<<
>>

А есть ли ориентиры?

Из всех существующих прогностических моделей мироустройства Россия официально избрала доктрину многополярного мира. Правда, из Концепции национальной безопасности России, утвержденной Указом В.

Путина от 10 января 2000 г., исчезло содержавшееся в предыдущем документе на эту тему утверждение, что положение на международной арене характеризуется прежде всего усилением тенденций к формированию многополярного мира. Тем не менее, в ней подчеркивается, что Россия будет способствовать идеологии становления многополярного мира.

Кажется, что выбор подобной идеологии в качестве ориентира реальной политики носит достаточно выраженный прагматический характер. Действительно, провозглашение на государственном уровне ориентации на некоторые глобальные теории, например, теорию хаоса, мондиализм, теорию «глобальной деревни» и т. п. трудно совместить с реализацией конкретных задач внешнеполитической деятельности.

В то же время принятая концепция в сущности не противоречит тем теоретическим представлениям о будущей модели глобальной безопасности, которые так или иначе исходят из предположения о непреложности в перспективе определенной «перегруппировки» сил на глобальном уровне (хантингтоновское «столкновение цивилизаций», трехблоковая геоэкономическая модель, восстановление биполярности при «ослабленном» уровне конфронтации и вовсе не обязательным возвращением России в положение одного из полюсов и т. п.). Очевидно и то, что многополярный мир, с одной стороны, не исключает вероятностного характера процесса формирования полюсов, а с другой, — «продолжает» историю, предлагая ограниченную множественность глобальных центров, играющих роль стабилизаторов мирового развития. Иными словами, эта концепция предлагает привычный «танец динозавров»[460]. Еще важнее с прагматической точки зрения тот факт, что данная концепция, по крайней мере на уровне психологического восприятия, не лишает Россию надежды на достойное место в будущих структурах глобальной безопасности.

Объявив о своей приверженности концепции многополярного мира, Россия объявляет о неприятии исключительной роли США в качестве монопольного распорядителя в сфере международной безопасности и о том, что сама она твердо намерена оставаться в числе одного из полюсов глобального притяжения и, соответственно, строить свою внешнюю политику на многовекторной основе.

Нельзя, однако, закрывать глаза на то, что сама по себе эта концепция оставляет открытым ответ на вопрос о том, каким минимальным параметрам должен удовлетворять полюс и какие механизмы могут регулировать отношения между полюсами. Определение понятия «многополярный мир» зависит от критериев многополярности: экономически мир может быть поделен на Север и Юг, ориентация на религиозную принадлежность дает нам многоконфессиональный мир, на расовую — многорасовое сообщество и т. д. Как отмечает К. Гаджиев, «уникальность ситуации состоит в том, что она не поддается оценке и классификации традиционными критериями, понятиями и категориями»[461]. Достаточно ли обладание ядерным оружием и стратегически важным геополитическим положением для признания

«полюсности»? В какой мере полюс должен служить центром притяжения и обеспечения безопасности для сопредельного пространства? Не является ли эта концепция всего лишь модифицированной формой постоянного членства в нынешнем Совете Безопасности? Переживая кризис безопасности, кризис становления государственности и кризис мировосприятия, Россия не может навязать миру свое видение институционализации глобальных структур будущего. Да и есть ли такое видение у России? Таким образом, концепция многополярного мира может служить для нее лишь рабочим инструментом, пригодность которого в качестве средства организации внешнеполитической деятельности будет определяться ходом глобального развития. Так, возможное возникновение кризисных ситуаций в странах или регионах, претендующих на роль полюсов, либо новые серьезные сбои в функционировании мировой финансовой системы могут привести к очередной ломке ситуации в сфере безопасности и, соответственно, к пересмотру представлений о возможных конструкциях многополярного мира.

В российских условиях, где механизмы принятия политических решений зачастую сводятся к импровизации, фетишизация концепции многополюсного мира может увеличить риски политических просчетов за счет гипертрофированной ориентации на наиболее доступные средства утверждения себя в качестве полюса. Две чеченские войны показали, что таким средством может стать опора на военную силу и что этот путь может привести к окончательной эрозии национальной безопасности.

