<<
>>

Л.В. Панова: «САМЫЕ ИНТЕРЕСНЫЕ мысли БЫЛИ УПАКОВАНЫ В МНОГОСЛОЙНУЮ оБЕрТКу ПАРТИЙНЫХ ДОКУМЕНТОВ»14

Люда, ты ленинградка? Пожалуйста, расскажи о твоей родительской семье, как далеко ты способна проследить историю твоей семьи?

Я родилась в Ленинграде в 1938 г., но мои родители приехали в Ленинград в 1930 г.

из Белоруссии, оба были из крестьянских семей. Папа (1904 г.) из семьи середняков, т.е. батраков у них не было, но было крепкое хозяйство: три лошади, пахотная земля, кусочек луга и даже леса, строились ведь сами, и мой отец, еще подростком (16 лет) участвовал в строительстве дома, который стоит до сих пор. Последний раз я там была лет 20 назад. Жили они в деревне, в 100 км от Минска. Мой дед (1864 г.) жил там уже во втором колене, а поселился в этих местах прадед. Конечно, трудно сказать, что это абсолютно верно, но судя по давним рассказам

родни, попал он туда из запорожских казаков, после какой-то заварухи... более глубоких корней не знаю.

Мой дед окончил церковно-приходскую школу и был грамотным, а бабушка не умела ни читать, ни писать, родила 11 детей, из которых выжили пятеро. По характеру, энергии мой отец был очень схож только со старшей сестрой. Интересно, как она выходила замуж. Сосватали ее, когда ей было 18 лет, а поженились они только через четыре года, потому что ее жених уехал в Америку, да, да, лесорубом, и там заработал деньги, чтобы купить землю. Купили хутор в Западной Белоруссии, и почти сразу границу закрыли, и они попали в состав Польши. Работали на себя и жили, видимо, неплохо, во всяком случае, когда она смогла приехать к своим в 1939 г., то лила горькие слезы - такая была бедность.

Конечно, семью моего отца раскулачили, забрали и лошадей, и весь скот, и мой дед, как рассказывали, первый раз в жизни плакал, когда забирали его любимую лошадь - Горбу- лю. Видишь, каких подробностей я тебе насказала. Ну ладно, вернусь к отцу. Рядом с их деревней было местечко Грозово, там была семилетняя школа, вот и все его образование.

Прожил он в своей деревне до того, как забрали в армию в 1922 г. Служил в Витебске и уже в армии учился на каких-то командирских курсах, предлагали остаться служить, дослужился до старшего лейтенанта, но тут познакомился с моей мамой, и решили все иначе. Судя по всему, именно мама хотела в большой город, и они уехали в 1930 г. в Ленинград, у мамы к тому времени здесь уже была старшая сестра.

Про маму знаю совсем мало, жила в деревеньке под Витебском, осталась в восемь лет без матери, а в 16 лет выдали замуж, судя по фотографиям, была очень красива. Но что-то там не заладилось, в общем, когда она познакомилась с моим отцом, то жила одна и была работницей на швейной фабрике.

В Ленинграде отец пошел на Кировский завод устраиваться учеником слесаря, но был уже, конечно, в партии с армейских времен, и его быстренько через райком отправили организовывать торговый кооператив в Тихвинский район. В общем, за семь лет дослужился до зам. управляющего ленинградской конторы по сбыту молочной продукции, как она точно называлась, я не помню. Вот такая тебе вертикальная мобильность, деревенский парень попал в начальство с довольно большим штатом сотрудников, персональным автомобилем и т.д. 1937 год их организацию как-то обошел, никого не трогали, а в 1941 - война, служил командиром батальона МПВО в Ленинграде, на фронт не отправили, вот и остался жив.

И ты в годы войны была в Ленинграде?

Я была в Ленинграде до конца ноября 1941 г., потом меня с няней как-то переправили к ней в деревню в Вологодскую область, а вернулись мы все из эвакуации в мае 1944 г.

Когда смотришь в прошлое из сегодняшнего дня, многого не понимаешь, почему так происходило. Я говорю про эвакуацию детей. Меня отправили с няней в 1941 г. к ней в деревню в Вологодскую обл., а сестру, которой было 10 лет, со школой на Валдайскую возвышенность, куда немцы пришли еще в июле. В общем, отец сумел пробраться туда как-то на последних поездах и забрал ее еще до прихода немцев. А я так и прожила в этой деревне до августа 1942 г., когда мама с сестрой эвакуировались уже летом, и мы все вместе поселились в селе Никольском на реке Шексне.

