<<
>>

ВОЗВРАЩЕНИЕ В АФРИКАНСКУЮ ЗЕМЛЮ

«Когда сердце мое излечилось от этой раны..., я стал лить пред Тобой, Боже наш, за эту рабу Твою совсем другие слезы...» («Исповедь» IX, 13, 34).

Августин долго смотрел из осиротевшего, как и он, окна, сквозь темные кроны остийских пиний, на алеющее закатное небо.

В жизни каждого человека многое обусловлено влиянием матери. И особенно это касается Августина. Прежде он никогда не ощущал себя лишенным материнского попечения. Никогда при жизни матери он внутренне не расставался с нею. Не было этого ни в дни разлада, когда она выставила его за дверь, ни в тот злополучный вечер, когда, обманув ее на карфагенской пристани, он уплыл в Рим. Даже когда он полюбил женщину, его любовь к ней не возобладала над любовью к матери.

«Если души умерших участвуют в делах живых»,— напишет он впоследствии,— «если это и в самом деле они говорят с нами, когда мы видим их во сне, то мать моя непременно посещала бы меня каждую ночь,— та, что следовала за мной по земле и по морю, чтобы только жить со мной!» («Попечение об умерших» XIII, 6).

Питер Браун отмечает: «Немного найдется таких матерей, которым довелось обрести новую жизнь в воспоминаниях, если все, что мы узнаем о них, основано на представлениях их собственных детей, особенно когда это представления столь сложной фигуры, как Августин. Отношения между матерью и сыном красной нитью проходят по всей «Исповеди». Собственно, их история и сделала книгу заслуженно знаменитой. В любом случае, чтобы такие отношения установились, требуются усилия и с той, и с другой стороны»28.

Возможно, и та самая плотская страсть, которая внушала ему, что он «жить не может без женских объятий», унижающая человека, преданного философии, последнее звено в цепи, приковывавшей его к мирским наслаждениям,— возможно, эта страсть парадоксально, подсознательно объясняется чрезвычайно сильной взаимосвязью, которая существовала между матерью и сыном.

Решение вернуться в Африку, чтобы жить там в согласии долгие годы, Августин принял раньше, вместе с матерью и друзьями. Но теперь это возвращение становилось для него исцеляющей необходимостью: в местах, где прошло его детство, он хотел заново осмыслить роль матери в своей жизни.

Он сам и его товарищи все сильнее ощущали потребность в тесном, повседневном духовном общении, в том «Otium Christi- anae Vitae» («Досуге христианской жизни»), к которому он стремился еще до обращения и который подразумевал совместное изучение Библии, беседы и труд, пение псалмов и созерцание, скрепленные дружбой: нет уз, выше этих.

Августин из тех людей, чьей судьбой руководят мистические влияния. Он не может представить, чтобы человек двигался по неизведанному пути, если его не ведет таинственный свет. До конца дней в чем-то он останется юношей, влюбленным в астрологию и с увлечением составляющим гороскопы в стремлении предугадать судьбу. Никогда он не смирится с мыслью, что человек полностью отдан во власть самому себе. Когда, уже в качестве теолога, ему доведется объяснять, как сочетается человеческая свобода с исходящей от Господа благодатью (в связи с важнейшей проблемой предопределения, с которой Августин столкнется в ходе спора с пелагианами), он найдет решение в таинственной притягательной силе, связанной с не менее таинственным вожделением в душе человеческой отношениями любви и красоты.

Когда-то его поразил стих из второй эклоги Вергилия: «Всякий влеком своим вожделеньем». Он попытался применить этот принцип к теологии благодати: «Вожделение не есть необходимость, удовольствие не есть принуждение. Если телу они присущи, отчего душа не должна иметь их? Дай мне любящего: он поймет, что я хочу сказать! Но если я обращусь к человеку холодному — ему никогда не понять меня...» («Беседы на Евангелие от Иоанна» XXVI, 4).

Римский поэт изобразил очаровательную пасторальную сцену: мальчик играет со строптивой и робкой козочкой и приманивает ее, помахивая у нее перед глазами нежной и сочной веткой.

Эта картина показалась Августину адекватным иносказательным изображением ненасильственного, но неотразимого воздействия благодати на человеческую волю. Вергилий вдохновил его и на короткую, запоминающуюся молитву: «Da quod jub?s et jube quod vis»: «дай, что велишь, и вели, что, пожелаешь».

