<<
>>

2. Сторона Белинского

Существовала и нехристианская версия эсхатологии славянофилов. Герцен, уподобляя Европу буржуазии, а Россию — Революции, и основываясь на той же сказочной выдумке (на сельской общине), через которую Хомяков обещал человечеству спасение, включал Россию в гегелевскую партитуру мировой истории, но по-иному понятой.
У него был даже атеистический эквивалент фразы Гоголя: «Стоит только русскому полюбить Россию, он полюбит все, что в ней есть». Бакунин и Белинский в течение нескольких лет искали оправдания русской действительности. Они нашли его в формуле Гегеля: все сущее разумно16. Николай I существует, значит это разумно, а значит и хорошо. Эта не выдерживающая критики точка зрения была отброшена через несколько лет, когда появилась книга Гоголя. Драматическая реакция на нее Белинского легла в основу другой традиции национального сознания. Она получила форму открытого письма от 3 июля 1848 года, распространявшегося неофициально и сильно нашумевшего17. Основным пунктом его было отречение от идеи национальной сущности, от всех поисков глубинного смысла России. Белинский изначально отказывается от гегелевской точки зрения. Он обращается к эпохе Просвещения, к Болтэну, кото рый в XVIII веке показал, что человечество проходит через аналогичные стадии, и что Россия лежит в векторе европейской истории18. Романтической исторической Карме, утверждающей освобождение через последовательное воплощение Идеи в цепочке национальных природных существ, Белинский противопоставил схему постоянного прогресса, через постепенное объединение разрозненного человечества в мировую цивилизацию. Это не означает, что России достаточно стать европейской страной. Западники испытывали не меньшее отвращение к буржуазной Европе, чем славянофилы. Идеал цивилизации — впереди, как у Европы, так и у России, но это один и тот же общий идеал. Национальная задача заключается в использовании или в преодолении, в зависимости от ситуации, оригинальных особенностей, которыми наделила Россию ее необычная история.
Речь не идет ни о углублении сущности России, ни о отождествлении себя с ней, но, в конечном счете, о ее разрушении. «...Россия видит свое спасение не в мистицизме, не в аскетизме, не в пиэтизме, а в успехах цивилизации, просвещения, гуманности. Ей нужны не проповеди (довольно она слышала их!), не молитвы (довольно она твердила их), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи и соре, права и законы, сообразные не с учением церкви, а с здравым смыслом и справедливостью, и строгое по возможности их исполнение».19 Белинский ожесточенно нападает на самую суть гоголевских представлений: об униженном Христе, и, как следствие, о Царе как об «образе Божьем». Он противопоставлял ему авторитетного Бога энциклопедистов, Христа-Республиканца французских радикалов. «Христа-то зачем вы примешали тут? Что вы нашли между ним и какою-нибудь, а тем более православною церковью? Он первый возвестил людям идеи свободы, равенства и братства и мученичеством запечатлел, утвердил истину своего учения... И вот почему какой-нибудь Вольтер, орудием насмешки погасивший в Европе костры фанатизма и невежества, конечно, более сын Христа, плоть от плоти его и кость от костей его, нежели все ваши попы, архиереи, митрополиты, патриархи!».20 Белинский отрицал тесную связь русского народа с Христом, эти брачные узы, сделавшие Россию землей спасения. В русском народе еще много суеверия, «но нет и следа религиозности». Он презирает попов, он «произносит имя божие, почесывая себя кое-где», «он говорит об образе: годится молиться, а не годится — горшки покрывать». Белинский решался утверждать, что «это по натуре своей глубоко атеистический народ». Мистическая экзальтация чужда ему, «у него слишком много для этого здравого смысла, ясности и положительности в уме». А Гоголь — он сумасшедший. Традиция, идущая от Белинского, презрительно отвергла любые ссылки на христианство. Истинное положение России взывает не к самоуничижительной снисходительности, не к мистической экзальтации, а к революционной деятельности.