Инерционность эволюции международных механизмов, сложившихся в послевоенный период, порождает иллюзии в отношении возможностей экстраполяции их функционального предназначения в постбиполярном мире. В известной мере это проявляется в стремлении «старого» евроатлантического полюса закапсулироваться в расширяющейся оболочке военного альянса — НАТО. В силу геополитических реалий и неравенства «стартовых возможностей» Россия видит в расширении НАТО прежде всего его антироссийские потенции. В оценках последствий расширения НАТО Россия сосредоточивается прежде всего на возникающих диспропорциях в институциональных системах обеспечения безопасности на европейском континенте и выпячивании военно-силовой компоненты этой проблемы.

Между тем фактор НАТО, возможно, следует рассматривать прежде всего не в антироссийском, а в глобальном аспекте, т. е. в плоскости начавшегося процесса реструктуризации глобальных структур безопасности. Самая бюрократическая и неповоротливая, но зато универсальная международная организация, ООН, дрейфует, хотя и медленно, в направлении реформы. В Европе продолжаются инновационные процессы интеграции, противоречивость которых лишь подчеркивает их динамичность. Европейский союз демонстрирует намерения превращения ЗЕС в собственную военную организацию. На территории бывшего Союза образуются новые межгосударственные объединения без участия России — Центральноазиатский союз (Казахстан, Киргизия, Узбекистан, возможно, Таджикистан) и ГУУАМ (Грузия, Украина, Узбекистан, Азербайджан, Молдавия). Пока они находятся в стадии становления, однако в перспективе могут стать элементами новых структур безопасности в регионе.

В АТР, где пока лишь нащупываются условия институционализации структур безопасности, также обозначилось повышенное внимание к возможностям использования многосторонних механизмов в этой области. В арабско-мусульманском мире наблюдается стремление к поискам возможных вариантов объединения усилий в военно-политической области. Что еще более важно, на глобальном уровне практически институционализировались новые образования, претендующие на роль организующих центров мирового развития. Уже сегодня Большая семерка и Давосский форум убедительно демонстрируют свой потенциал в качестве несущих конструкций обеспечения безопасности в постиндустриальном мире.

Конечно, Россия не осталась в абсолютно бесструктурном пространстве безопасности. Но у нее нет «своей», стабильной и адекватной ее реальным или мифологизированным потребностям структуры, на которую она могла бы опереться, если, разумеется, не считать разваливающегося СНГ. Иными словами, острота проблемы для России обусловлена не ее изоляцией на международно^ арене, а разрывом между ее нынешним положением и тем местом в глобальных структурах безопасности, которое она хотела бы (или «привыкла») занимать. Собственно говоря, именно поэтому и затянулся процесс определения ее национальных интересов.

Естественное стремление найти ответ на вопрос о том, что делать в такой ситуации, породило множество моделей, конкретизирующих направления внешнеполитических усилий России в целях коррекции и укрепления ее положения в системе глобальной безопасности (имеются в виду модели, изначально не имеющие «антироссийской» направленности). Для ознакомления с ними можно обратиться, например, к монографии Т. Шаклеиной, детально анализирующей российские метания в поисках национальной стратегии[462]. Не ставя задачу провести сравнительный анализ этих моделей или персонифицировать их, попробуем все же выделить некоторые, наиболее повторяющиеся элементы, характеризующие «внугрироссийские» взгляды на перспективы обеспечения безопасности России на глобальном уровне.

Элемент антиамериканизма. Просматривается во множестве различных вариаций на тему укрепления безопасности. Продиктован чаще всего даже не ксенофобией (хотя и этот элемент может присутствовать) в чистом виде, а ностальгическим (не исключены уточняющие приставки типа военно-, национал-, державно-, слепо- и др.) чувством утраты принадлежности к великой стране. Модели, содержащие элемент антиамериканизма в большом количестве, по существу рассматривают многополярность мира как переходный этап к восстановлению России в качестве главного противовеса глобальным устремлениям США.

Подпитка антиамериканизма происходит за счет таких факторов, как глубокое разочарование последствиями перестройки, жгучее неприятие последствий козырев- ской политики, расширение НАТО, откровенные притязания США на всемирное лидерство и, безусловно, прогностические разработки хорошо известных в России американских политологов, например, 3. Бжезинского с его пассажами, касающимися превращения России в мягкую конфедерацию.

В геополитических построениях на основе моделей с привкусом антиамериканизма зачастую весьма причудливо переплетаются искреннее желание видеть Россию великой и процветающей державой, тоска по прошлому, жажда ускорения модернизации по западному образцу, славянофильство, великодержавный шовинизм и многое другое. С другой стороны, самодостаточность России определяется почти исключительно лишь через призму ее отношений с Соединенными Штатами, сужая и обедняя возможности формирования глобальной политики России.

