благополучной.

<< | >>
Источник: Материалы Международной богословской конференции. "Приход в Православной церкви" (Москва, октябрь 1994 г.). М.: Свято-Филаретовская московская высшая православно-христианская школа, 256 с.. 2000

Еще по теме Александр Кырлежев (Москва) ОБ ОТКРЫТОСТИ ПРИХОДА:

  1. Александр Копировский (Москва) ПРИХОД В РОССИИ В XII-XX вв. (по работам А.А. Папкова)
  2. Андрей Черняк (Москва) МИРЯНЕ В ПРИХОДЕ
  3. Свящ. Владимир Лапшин (Москва) О НЕКОТОРЫХ АСПЕКТАХ БОГОСЛУЖЕБНОЙ ЖИЗНИ ПРИХОДА
  4. Свящ. Георгий Кочетков (Москва) ОПЫТ МИССИОНЕРСКО-ОБЩИННОГО ПРИХОДА
  5. Свящ. Георгий Чистяков (Москва) СЛОВО БОЖИЕ И МОЛИТВОСЛОВ В ЖИЗНИ ПРИХОДА
  6. Иг. Иннокентий (Павлов) (Москва) ВОССОЗДАНИЕ ПРИХОДА КАК ОСНОВА НОРМАЛИЗАЦИИ ЦЕРКОВНОЙ ЖИЗНИ В РОССИИ
  7. Протопр. Виталий Боровой (Москва) ВОЗРОЖДЕНИЕ ПРИХОДА В ПОНИМАНИИ СВЯЩЕННОНАЧАЛИЯ РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ НАКАНУНЕ РЕВОЛЮЦИИ И В СОВРЕМЕННЫХ УСЛОВИЯХ
  8. Материалы Международной богословской конференции. "Приход в Православной церкви" (Москва, октябрь 1994 г.). М.: Свято-Филаретовская московская высшая православно-христианская школа, 256 с., 2000
  9. № 110 Из дневника посланника СССР в Ливане Д.С. Солода. Запись беседы с патриархом Антиохийским Александром о созыве в Москве совещания глав православных церквей1
  10. Александр Мень. Дионис, Логос, Судьба. Греческая религия и философия от эпохи колонизации до Александра, 1992
  11. 6. Современное состояние Православной Церкви в Америке; статистические данные: епархии, приходы, паства, монастыри; Духовные школы, печать; организация Церкви: высшая административная и законодательная власть; Митрополит; исполнительный орган; епархиальное управление; церковные округа; приходы; отношение к экуменическому движению
  12. Александр Дворкин. ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ ВСЕЛЕНСКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ. Курс лекций / ИЗДАТЕЛЬСТВО БРАТСТВА ВО ИМЯ СВ. КНЯЗЯ АЛЕКСАНДРА НЕВСКОГО НИЖНИЙ НОВГОРОД, 2003
  13. ПОРЯДОК действий государственного учреждения города Москвы "Городская служба перемещения транспортных средств" (государственное учреждение ТСПТС") и ГУВД г. Москвы при помещении задержанного транспортного средства на специализированную стоянку, его хранении и выдаче (в ред. постановления Правительства Москвы от30.05.2006 № 347-ПП)
  14. 1. РЕВОЛЮЦИЯ АЛЕКСАНДРА ВЕЛИКОГО 1.1. Духовные последствия революции Александра Македонского и переход от классической эпохи к эллинистической
  15. Вы, действительно, хорошо известны в Ленинграде. Почему Ленинград, а не Москва? Или и Москва тоже?
  16. Классификация приходов
  17. 3.3- Экономика прихода
  18. НЕ ПРИВЛЕКАЕТ, А САМО ПРИХОДИТ
  19. Доходы прихода