Таким образом, по его представлениям, возникшее у него желание вернуться в Африку, поселиться в Тагасте и осуществить там идеал монашеской жизни в кругу друзей, не уповая более ни на что земное, входило в замысел Божий о нем. И он рвался реализовать этот замысел. Но зимой нельзя было выходить в море.

Так что же, ждать в Остии? Дух портового города, живущего одними коммерческими интересами, в зимнее время сонного и скучного, настолько претил Августину, что он не захотел оставаться здесь даже на несколько месяцев. А в Риме у него могли быть интересные встречи, возможности для более глубокого проникновения в мир христианской веры, для продолжения и завершения писаний, отражающих его собственный религиозный опыт. Он ощутил настоятельную потребность свидетельствовать о пережитом, пользуясь самым распространенным в ту пору «средством массовой информации» — рукописной страницей. Он хотел расчистить людям путь к истине.

Они единодушно решили перезимовать в Риме, и Августин с немалой пользой провел это время.

Политическая ситуация в тогдашней Италии тесно переплеталась с религиозной — в нашествиях, ересях, всплесках язычества, попытках утвердить римско-христианский культ в качестве государственной религии, в соперничестве власть предержащих.

Осенью 387 года, когда Моника умирала в Остии, Максим (испанский военачальник, который в 383 году, убив Грациана, захватил его трон и стал править Галлией) вторгся в Италию. Действия Максима были направлены против Валентиниана II и его матери, покровительницы арианства, Юстины. Феодосий, император Востока, вступился за юного Валентиниана II. Максим был схвачен неподалеку от Аквилеи и убит 28 августа 388 года. Так Империя вновь обрела единство, правда, ослабленное преимуществами, которые получили союзные с Римом иллирийские готы.

Давление варваров на Империю постоянно росло. Те самые язычники из римской знати, которые до сих пор были хранителями римских антиварварских традиций, теперь безоговорочно поддерживали варваров-бунтовщиков. Разного рода внутренними конфликтами, реставрациями, предательскими союзами между смещенными военачальниками и варварами, была отмечена долгая агония Империи, окончившаяся разграблением Рима в 410 году. А затем захватчики постепенно овладели территорией римской Африки. Гиппон пал в 431 г. (Августин умер в 430).

В начале необратимой долгой осени могущественной вековой цивилизации Августин (который, развивая свой гений, в свое время воспринял ее универсальные идеи), вновь оказался в Риме, на сей раз — христианином, и пробыл там с конца 387 г. по лето 388 г. Когда кризис обрушится распадом и разрухой, и люди станут доискиваться причин этого краха, епископ Гиппонский поведет острый спор с язычниками, утверждавшими, что империя рухнула из- за вытеснения древнего культа богов новой христианской верой, и создаст свой знаменитый труд «О граде Божьем». Противопоставление Града Небесного и Града Земного, осознанное и выраженное Августином, возвестило о начале средневековья.

Через Остийские ворота Августин въехал в Вечный город.

Существует гипотеза, согласно которой предки Августина были италиками, переселившимися в Африку. Но я думаю, что нет оснований сомневаться в его чисто африканском происхождении, о котором он сам не раз заявлял совершенно однозначно. На саркастический вопрос епископа-пелагианина Юлиана: «Можно ли вообще ожидать от какого-то пунийца слов, достойных восхищения?», Августин дал такой ответ: «Не бахвалься родом своим, презирая какого-то пунийца, который тебя увещевает; тех, которых не можешь победить доводами разума, не думай победить, похваляясь племенем своим только из-за того, что выпало тебе родиться в Апулии» («Против второго ответа Юлиана» VI, 18).

Впрочем, оставаясь африканцем по происхождению, Августин вполне мог бы сказать о себе: «Я римский гражданин», и не по причинам политического свойства, которые когда-то побудили апостола Павла произнести эти слова, а по причинам, связанным исключительно с его верой: утвердившись в Риме, она духовно унаследовала вселенский характер римского мира.

Язык, мысль, культура, любовь к отечеству и, наконец, религиозные убеждения обнаруживают в Августине истинно римскую душу.

Познакомившись с миланской Церковью, о которой он всю жизнь вспоминал с восхищением и любовью, Августин захотел поближе узнать первую апостольскую Церковь, колыбель христианского единства,— как же пылко защищал он ее до конца дней!

