<<
>>

Какие же новые горизонты для Вас открылись?

Главное - мы теперь стали сами принимать решения о направлении своей научной деятельности и стали лично отвечать за исполнение обещанного. Проект «Пути поколения» постепенно разваливался.
Самостоятельно, только в одном московском регионе его проводить дальше не было смысла, и следующий этап (3-й этап) лонгитюда фактически заглох.

Но тут появился совсем новый и неожиданный поворот. В 1990 г. по «наводке» В.А. Ядова, который знал наши «когор- тные» наработки в лонгитюде Титмы, к нам обратился французский исследователь Даниэль Берто. Как многие его коллеги, на волне перестройки оживившие свой интерес к России, он приехал в Москву, чтобы осуществить свой «российский» проект «Социальная мобильность в России в трех поколениях». Ядов направил его к нам.

Его коллега, с которым он вместе осуществлял тот проект, Пол Томпсон (Оксфордский университет), был скорее историком, работающим в поле так называемой «устной истории», а Дэниэл Берто (SNRC, Париж) считал себя последователем Алана Турена. Для нас они стали проводниками нового направления, дотоле совсем неизвестного у нас. Они работают в области биографического метода, а Даниэль Берто считается в международном сообществе основателем метода «истории жизни».

Биографическим методом он стал заниматься в конце 60-х - начале 70-х на фоне общей западной тенденции к гуманизации общественных наук (D. Bertaux, Biography and Society, 1981). Это было время мировоззренческого и методологического поворота в социологии. В отличие от традиционного для социологии взгляда на жизненные пути как типизированные потоки социальной мобильности (например, так это рассматривалось в проекте Титмы), социологи стали вновь заниматься проблематикой жизненных стратегий людей, возрождая традиции Чикагской школы. Т.е. Человек рассматривался как субъкет своей биографии, который осуществляет различные жизненные выборы и выстраивает свою биографическую стратегию в условиях определенных социальных нормативов, а иногда и изменяющий их.

То есть общий методологический посыл состоял в подходе к социуму «снизу»: как из «случаев» индивидуального и коллективного жизненного выбора в обществе зарождаются новые тенденции или новые коллективные практики, а иногда и просто происходит отклонение от «типичного» в сторону локального, «специфического». Подход Д.Берто к биографическому материалу можно назвать «фактографическим», поскольку его больше интересовал не способ изложения (индивидуальной наррации), форма «презентация» своей биографии субъектом и внутренняя мотивация, но ее фактологическая основа: как выстраивается череда жизненных событий и фактов, или, другими словами, как складываются «индивидуальные траектории» мобильности. Словом, это был взгляд на социальное со стороны индивидуального - противоположный нашему предшествующему (позитивистскому) социологическому представлению об обществе как об «обществе порядка».

Отсюда и направленность его интереса к России и ее прошлому: как в авторитарном обществе люди реализовывали свои жизненные стратегии «вопреки» жестким нормативным рамкам: на уровне «частного», локального, отклонения от нормы. В те годы это был также интерес к тому, как локально, на уровне «отклонения» зарождались социальные инновации в изменяющихся социальных условиях.

Его основной мотив приезда в Россию, свойственный многим западным исследователям того времени, - принять участие в исторических изменениях в этой стране и найти коллег. Он приехал не учить, а сотрудничать, это мы всегда высоко ценили в процессе нашего сотрудничества.

Итак, для нашего маленького коллектива это была настоящая ломка сложившегося профессионального мировоззрения: от позитивизма к субъективной социологии. Методика биографического исследования, которая предполагала ряд совсем новых для нас методических процедур, начиная от характера общения с респондентом и заканчивая интерпретативными методами анализа, оказалась «импортированной» с Запада. Но тогда многое, в социологии в том числе, у нас импортировалось.

Не все прижилось, как например, гендерные исследования, которые очень быстро сошли на нет. Да и для продвижения этого направления потребовалось долгое время и «хитрая» стратегия, которую мы разработали у себя, в нашем маленьком коллективе. Она предусматривала многоходовую тактику внедрения нового подхода в поле отечественной социологии: сначала переводы западных статей, затем собственные статьи, а потом уже и книги. Где-то вдалеке, в перспективе замаячила идея издавать также свой двуязычный журнал.