Может быть, этот год жизни без своих и заставил меня понимать, что надо карабкаться изо всех сил самой, чтобы быть не хуже всех, потому что городскому, и видимо довольно избалованному ребенку приходилось там не просто.

В мае 1944 г. отец приехал за нами и забрал в Ленинград, нам повезло, дом не разбомбили, жили мы в коммуналке, но у нас были две большие комнаты и прекрасные соседи. В общем, казалось, что все будет замечательно, мама занималась нашим воспитанием: музыка, танцы и все такое. Но в 1949 г. она умерла в возрасте 46 лет, так что основным мотивом моей дальнейшей учебы был не столько интерес к чему-то конкретному, сколько необходимость сделать то, о чем она нам постоянно говорила в последний год своей жизни: получить образование.

Никакими способностями я не отличалась, но училась хорошо, особенный интерес был к физике и химии, читала много и по счастью классику, это уже от мамы, которая, несмотря на отсутствие какого-либо образования, постоянно читала, особенно Достоевского, и собрала неплохую библиотеку русской классики. Однако казалось, что чтение это для удовольствия, а работать нужно там, «где принесешь больше пользы»; чувствуешь мой пионерско-комсомольский дух? Да, я была правоверной пионеркой и комсомолкой, считала, что это все чрезвычайно важно, и даже в студенческие годы на целину ездила не потому, что было интересно, а потому, что так надо. На целину ездила со студенческим отрядом после второго курса, стало быть, в 1957 г., были мы, кажется в Кустанайской области, проку с нас почти не было, но впечатлений очень много, и от природы - степь, и от новых людей. Если ты когда-нибудь ездил со студенческими отрядами, то знаешь эту жизнь.

Учиться я хотела только в техническом вузе, и хотела поступить на какое-нибудь техническое отделение «Корабелки».

...в самом начале 60-х я тоже был на целине, тоже в Кустанай- ской области, а уже если говорить о Ленинградской области, то - во многих местах... Может быть в Кораблестроительный институт кто-либо из твоих друзей поступал или ты жила близко? Почему вдруг такой выбор?

С «Корабелкой» было все очень просто, моя сестра ее закончила, тоже по недоразумению.

Поступала на юридический факультет университета, но не прошла по конкурсу, а в «Ко- рабелку» ее взяли по протекции приятеля отца, чтобы год не пропал, вот так и вышло. А поскольку я хотела только в технический ВУЗ, то и отправилась туда же.

Но меня по счастью не взяли на технические факультеты из- за плохого зрения, и оказалась я на экономическом факультете этого института.

Вот здесь мне и помогли мальчики-технари расширить круг интересов. Не знаю, почему они пошли учиться в корабелку, но они интересовались многим, и живописью, особенно современной (для тех лет), и музыкой и джазом, и классикой. Очень часто мы ходили в Университет на всякие публичные мероприятия, помню, что слушали А.Д. Александрова, почему-то это было на матмехе, на 10-ой линии, и на филфаке лекции о современной поэзии, и выступления А. Вознесенского и т.д. ЛЭТИ тогда приютил джазовых музыкантов, конечно, мы были в восторге, ну в общем много всякого было.

Ты говоришь об открытых лекциях, поэзии, джазе... ты относишь себя к шестидесятникам? Что сегодня следует вкладывать в это понятие?

Это довольно трудный вопрос. Судя по тому, как сейчас пытаются обрисовать шестидесятников, к ним относят и диссидентов, открыто выступавших против режима, и талантливых людей, которые работали внутри этой системы, как бы, и не критикуя ее впрямую, но создавая такие произведения, в которых ее пороки и просто смешные стороны были очевидны. Стремились ли они к обличениям, скорее как я думаю, их художественный взгляд был мало зашорен теми агитками, которыми пытались заполнить жизнь не только авторы партийной пропаганды, но, и менее талантливые, и менее внутренне самостоятельные писатели, режиссеры, художники. Может быть, 60-е годы дали возможность первым быть более свободными в своем мироощущении, во всяком случае, в 70-е годы тюрьма, лагерь уже грозили немногим, хотя было и это, было и лишение гражданства, но все это уже работало против приличного имиджа власти, и людей участвовавших в этих деяниях.