Элемент великодержавной обреченности. Яснее всего этот элемент определен в известном тезисе: «Россия обречена быть великой державой». Любые аргументы, оспаривающие этот тезис, легко могут быть сведены к обвинениям в русофобии, пораженчестве, предательстве интересов страны и т. п. Однако, как представляется, по сути дела он несет вполне определенную политическую нагрузку, которую упрощенно можно назвать «анестезирующей» (что бы ни случилось и как бы плохо ни было, а за страну беспокоиться нечего...).

Элемент милитаризованной экстраполяции. Данный элемент отражает шоковый характер открытия России процессам глобализации, обусловивший диспропорции в степени разработки невоенных и военных способов отражения угроз. Инерционная

ориентация на военную мощь как главную опору безопасности страны распространяет ее возможности на сферу невоенных угроз. В значительной степени попытки найти военное решение невоенных проблем стимулируются кризисом в военной сфере. Несмотря на официальное признание приоритетности невоенных угроз и достаточно высокий уровень теоретических разработок в этой области, на постсоветском пространстве элемент экстраполяции проявил себя достаточно наглядно. Впрочем, экстраполяция видения военной силы как основной опоры великодержавности продолжается и в американо-российских переговорах в военнополитической области.

Элемент «гордиева узла». Выражается в стремлении найти красивое и оригинальное решение всех проблем безопасности России сразу. Нередко связан с искренней, а нередко и панической озабоченностью разрушением системы безопасности или с неприятием внутриполитических реалий и поисками «третьей альтернативы». Чаще всего отражает маргинальные подходы к решению тех или иных кризисных ситуаций. В сфере поисков новых структур безопасности для России отличается чрезвычайным буйством фантазии, что можно рассматривать, в том числе, и как позитивный фактор.

Элемент политизированной гиперболизации. Характерным примером может служить карта «ваххабитского» распада России, опубликованная в «Правде»[463]* и наглядно иллюстрирующая печальный исход реализации западно-исламской угрозы существованию России. Модели безопасности с преобладающим содержанием этого элемента построены по принципу «анти-», а их алармизм не связан с поиском конструктивных и тем более практически реализуемых идей. В их основе часто лежит букет известных идей мирового заговора против России, но не менее часто — просто политическая конъюнктура.

Перечисление элементов, характеризующих предлагаемые на российском рынке модели безопасности, безусловно, можно продолжить. Разнообразие этих моделей свидетельствует как об интенсификации внимания к этой проблеме на всех уровнях, так и о явном отсутствии единых подходов к ее решению. Иными словами, — о кризисной потребности в осознании реальных возможностей России в поисках новой стратегии обеспечения национальной безопасности. * *

Характер разрушения биполярного мира, избавивший человечество от тупикового противостояния двух систем, подарил России время, необходимое для поисков магистральных путей модернизации, а также системы обеспечения безопасности, адекватной новым условиям существования. Сейчас уже можно сказать, что пропорция «потерянного» времени опасно велика. Тем не менее, за последнее десятилетие российское общество осознало, что организация отношений с внешним миром требует тяжкого и упорного труда, и почти осознало иллюзорность надежд на возвращение к прошлой конфронтационной модели.

Не следует забывать, что из всех материальных параметров, на которые может опираться страна, стремящаяся стать (остаться) одним из полюсов в многополярном мире, Россия в настоящее время располагает большой, хотя и плохо обустроенной территорией, сырьевыми ресурсами, экспортные потоки которых в основном и обеспечивают ей подстраивание к системе мирового хозяйства, а также ядерным оружием, которым она может бряцать, но о возможности использования которого лучше не думать. Какое значение будут играть в XXI веке эти факторы — покажет будущее, однако для обеспечения прочной безопасности их явно недостаточно.

По существу, деформация системы глобальной безопасности в России вылилась в кризис отношений между человеком — обществом — государством. Именно

на этом, внутреннем поле в конечном итоге будут решаться главные проблемы обеспечения безопасности страны и определяться ее способность занять достойное место в будущих глобальных структурах. И поскольку становление российской государственности явно затягивается, фактор времени приобретает для России особенное значение. Кто может определить точку, за которой упущенные возможности превращаются в объективную невозможность? К концу XX века Россия подошла в состоянии кризисного оцепенения, экономического обвала, расползания социальной ткани. Замедленное — в силу внутреннего кризиса — осознание своего положения в настоящем и будущем мире, может не позволить ей преодолеть условно-постиндустриальный рубеж 2000 г., вновь оставив ее в «переходном» состоянии — между политическим аутизмом на международной арене и внутренним самоуничтожением, не исключающим ее распада. Иррациональный характер внутренней ситуации последнего десятилетия не позволял родить, а тем более реализовать хотя бы относительно рациональную модель обеспечения безопасности.