Отрицание русскости повторили Добролюбов, Чернышевский, Ленин. Постоянную смену бездеятельности буйством, общее место в гоголевской традиции, было отнесено на счет угнетения и рассматривалось как условие, благоприятное для Революции; так что поиски глубокого смысла продолжились, но уже с иной целью. Представляется ли русский народ самым религиозным? Он в глубине самый атеистичный. Русский мужик по природе положительный и практический, даже если развращающее воспитание сделало его похожим на нечто противоположное. Взять, например, статью Добролюбова «Черты для характеристики русского простонародья». Русский народ «ни нуль, ни гений», он лишь нуждается в образовании и свободе. Слабость и лень, в которых его упрекают, — это побочные продукты рабства. К тому же, поскольку на каждом шагу встречаются кровавые сцены, убийства, поджоги, следует заключить, что вопреки всему существующая в этом народе сила, не находя правильного выхода, вынуждена проявлять себя столь буйным образом. Ориентировка в лучшую или в худшую сторону зависит условий жизни народа, а не от его принадлежности к какой-то особой расе, способной либо на апатию, либо на буйство21. Следующий шаг был сделан Чернышевским. Нет никакого способа определить национальный характер, а классовая принадлежность важнее принадлежности национальной, поскольку португальский помещик своими нравами и идеями гораздо ближе к помещику шведскому, нежели к крестьянину из собственного народа, а португальский крестьянин с этой точки зрения более походит на шотландского или норвежского, нежели на богатого коммерсанта из Лиссабона22. Наконец, Ленин само содержание национальной истории (не говоря уже о русском духе) готов стереть ради истории без границ. В 1913 году он отверг само существование понятия национальной культуры как буржуазного обмана, распространяемого Черной сотней и поповщиной. Национальная культура — это культура помещиков, духовенства и буржуазии. Культура масс будет интернациональной. Подлинный предмет «национальной гордости великороссов» — это их вклад в мировое революционное движение.23 Огромный диапазон между этими двумя представлениями о России соответствует, на первый взгляд, двум противоположным позициям по отношению к ней: речь идет о попытке ее истолковать или изменить.
Гоголь и его сторонники открывают специфику русской истории, разбирают ее в свете христианства и прочитывают обещания мирового спасения. Белинский и его последователи начинают с отрицания этого толкования, придают ему иное значение, сквозь призму другой идеологии. Они ждут спасения не от сотрудничества с Провидением или с темными силами нации, но от изменения собственной участи перерожденным человеком. Новый человек, ответственный, здравомыслящий, хозяин себе и вещам, полный сил — это Новый человек «шестидесятых годов» и профессиональный революционер, его наследник. С одной стороны, — священная история, которая, будучи правильно понятой, сама по себе диктует, каково должно быть поведение человека. С другой стороны, — история светская, предмет изучения и объект приложения человеческих сил, способных изменить ее по собственному замыслу/
<< | >>
Источник: Безансон А.. Убиенный царевич: Русская культура и национальное сознание: закон и его нарушение. 1999

Еще по теме 2. Сторона Белинского:

  1. 5.4. В. Г. Белинский и  А. И. Герцен
  2. Виссарион Григорьевич БЕЛИНСКИЙ (1811-1848)
  3. В. Белинский ОБЩИЕ ЧЕРТЫ ГРЕЧЕСКОГО ИСКУССТВА
  4. Обязанности сторон
  5. НА СТОРОНЕ ЕВРОПЫ
  6. По ту сторону мглы
  7. ПО ТУ СТОРОНУ НИГИЛИЗМА
  8. 1. Сторона Гоголя
  9. IX. ОБ ОБРЯДОВОЙ СТОРОНЕ ПРАВОСЛАВИЯ
  10. Ч а с т ь     т р е т ь я Процессуальная сторона понимания
  11. Права и обязанности сторон.
  12. 1. Стороны авторского договора