Ну, невозможно же, например, слушать без стыда тексты судебных заседаний по высылке И. Бродского, и не только потому, что его изгнали из страны, думаю, ему как поэту это только пошло на пользу, несмотря на потерю языковой среды. Стыдно от того, как это делалось, что там говорилось, все это свидетельствовало об отсутствии элементарного понимания разнообразия жизни и хоть какой-нибудь культуры. Наверное, можно сказать, что шестидесятники были первым поколением, выросшим уже внутри советской системы, которое пыталось видеть жизнь и показывать ее нам не как плоскость, по которой идут строители социализма, коммунизма, или как черное и белое, а в ее многообразии, где есть все, как и в каждом человеке - плохое, хорошее, высокое, смешное, грешное, праведное, ну не знаю еще, как продолжить этот ряд, но думаю, он почти бесконечен. Было ли у всех шестидесятников схожее мировоззрение, может быть, и нет, но отчетливо видно стремление к честности, более глубокому пониманию, что такое жизнь человека в любой социальной оболочке. Мне кажется, что скорее следует говорить об атмосфере 60-х, в которой было больше свободы, больше надежд, желания наполненной и открытой жизни. Думаю, что к шестидесятникам скорее можно относить тех, кто создавал эту атмосферу, а просто воспринявших ее с радостью, вряд ли. Этим людям, в том числе и мне, просто повезло, что их молодость пришлась на это время, и их внутренний мир формировался в надеждах, а может быть, и иллюзиях 60-х.

Не помнишь ли ты представление «Весна в ЛЭТИ»? Это было заметным социо-культурным событием...

Да, я это прекрасно помню, мы на него ходили, и удивлялись, что, наконец, с нами говорят тем языком, который нам понятен и близок. Этот спектакль про современность, про нас студентов, казался живым, потому что рассказывал о нашей жизни, так как мы бы сами рассказали, если бы хватило таланта. Я не знаю, как он создавался, но такое впечатление, что это был один из лучших студенческих капустников, во всяком случае, на своих институтских вечерах в корабелке мы старались делать что-то похожее, в меру своих возможностей.

Думаю, что этот спектакль стал, как ты говоришь заметным социо-культурным событием потому, что он больше соответствовал нашим представлениям о том, что в студенческой жизни важно и интересно. Во всяком случае, в моем сознании был слишком сильный разрыв между тем, что мне казалось нужным, полезным, интересным, и «официальными объяснениями», которыми нам забивали голову, все время было ощущение фальши. Здесь же, как я вспоминаю сейчас, не было никакой тяжеловесности, вранья, вымученной идеологии, которой было так напичкано все вокруг.

...будет возможность, расскажи Б.М. Фирсову [1] о твоих впечатлениях от «Весны в ЛЭТИ», он ведь был одним из главных организаторов того грандиозного по тем временам представления...

Да, продолжим о твоем обучении...

В профессиональном плане я практически не получила никакого образования, ни о какой социологии слыхом не слыхивала. Это - точно сформулированный результат моего обучения. Нас учили всему понемногу, и сопромату, и начертательной геометрии, и я даже не помню, как назывались предметы, связанные с судостроением, что-то типа сборки корабельных конструкций. Собственно экономические дисциплины - это политэкономия, экономика судостроения, статистика. Единственное, что было интересно, это как ни странно, статистика, казалось, что с помощью ее методов можно что-то увидеть и понять в первоначально кажущейся хаотичной информации. Вот с таким совершенно разрозненным запасом знаний я и начала работать, но быстро выяснилось, что и они не нужны там, где я оказалась. Я уже говорила, что начала работать, как и положено было после завершения нашего факультета, на заводе в Риге в отделе труда и заработной платы, это была осень 1960 г. Поскольку я училась хорошо, то могла выбрать место по распределению, и мне хотелось что-то еще увидеть, кроме своего города. Ну в общем, попала я в ужасную обстановку, работу, которую надо было выполнять, я успевала сделать буквально за полчаса, а потом надо было изображать, что ты чем-то занят, читать книги было нельзя, и я писала письма всем, кому только можно было написать - изображала занятость, и так восемь часов. В общем, мне стало ясно, что «так жить нельзя».