Этот поворот к изучению «истории жизни» для нас упал на подготовленную почву. Я, да и многие бывшие участники проекта «Пути поколения», испытывали неудовлетворенность от «позитивистских» результатов нашего долговременного проекта. Мы работали долгие годы, собрали уйму ценной информации о сложных статистических связях и закономерностях, но не могли получить значимых содержательных выводов из этой обширной информации. Методологическая неудовлетворенность заставила нас с энтузиазмом встретить предложение Даниэля Берто и полностью включиться в его проект. Тогда нас было в основном трое: Марина Малышева, Екатерина Фо- теева и я. Позже присоединилась Елена Мещеркина-Рождес- твенская, а непосредственно во время приезда Берто она проходила стажировку в Билефельде, в Германии, где осваивала немецкий подход к биографическому методу.

В проекте Берто предполагались семейные интервью с представителями 3-х поколений семьи о социальной и профессиональной мобильности на протяжении десятилетий советского периода истории. За точку отсчета мы брали выборку нашего лонгитюда, там находили адреса «молодых» респондентов, а затем уже проводили интервью с представителями старших поколений этой же семьи. Сочетание с выборкой лонгитю- да давало возможность сопоставлять количественные данные о когорте и «качественные» данные о социальной мобильности семьи от поколения к поколению.

Сложностей было несколько. Во-первых, мы совсем не владели методикой глубинного интервью и постигали его на ходу, полагаясь на рекомендации и комментарии Даниэля.

Во-вторых, надо было осваивать новые виды работ по транскрибированию текстовых данных, а также по переводу этих длинных текстов (40-60 стр.) с русского на английский.

К тому же, мы совсем не умели интерпретировать описательные данные и переводить их в социологические категории, все постигали на ходу и в этом сильно помогал Даниэль. Но со своей стороны, Даниэль плохо владел спецификой советских реалий, и не мог делать интерпретации без нашей помощи, он каждый раз проверял достоверность своих предположений в ходе коллективных обсуждений. Нас же выручала наша предыдущая социологическая подготовка и общее (статистически-количес- твенное) представление об отдельных социальных процессах в России. Мы погрузились не только в новую для нас область долговременного психологического контакта с респондентом “face-to-face”, но и в область «прошлого», российской истории, поскольку многие модели мобильности в биографиях можно было понять только на фоне определенных социально-исторических процессов, как локальных, так и общенациональных.

О сложности работы в этом первом российско-французском проекте свидетельствует тот факт, что Пол Томпсон (британский коллега Берто) потерпел крах в своей стратегии сотрудничества с российскими коллегами. Он взял на себя Питерскую часть проекта и подготовил там команду профессиональных интервьюеров (психологов, но не социологов), которых обучил технике проведения семейных интервью. Интерпретацию материала взял на себя. И, когда потом перевел интервью на английский язык, оказалось, что он не в состоянии проинтерпретировать их, поскольку, как англичанин, не представлял социального и культурного контекста страны в целом, а также конкретного контекста изучаемых семей. В результате он попросил меня заняться этими интервью, чтобы вынести из них хоть какой-то социологический смысл.

Над этим проектом мы работали в 1990-1994 гг. За это время мы неоднократно участвовали в различных семинарах и школах, в Англии, во Франции и в других странах, выезжали на кратковременную стажировку на два месяца к Даниэлю Берто в Париж, и постепенно в ходе работы овладевали новой для нас техникой и новым взглядом на социальное, глубже постигали теоретические и методологические основы качественной методологии в целом.

Меня заинтересовало Ваше упоминание о том, что в семьях Вы интервьюировали представителей трех поколений. В моих историко-биографических исследованиях я говорю о трех составляющих судьбы человека: предбиографии, биографии и постбиографии.

По сути, вопросы к респонденту о его родителях, бабушках-дедушках -

с них мы начали и нашу беседу - более удаленных предках - это изучение предбиографии. Полученная Вами информация о трех поколениях членов одной семьи может что-либо интересное, нетривиальное сказать о предбиографии самых молодых?