Уход Б. Ельцина и избрание В. Путина на пост Президента РФ обозначили определенное усиление общей направленности поисков укрепления национальной безопасности на путях строительства «сильного государства». Это понятие в программной статье В. Путина («Независимая газета», 30.12.99) расшифровывается как демократическое, правовое, дееспособное, федеративное государство. Задачи, разумеется, не новые, не взаимоисключающие, но и не обязательно взаимообусловленные. Без конкурентоспособной экономики, стабильного экономического роста и создания прочного высокотехнологичного производственного потенциала укрепление государственных институтов может происходить лишь на основе консолидации сформировавшихся, в том числе полукриминальных и криминальных, элит, в руках которых находится власть, экономические, прежде всего сырьевые, и финансовые ресурсы. Такая консолидация в принципе способна в краткосрочной перспективе противостоять тенденциям распада федерации, но не способна остановить сползание России на Периферию. Безопасность государства при этом может быть обеспечена лишь традиционными для России способами увеличения военных расходов, раздувания госаппарата, в том числе органов безопасности, повышения налогов и т. п. Вряд ли процесс создания «сильного государства» достигнет уровня тоталитаризма: слишком велики глобальные интересы российской олигархии, превращение России в «государство-изгоя» — не в ее интересах. Скорее всего, мобилизационные возможности государственной власти будут направлены главным образом на сдерживание и подавление центробежных тенденций. Пример Чечни показывает, насколько сложной может оказаться эта задача. Две чеченские войны привели к расползанию чеченской проблемы по всей России. На ее территории теперь живут и те, кто сначала воевал за фантом установления конституционного порядка, а затем — против ваххабизма и терроризма на Северном Кавказе, и те, чьи отцы, мужья и братья погибли в борьбе за фантом независимости или продолжают это делать, и те, кто так или иначе разрабатывал, поддерживал, финансировал и проводил политику российской и чеченской элит, работавшую на разрыв национальных отношений в многонациональной федерации со всеми ее специфически российскими особенностями.

Надо ли говорить, что усилия государства, направленные на самосохранение власти и самовоспроизводство существующей элиты неизбежно будут стимулировать углубление социальной поляризации. Этот процесс, носящий, в сущности, глобальный характер, в российских условиях может обернуться углублением разно- векторности развития общества и государства, дальнейшим сужением возможностей развития человеческого потенциала. В сочетании с давлением внешних факторов это может только обострять как проблемы модернизации, так и проблемы обеспечения национальной безопасности. Взаимодействие социальных, политических,

экономических, национальных и других параметров развития может затянуть период метаний России между сциллой автаркизации и Харибдой глобализации.

Остается надеяться, что инстинкт выживания и благоприятное функционирование субъективных факторов позволят России сохранить свою целостность и избежать ловушек инвариантности в отношениях с внешним миром.

<< | >>
Источник: В. Г. Хорос, В. А. Красильщиков. Постиндустриальный мир и Россия.. 2001

Еще по теме А есть ли ориентиры?:

  1. Есть много, есть хорошо
  2. СОЦИАЛЬНО-ЭКОЛОГИЧЕСКИЕ ОРИЕНТИРЫ ИННОВАЦИОННОГО РАЗВИТИЯ
  3. ОРИЕНТИР — САМАШКИ
  4. Хронологические ориентиры
  5. § 33. Визуальные наблюдения земных ориентиров
  6. Четыре вопроса-ориентира
  7. 14. АРХАИЗМ И ФУТУРИЗМ КАК ПЕДАГОГИЧЕСКИЕ ОРИЕНТИРЫ
  8. Массовые представления об эталонных образцах и ориентирах
  9. Совпадение ценностных и познавательных ориентиров человеческого бытия
  10. 17. [ЧТО ЕСТЬ АТМАН? ЧТО ЕСТЬ БРАХМАН?]
  11. 19. Мировоззренческие ориентиры современного естествознания (по работе И. Пригожина и И. Стенгерс «Порядок из хаоса. Новый диалог человека с природой») •