Не помнишь ли ты свои первые рижские впечатления? По тем временам это был Запад... Не видела ли ты различий между тем, как люди жили в Ленинграде и в Латвии?

Да, впечатления были довольно сильные, прежде всего от самого города, и совсем другого стиля общения. Я не воспринимала Ригу, как Запад, но удивлялась чисто бытовым вещам, другие кафе, как-то иначе ведущая себя публика, может быть более вежливая, но и более закрытая. Вежливость была безукоризненной, и в транспорте, и в русскоязычной библиотеке, и в театре. Во всяком случае, я ни разу не столкнулась с неприязнью по отношению к себе как к русской, хотя понятно, что любить нас было не за что. Может быть потому, что я в основном общалась с такими же молодыми, какой была тогда сама (22 года), особенной разницы в интересах не видела.

Вернулась в Ленинград через год, и пошла работать экономистом в банк, там пока осваивалась, было вполне интересно, но потом началась рутина, и я стала подумывать про аспирантуру. Сначала думала про Финансово-экономический институт, сходила на кафедру финансов, где мне дали программу вступительных экзаменов и т.д. Вряд ли бы из этого что-нибудь вышло, но тут мне по настоящему повезло. В 1966 г. меня порекомендовали Владимиру Романовичу Полозову, который как раз получил ставки для своей социально-экономической лаборатории в НИИ Комплексных социальных исследований (НИИКСИ). Институт тогда располагался в бывшем особняке, или дворце, Бобринских на Галерной улице (тогда - Красной), в котором можно было увидеть сохранившиеся росписи потолков. Никакого профессионального интереса я для него не представляла, но он все-таки принял меня на работу, хотел взять на ставку инженера, я была и этому радехонька, но такой ставки не оказалось, и попала я в младшие научные сотрудники.

Какой проблематикой тогда занималась лаборатория В.Р. Полозова, кто из твоих ровесников или людей старших тебя, работал в этом коллективе?

Когда я пришла к Полозову в НИИКСИ, у него уже работали люди, с которыми он начинал научные исследования еще на экономическом факультете, работая там доцентом. Занимались они проблемами труда, профессиональной и квалификационной структурой рабочих, условиями труда, проблемами женского труда, все это позже объединялось понятием социальной структуры производственного коллектива. Но подбирались они к тому, что впоследствии определилось как планированием социального развития трудового коллектива. Работал с ним Рященко Борис Романович, Грибовский Юлий Валерьянович, Комаров, не помню имя отчество, они были его ровесники или чуть младше. В лаборатории начинали работать человек десять, потом Полозов привел еще трех выпускников экономического факультета, но выбор оказался не очень удачным, они довольно быстро ушли в преподавательскую работу, ведь кафедры политэкономии были во всех вузах, они были моими ровесниками, все учились уже после армии. Уже при мне пришли талантливые молодые ребята Виктор Рязанов, Валерий Цветаев, Михаил Марков, но работали в лаборатории недолго, экономический факультет оказался более привлекательным. Все они впоследствии защитили докторские диссертации по экономической тематике.

В то время было довольно много договорных работ с предприятиями, видимо, поэтому была возможность приглашать людей с факультетов, помню, что работали Б.Р.Рященко, А.А. Федосеев, А.В. Дмитриев, который уже потом, при А.С. Пашкове стал зам. директора НИИКСИ. Надо сказать, что новую струю в нашу работу внес Марат Межевич, появившийся, кажется, в 1969 году. Он занимался проблемами социального развития уже не в рамках предприятий, а на уровне территориальных общностей, т.е. наша тематика вышла за пределы трудовых коллективов. Теперь уже территория, город рассматривались как локальная социальная среда жизнедеятельности людей, и именно там виделись наиболее широкие перспективы по управлению социальным развитием. И как мне кажется, его работа представляла собой попытку создания социологической теории города, и была более тесно связана именно с теоретическими проблемами социального развития, не случайно он очень быстро нашел общий язык с П.Н. Лебедевым и Л.И. Спиридоновым.

Я недолго работал с В.Р. Полозовым в 1980-х годах в социологическом отделе Института социально-экономических проблем АН СССР и вспоминаю его как очень порядочного человека, но ученого несколько консервативных воззрений? Так ли это? Был ли он таким, когда ты начинала работать с ним?