Примат Римского епископа признавали не только древние христианские писатели; об этом упоминает и языческий историк, старший современник Августина, Аммиан Марцеллин, который в своем известном труде «Яешт gestarum ИЬп» («Книга деяний»,) продолжает «ШвШпае» («Историю») Тацита. «Епископы вечного города»,— говорит Аммиан,— «пользуются наивысшей властью» (XV, 7, 10). Амвросий учил, что «Петр есть основание Церкви» («Толкование Евангелия от Луки» IV, 70), или «начало веры кафолической, центр притяжения других Церквей». «Я желаю во всем следовать Римской Церкви»,— утверждает Амвросий в другом месте («О таинствах» III, 1, 5). Августин навсегда сохранит глубочайшее уважение к Амвросию и в своих наставлениях постоянно будет прибегать к его авторитету: «Так говорил и Амвросий...» («О браке и вожделении» II, 5, 15). От епископа Миланского Августин перенял и его верность Риму.

Папа Дамас, поэт и эпиграфист, друг Амвросия (которого на заседаниях Синода он просил помочь советом и сотрудничеством), много сделавший для создания единого центра вселенской Церкви (в этом, своими эдиктами против ересей, его поддержали императоры Грациан и Феодосий), опочил четыре года назад. Его «секретарь по латинской словесности», великий экзегет и переводчик Библии Иероним, которому до тошноты надоели всякого рода дворы и курии, в 385 году отправился из Остии на Восток и поселился в Вифлееме, в монастыре, где предался усерднейшему изучению Священного Писания.

Рим, год от года терявший былое величие, пытался выжить, не в силах уйти от своего извечного призвания, которого у него никто не отнимет.

Епископом Римским был тогда римлянин Сириций (384 — 399), столь же принципиальный, как и Дамас, в отстаивании вселенских притязаний Римского Престола, основанных на чистоте веры.

Кризис всех ценностей носился в воздухе. Две культуры — расцветающая христианская и хиреющая языческая — сосуществовали, хотя и соперничали друг с другом. Язычество уже утратило свою внешнюю мощь, выражавшуюся в блеске культа и обрядов. От Августина не ускользало убожество языческих храмов, из которых одни разрушились и стояли в руинах без чьей- либо заботы об их восстановлении, другие были снесены или закрыты, третьи переустроены для светских нужд; видел он и идолов, разбитых, сожженных или спрятанных (ср. Письмо ССХХН, 3).

Феодосий и Грациан, стремясь к объединению Империи, не только политическому, но и религиозному, сложили с себя обязанности «Великого понтифика», провозгласили единственной государственной религией христианство, распустили учебные заведения, готовящие служителей древнего культа, отняли у весталок привилегии и доходы. Но язычество не утеряло еще своей силы: благодаря культуре, которая, безусловно, была им создана, оно продолжало жить в консервативной реакции некоторых высокообразованных и утонченных адептов, таких, как префект Рима Симмах, историк Аммиан Марцеллин. Их язычество выражалось не в суеверном культе; они уже не верили в многочисленных богов и чтили секуляризм, рационализм, эстетическую изысканность, красоту. В качестве символического изображения своих взглядов они вполне могли бы избрать алтарь Виктории, вынесенный из курии Сената.

Августин провидел, что такого рода язычество может остаться с людьми навсегда в виде некоего невыявленного, потаенного культа.

В кризисные эпохи просвещенный и ответственный человек — такой, как Августин,— ищет уединения, чтобы предаться творческим размышлениям, и ощущает, что призван восстановить основы человеческого существования. Так он провел девять римских месяцев. Он завершил и отшлифовал прежде начатые книги («О музыке» и др.), написал свои первые полемические произведения, такие, как «О нравах манихеев» (сочинение, которое привело в ярость его бывших друзей-сектантов) и «О нравах церкви кафолической». Ему не терпелось рассчитаться с манихеями, чьи заблуждения он так долго разделял, и он не замедлил обрушиться на их учение, для которого и впредь, когда создавал «Исповедь», не жалел сарказма и непримиримости. Кроме того, в Риме он написал диалог «О бессмертии души» и другой, посвященный проблеме происхождения зла,— «О свободной воле».

Не преминул он проявить и живейший интерес к новой форме христианской духовности, которая была ему в высшей степени близка: к монастырям созерцателей, мужским и женским. В Риме их было особенно много. Несколько лет назад, на Авентине, Иероним преподавал еврейский язык и читал лекции по Священному Писанию группе благочестивых женщин в доме благородной Мар- целлы. И еще он учил их молитвенному пению, хотя и не был таким глубоким и тонким его знатоком, как Амвросий.

Церковное пение всегда доставляло душе Августина удовольствие столь сильное, что он с некоторой придирчивостью укоряет себя за чрезмерный отзвук, который находили эти напевы в его сердце (ср. «Исповедь» X, 33, 49).

