<<
>>

4. Время и место

Этот раскол — не только пример вторжения в историческое сознание сил, которые оно не может ни осмыслить, ни выразить, но и наилучшее место для наблюдения за ними. Можно привести и другие группировки и линии преемственности, чем те, что пошли от Гоголя и Белинского, но не одна из них не обладала столь теоретически разработанным мировоззрением относительно и России, и Бога.
Ярость конфликта подняла оба противоположных решения одной и той же проблемы на такой уровень ясности и очищенности, который нечасто встречается. Нам хотелось бы сопоставить один эпизод русской культуры со стоящими за ним символами. Однако он уходит корнями в глубокую древность. Христос и Царь вошли в литературу XIX века, обогащенные многими столетиями жизни в истории. Гоголь, как и Достоевский, пристально вглядывались в тот период расцвета русского христианства, который имел место перед Расколом (1645 г.). Верховная власть воплощалась последовательно сначала великими князьями, потом московскими царями и петербургскими императорами, их наследниками в разной степени стали Николай I и Александр III. Иными словами, хотя настоящее исследование сосредоточено на XIX веке, нам придется постоянно выходить за его рамки: ни Бог, ни Государь не замыкаются в одном столетии. То, что эти образы могут открыть нам в природе кризиса, поставившего их в XIX веке под сомнение, следует искать за пределами этого кризиса. Но оглянуться назад не значит переписывать заново историю русской культуры от истоков, а лишь упорядочить ее в свете этого кризиса и с целью лучшего его понимания. В сущности, мы будем придерживаться более или менее хронологического порядка: христианизация Руси после Крещения, потом царская власть во времена ее наивысшего расцвета и, наконец, кризис XIX века. В книге порой встречаются ссылки на факты послереволюционной истории России, которые представляются продолжением той же линии, что и события дореволюционного времени.
Это неизбежно, поскольку сходство прямо-таки бросается в глаза. Из этого не в коем случае не стоит заключать, что на этой линии нет разрывов. Зеркало может отражать предметы, однако они не окажутся из-за этого по другую сторону зеркала. В какой мере послереволюционный мир продолжает, отражает, отрицает, сохраняет прошлое? Эта проблема, весьма существенная сама по себе, не будет здесь обсуждаться, даже если она часто будет всплывать. Считать Сталина, как, на наш взгляд, призывал С. М. Эйзенштейн, своего рода приемником русских Царей, было бы безумием, поскольку Сталин стал возможен при двух условиях: царский порядок, олицетворенный Иваном IV, был именно таким, каким он представлен; этот порядок был упразднен революцией. За исключением того, что касается Нового Человека, в этой книге ничего не говорится о природе режима, основанного Революцией. I. Мы исходим из русских событий и мы хотим открыть в них символику, поле которой выходит за рамки России, поскольку вся Европа — христианская и долгое время была монархической. Исследуя чувственное содержание символов, не рискуем ли мы потерять Россию из виду? Что может считаться несомненным своеобразием культуры для психологии, общей для большей части человечества? Что в этой истории русского, а что человеческого? Можно ответить на это, что в этой книге в избытке встречаются описания чисто русских событий, своеобразней не иридумать. Но почему же любой ценой надо подчеркивать исключительность России в Европе? Более продуктивно считать ее частным случаем, ясным и доступным для понимания. Например, символ Матери-Земли. Достаточно заглянуть в сочинения по истории религии, чтобы удостовериться в его распространенности.32 Но встречается ли на Западе соединение Матери-Земли с Богородицей? Оно угадывается (наши черные девы), но оно не было воспринято и усвоено в нашей культуре так, как в России, вплоть до его возникновения в современных романах. Русской здесь является обработка мифа, а не его тема. Но местное преломление широко распространенного мифа проливает свет на собственную его природу и косвенно, на те культуры, в которых он никогда не получал распространения.
Мы, по возможности, будем рассматривать Европу сквозь призму одного из вариантов ее развития. Мы остановились на русском варианте, поскольку он выразительнее, полностью открытый, в определенном смысле простодушнее. Русское общество было в Европе одним из самых простых.* Вплоть до XIX века это общество состояло из двух достаточно монолитных классов, скрепленных достаточно примитивным государством. Это общество понятнее, чем французское, английское или итальянское. Русская культура — это культура края света, конечно европейская, но периферийная. Кучка писателей-гигантов, которые ее поддерживали, могут быть прочитаны без избытка ссылок на культурную историю центра цивилизации. Их комментировать гораздо проще, чем Данте, Паскаля, Гете. Романы Стендаля сотканы из намеков на оперу, куртуазный роман, живопись болонской школы, а чтобы войти в мир романа Достоевского, достаточно быть христианином. Кроме того в России время текло в ином ритме, чем в Европе. Его бег был и более медленным, и более быстрым. За короткое время своей жизни Достоевский был свидетелем событий, которые во Франции растянулись от Декарта до Парижской Коммуны 1871 года. Он мог охватить взглядом оба полюса революционного предприятия, взорвавшегося в древнем христианском теле России. Это как если бы Паскаль смог судить Руссо и Бланки.33 При таком резком сжатии времени на поверхность всплывают первобытные мифы, до той поры дремавшие под наслоениями истории. Но вместе с тем бег времени и медлительнее, ведь ареопаг символов закрепился в России в форме трагедии, а трагедия исключает развитие. То, что на Западе было разрешено, изгнано из сознания и забыто, в России оказалось сохраненным на неопределенное время и оставалось по-прежнему актуальным и жгучим. В известном смысле в России история топталась на месте, одни и те же несчастья, беды и радости повторялись, что и позволяет сближать и сопоставлять столетия. Простое общество? Я предвижу возражения: не бывает ничего простого, особенно общества. Самое элементарное — бесконечно сложно. Я лишь хочу сказать, что русское общество обладало менее сложной структурой, нежели западное, разделение его было менее дробным. Его развитие не переживало таких изгибов и извилин, какими были куртуазная любовь, Клюни и Сито, св. Франциск Ассизский, Реформация и Контрреформация, Возрождение, и т. д. Ее история более прямолинейная, в ней меньше перекрестков, обогащающих культурные памятники Запада. По моему мнению, один из секретов мирового успеха русской литературы состоит в ее относительной независимости от культурного контекста, знание которого столь необходимо для понимания гениев западноевропейской культуры.
<< | >>
Источник: Безансон А.. Убиенный царевич: Русская культура и национальное сознание: закон и его нарушение. 1999

Еще по теме 4. Время и место:

  1. Время и место зарождения ислама
  2. Рабочее место
  3. ОПРЕДЕЛИТЬ МЕСТО РЫНКА
  4. МЕСТО ЕВРОПЫ
  5. Смотрят место
  6. Место причинности
  7. Место вербовки
  8. Рабочее место гравера
  9. V МЕСТО РАСПОЛОЖЕНИЯ СЕРДЦА
  10. Место вечного спасения.
  11. § 3. Место памяти в обучении
  12. ОСОБОЕ МЕСТО ЯЗЫКА