В то время - начало 90-х - в нашем проекте интервью с молодыми взрослыми не было для нас центральным фокусом. Истории их родителей и прародителей рассматривались как самостоятельные жизненные истории, вложенные в контекст предшествующих десятилетий советской истории. Например, нас интересовало, как бывшие состоятельные слои российского общества, дискриминированные после революции, восстанавливали свой социальный и образовательный статус в следующем поколении, каковы были семейные стратегии выживания и сохранения своего семейного культурного капитала. Но если вернуться к вашему вопросу о «предбиографии» молодого поколения, то оказалось, что для тогдашних молодых взрослых большую значимость имело влияние их бабушек и дедушек, т.е. пра-поколения, чем опыт родительского поколения, т.е. трансляция семейного капитала происходила «через» поколение. Я подчеркиваю, что «тогда», в начале 90-х, поскольку по- моему, это был ситуативный результат. Тогдашняя ситуация резких социальных изменений активизировала долговременную семейную память о сходной ситуации социальной нестабильности в годы революционных событий начала ХХ века и стала точкой отсчета в формировании семейных стратегий в период экономических реформ. Этим сюжетам трансляции семейного капитала в трехпоколенных семьях посвящена наша книга «Судьбы людей: Россия ХХ век», и, в частности, моя статья о роли бабушек в российских семьях. Хотя аналогичные количественные исследования социальной мобильности в России зафиксировали ту же тенденцию связи между социальной позицией прародителей и их внуков при отсутствии связи со статусом родителей. Но это требует отдельного долгого объяснения.

На базе почти полусотни интервью с российскими социологами я недавно рискнул описать генеалогию нашего сообщества.

Я пытался найти нечто подобное применительно к другим профессиональным группам (скажем, кадровым военным, музыкантам, ремесленникам, вспомним, булочников Берто), в которых из поколение в поколение передается верность профессии. Но пока не нашел таких исследований. Может быть Вам они встречались?

Я думаю, что в нашей стране с генеалогиями дело иметь сложно, слишком много катаклизмов, чтобы сохранилось что- то в пяти поколениях, как у Берто. Хотя и у него в исследовании на протяжении пяти поколений наследовалось только сугубо социальная ткань: социальные связи в непосредственном окружении (соседские связи), которые передавались из поколения в поколение как социальный капитал, но при этом социальный статус самого кормильца, главы семьи, с изменением общества постоянно менялся.

Я таких массовых опросов не знаю, но и в наших интервью мы сталкивались с ситуациями, когда в советские годы (на протяжении от 30 до 70-х годов) из поколения в поколение менялся уровень образования, профессиональный статус, место в профессиональной иерархии, но неизменным оставалась профессиональная сфера, «отрасль» профессиональной принадлежности: например, молодые поколения повторяли своих родителей, работая в сфере «почтовой связи»: старшие поколения начинали почтальонами, а дети - инженерами связи, или же очень распространенная отрасль «железно-дорожный транспорт»: прародители и родители работали на строительстве дорог, а дети становились железно-дорожными служащими или инженерами в этой же отрасли. Не могу на основании только семейных историй дать более обобщенный ответ, но можно предположить, что семейный капитал способствовал определенной сословной стабильности, а общественные изменения вносили изменения в образовательный статус потомков, поскольку они вступали в ту же сферу, но в другом статусе.

Вы знаете, что Д. Берто оказал определенное влияние на понимание В.Б. Голофастом биографического метода. Но еще до Берто ленинградцы познакомились с Й.П. Роосом, который неоднократно приезжал в Институт социально-экономических проблем АН СССР, хорошо освоил русский язык. Это было начало 80-х, и именно Роос познакомил нас с биографичеким методом. Вы не в курсе, он и сейчас продолжает свои поиски? Что ему удалось сделать в последние годы?

Я часто встречала Пека Рооса на разных международных мероприятиях, раньше он часто приезжал и в Москву. Одно время он возглавлял Комитет по биографическому методу в Европейской социологической ассоциации и сделал много для его развития и становления. Сейчас встречаю его реже.