Одним из покровителей монастырей при их основании был папа Сириций. Детище Антония, чье жизнеописание, изложенное Афанасием, Августин одолел в один присест в Милане незадолго до обращения, вышло за пределы египетских пустынь. И сам Августин собирался, вернувшись в Африку, учредить там монашество.

Конечно, он не мог не исполнить один из важнейших обрядов римской Церкви и наверняка поклонился драгоценным усыпальницам апостолов-мучеников Петра и Павла. Одна из них находилась рядом с Ватиканским холмом, другая — на Остийской дороге, обе — в стенах прекрасных храмов, воздвигнутых Константином. Это были знаменитые трофеи христианской веры, воспетые священником Гаием, и уже в те времена ставшие заветной целью паломников со всего света.

Мы можем предположить, что 29 июня 388 г., в день свв. Апостолов Петра и Павла, Августин стоял в толпе верующих в соборе Св. Петра. Этот праздник отмечался в Риме с не меньшей торжественностью, чем Пасха. В гимне Амвросия поется: «Паломников вереницы / Толпою весь Град наполняют, / Шагают тремя путями, / Мучеников праздником славят!». В конце этих «трех путей» находились три цели праздничного паломничества: ватиканская базилика, остийская базилика и катакомбы на Аппиевой дороге, где, по преданию, некоторое время хранились мощи свв. Апостолов.

Вспоминая, уже епископом, о грандиозном народном празднике, Августин с огорчением отмечал, что в Африке народ христианский, иной раз, вообще забывает об этом торжестве (Проповедь ССХСУШ, 2).

Наверно, и в самом деле, удивительное было зрелище, когда, по свидетельству Августина, «верховный правитель славнейшей империи снимал свою диадему и молился на усыпальнице Петра, простого рыбака» (Письмо ССХХП, 3).

Но не все пришлось по душе Августину в Вечном городе.

Представим себе, как Августин, один или в сопровождении Алипия и Адеодата, пробирается в собор Св. Петра по улицам, запруженным усталыми паломниками. Они осаждают лавки с напитками и снедью; многие лежат прямо на земле; немало и таких, которые охвачены безудержным весельем, тем самым, что иногда овладевает человеком, оказавшимся вдали от родных мест, привычного окружения, да к тому же еще и в столь воодушевляющем городе, как Рим, где всегда хватало доброго вина для подкрепления сил. В XXIX письме Августин говорит о «примерах каждодневного пьянства вокруг базилики блаженного апостола Петра». Конечно, подобные картины служили соблазном, резко контрастируя с многочисленными проявлениями неподдельной веры и благочестия.

Помня об уроках Амвросия, строго воспрещавшего такие излишества на могилах мучеников, Августин несомненно указал на них кому-нибудь из служителей базилики. Полученный ответ, очевидно, вспомнился ему спустя годы, когда его прихожане в Гиппоне потребовали предоставить им право кутить на могилах не хуже римлян. Объясняя, почему в Риме сохранился этот неблагочестивый обычай, Августин рассказывал: «Попытались было запретить его; но епископ жил далеко, в Латеранском дворце, а город такой большой, что по дороге распоряжение теряло силу... Приходилось проявлять понимание: люди невежественные... вместе с тем, горячо верующие..., убеждению почти не поддаются..., толпы людей, которые в своих странах соблюдают эти дурные обычаи..., все паломники такие разные... у каждого свои привычки, свой образ жизни... Чтобы изменить положение, понадобился бы надсмотрщик с плетью на каждом углу, в напоминание о запрете. Но тогда, прощай, благоговение!». И, заканчивая, Августин увещевал свою паству: «Слов нет, прекрасна базилика Князя Апостолов в Риме... И все же лучше читать Послание Петра!» (ср. Письмо XXIX, 10).

И вот, на исходе лета 388 г., настал долгожданный день отплытия в Африку. Время года благоприятствовало морским путешествиям, а к тому же со смертью Максима плавание вдоль берегов стало более безопасным.

Есть основания предполагать, что Адеодат, Навигий и двоюродные братья отбыли несколько раньше: из тех нескольких слов, которые Августин уделяет описанию своего прибытия в Карфаген, можно заключить, что его сопровождал один Алипий. Упоминая о некоем юристе по имени Иннокентий, жителе африканской столицы, Августин пишет: «Муж сей, благочестивейший, как и вся его семья, принял нас — меня и брата моего по вере Алипия — в своем доме по нашем возвращении из-за моря» («О граде Божием» XXII, 8).