Да, Владимир Романович был, безусловно, порядочным человеком и большая умница. Думаю, что его книга по социально-экономическим проблемам труда (1970 г.) для людей, разделяющих марксистские позиции, интересна даже сейчас. Он был марксистом по убеждениям, может быть, это производило впечатление некоторого консерватизма в те годы, когда ты его знал, а может быть так казалось потому, что общие условия работы в общественных науках были очень тяжелыми, ни шагу нельзя было ступить без оглядки на партийные документы, решения съездов, пленумов и т.д., все это хорошо известно. Но то, что он вышел с замыслом социального планирования, было достаточно новой идеей для того времени. Основная задача формулировалась как планомерное продвижение к социальной однородности общества, и эти самые планы рассматривались в качестве своего рода инструментов, которые будут способствовать, если не ее решению, то приближению к этой цели. Казалось, что научно технический прогресс, управляемый в интересах человека, дает возможность значительного ослабления различий не только в условиях жизни, но и в характере труда. Вот так я понимаю позицию Полозова В.Р. сегодня.

Я вспоминаю В.Р. Полозова как человека сдержанного, закрытого...

Скорее следует говорить, что большинству из нас, его сотрудников, было нелегко с ним работать потому, что знали и понимали несопоставимо меньше, чем он, а Владимир Романович ставил такие высокие планки, что мы, а может только я, часто терялись. Ну, вот тебе пример, как-то мне надо было выступать на семинаре в лаборатории, наверное, это было где- то в 1969 г., что-то о распределительных отношениях, предварительно, конечно, обсуждали с ним свои выступления, я что-то говорю об основных вещах в докладе, он слушает, одобрительно кивает, да, да, все хорошо, но вот реплика: «почитайте еще «Немецкую идеологию», это будет очень полезно». Мне это даже в голову не приходило, т.е. понимаешь, у него были совсем другие ассоциации, которые мы трудно улавливали. Но вел он себя с нами как истинный руководитель, требовал, чтобы мы участвовали в конференциях, писали статьи, и много возился с нашими текстами. Уже позже, когда издавались Методики по социальному планированию, и было довольно много желающих попасть в число авторов, в т.ч. и москвичей, присутствие там наших фамилий он отстаивал неизменно.

<< | >>
Источник: Докторов Б.З.. Современная российская социология: Историко-биографические поиски. В 3-х тт. Том 2: Беседы с социологами четырех поколений. - М.: ЦСПиМ. - 1343 с.. 2012

Еще по теме Л.В. Панова: «САМЫЕ ИНТЕРЕСНЫЕ мысли БЫЛИ УПАКОВАНЫ В МНОГОСЛОЙНУЮ оБЕрТКу ПАРТИЙНЫХ ДОКУМЕНТОВ»14:

  1. ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМ И КАТОЛИЧЕСКИЙ РОМАН Темой моих произведений были самые существенные проблемы католицизма. Я стал объектом недоверия и даже презрения и осуждения со стороны моих братьев. Франсуа Мориак
  2. Правоверный комсомолец, или дурной шестидесятник Андреймногие годы мы с тобою были членами одной партийной организации. А как все у тебя начиналось?
  3. Это полезно и интересно знать
  4. САМЫЕ РАННИЕ ДНИ
  5. 3. Каковы самые мощные стремления?
  6. Мне всегда везло на встречи с интересными людьми
  7. Б.З. Докторов: МНЕ НАИБОЛЕЕ ИНТЕРЕСНЫ МЕТОДЫ ПОЗНАНИЯ И САМ ИССЛЕДОВАТЕЛЬ ...18
  8. Часть III САМЫЕ ГЛАВНЫЕ ПОБЕДИТЕЛИ, ИЛИ НОВЫЕ ПРАВИЛА ИГРЫ
  9. Т.и. Заславская: «Я с ДЕТСТВА ЗНАЛА, что САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ И ДОсТОЙНОЕ ЗАНЯТИЕ - это НАУКА»1
  10. Как происходило твое социологическое крещение? Что тебе тогда показалось интересным в новой науке?
  11. НАРУШЕНИЯ ПАРТИЙНЫХ НОРМ
  12. ПАРТИЙНЫЙ АППАРАТ