У меня создалось впечатление, что за последние годы он стал более скептически относиться к биографическому методу, считает, что метод исчерпал свой эвристический ресурс и не может развиваться дальше. В международный комитет по биографиям пришло более молодое поколение, которое ищет новые способы применения и развития этого метода на пути его пересечения с другими дисциплинами, включая антропологию, семиотику и социолингвистику, а также фотографию и искусство.

Итак, Вы погрузились в методологию Д. Берто, работали с ним. Что затем произошло в Вашей жизни?

В 1992 г. произошло еще одно судьбоносное событие - по конкурсу я получила грант на пребывание в Кембридже в качестве приглашенного исследователя (fellowship) в колледже St. John’s в течение семестра. «Fellowship» как статус означает приглашение исследователя в качестве «члена колледжа» (как члена избранного клуба, это членство остается на всю жизнь) для самостоятельных занятий по его собственной проблематике. Пребывание там я считаю своим вторым рождением, а сам колледж своей второй родиной.

Атмосфера колледжной жизни в Кембридже является уникальной для современного мира. Это замкнутое интеллектуальное пространство, существующее как бы вне времени и пространства современной быстротекущей социальной жизни. Все пропитано атмосферой интеллектуального творчества: кажется, все люди существуют там, только чтобы думать и творить. Вся инфраструктура городка настроена на это: везде колледжи, книжные лавки и магазины академической атрибутики. Самой распространенной формой одежды на улицах являются академические шапочки и «гауны» (мантии). Даже в витринах магазина выставлены именно они.

Мне выдали заветный ключ, который открывал все двери колледжа, начиная от старинной библиотеки со свободным доступом к книгам, а также все другие двери и калитку в частный сад, который организован как место для философских размышлений. Жизнь казалась нереальной.

Мне выпал счастливый лотерейный билет, благодаря которому я могла свободно погрузиться в чтение. Для меня это была возможность более глубокого освоения нового для меня социологического мировоззрения: я осваивала символический интеракционизм и работы Дж. Мида, изучала работы Чикагской школы, А. Страусса, работы по биографическому методу и качественной методологии. Там же готовила учебный курс лекций для студентов по проблематике поколений. Несколько раз выступала с лекциями перед студентами-руссистами.

Вернулась в Москву воодушевленная и обогащенная новыми знаниями. Только там я поняла окончательно всю радость и удовлетворение от углубленных интеллектуальных занятий, когда тебя ничто не отвлекает, а только настраивает определенным образом на дальнейшее самосовершенствование в кругу таких же, как ты людей, стремящихся постигнуть свою профессию.

<< | >>
Источник: Докторов Б.З.. Современная российская социология: Историко-биографические поиски. В 3-х тт. Том 2: Беседы с социологами четырех поколений. - М.: ЦСПиМ. - 1343 с.. 2012

Еще по теме Какие же новые горизонты для Вас открылись?:

  1. Какие впечатления у Вас остались от сотрудничества с Д.И. Чес- ноковым?
  2. Какие новые методы философского исследования предлагают представители философии жизни?
  3. Что опубликовано Вами после этой книги? Какие новые подходы появились в Ваших теоретических разработках?
  4. Мы подошли к периоду перестройки. Как он для вас начался?
  5. б) МИР - ГОРИЗОНТ ВСЕХ ГОРИЗОНТОВ
  6. Какие же перспективы для работы были у молодого психолога?
  7. НОВЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ ДЛЯ ПОЯСНЕНИЯ ТЕОРИИ ВЕТРОВ 1756
  8. ГЛАВА XV КАКИЕ ИЗ ЛОЖНЫХ РЕЛИГИЙ БЫЛИ НАИМЕНЕЕ ВРЕДНЫ ДЛЯ БЛАГА ОБЩЕСТВА?
  9. 26¦ Какие проблемы выделяются в качестве наиболее спорных для философии христианского средневековья7
  10. Какие школы были в древнеиндийской философии и на какие периоды она делится?
  11. 1 Какие выводы можно сделать из нашего основания [для доказательства бытия бога] о превосходстве естественного порядка над сверхъестественным
  12. Старший Брат на телеэкране: новые времена, новые страхи