Итак, он сел на корабль в Остии. Но перед тем, как ступить на его палубу, он долго стоял у могилы матери. И молился, и плакал...

В его возвращении на родину было что-то от одиссеи, от опыта великих мореплавателей, открывателей новых земель, победителей, которые много боролись и страдали. Стоя на корме, он высматривал на берегу дом, в котором пережил вместе с матерью мистический восторг... А когда они отошли подальше в море, стал виден некрополь, с его гробницами и склепами. В темнеющем небе расцветали первые звезды. И в струящемся аромате бесчисленных остийских пиний он ощутил присутствие матери, которая вновь, теперь незримо, вставала с ним рядом — и уже навсегда.

На корабль стремительно опускалась ночь.

В карфагенском доме, распахнувшем двери перед Августином и Алипием, царил переполох: на следующий день после их прибытия хозяину предстояла болезненная операция на ноге, а в те времена подобные хирургические вмешательства производились на дому у пациента.

Не так-то просто оказалось даже поздороваться с Иннокентием: он лежал в постели, издавая жалобные стоны; священник Гелозий вместе с обступившими кровать дьяконами читал молитвы об изгнании беса; домашние только успевали подавать больному то одно, то другое. Августину с Алипием оставалось лишь, бросив немудреную поклажу, присоединиться к благочестивым мольбам.

Как рассказывает Августин, он никак не мог сосредоточиться на молитве: его до глубины души трогали стоны больного, ему не давала покоя мысль, что он явился в самый неподходящмй момент и причиняет беспокойство. Он смог только, призвав на помощь всю свою веру, сердцем спросить у Бога: «Господи! Какие же молитвы угодно Тебе услышать, если к этим не преклоняешь ухо Твое?»

И что же? Когда пришел хирург со своими инструментами, и его помощники сняли повязки с больного места, чтобы подготовить к операции, все увидели, что хирург больше не нужен. Иннокентий перестал стонать и обнял друга, который принес ему избавление от недуга (ср. там же).

Какие чувства мог вызвать у Августина Карфаген, который еще пять лет назад был для него городом учебы и наслаждений? Он снова увидел здание театра, в котором Виндициан наградил его лавровым венком. Зашел в базилики, с плачем помолился в маленькой церкви св. Киприана невдалеке от гавани, где в ужасную ночь своего бегства обманом продержал до утра мать. «Тогда я был другим»,— проговорил он про себя, вновь размышляя об этом поступке.

А что же мать Адеодата? Узнала ли она о приезде сына, о приезде Августина? Виделись ли они? Невозможно, да и бесполезно нам знать это, поскольку это не входит в новый замысел Благодати,— иного пламени любви, возжигающего иные отношения. Но задаваться такими вопросами небесполезно. Хотя бы для того, чтобы не считать скромные и горькие умолчания однозначным свидетельством бесчеловечного отступничества.

Доподлинно, со слов самого Августина, нам известно, что он увиделся со своим старым учеником, ставшим одним из самых известных риторов в Карфагене — Евлогием. Учителям вообще свойственно надолго сохранять глубокую привязанность к своим лучшим ученикам. Евлогий решил, что не может не рассказать ему однажды увиденный сон: «Как-то раз я заснул поздно вечером страшно сердитым, потому что не сумел разгадать смысл одного отрывка из Цицерона, который назавтра мне предстояло излагать в классе... И вот, в сновидении ты... (а ведь ты был так далеко, и кто знает, чем были заняты твои мысли), именно ты разъяснил мне то, что мне не удавалось понять...» («Попечение об умерших», XI, 13).

<< | >>
Источник: Карло Кремона. АВГУСТИН ИЗ ГИППОНА. РАЗУМ И ВЕРА. 1986

Еще по теме ВОЗВРАЩЕНИЕ В АФРИКАНСКУЮ ЗЕМЛЮ:

  1. АФРИКАНСКАЯ ЦЕРКОВЬ
  2. АФРИКАНСКИЕ ПРОВИНЦИИ
  3. Африканская мысль и компаративистика
  4. ПРАВО СОБСТВЕННОСТИ И ДРУГИЕ ВЕЩНЫЕ ПРАВА НА ЗЕМЛЮ
  5. АФРИКАНСКИЙ И ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЙ РАКУРС
  6. Г лава XXII. Как следует изображать землю на шаре
  7. Статья 260. Общие положения о праве собственности на землю
  8. 4. НАРОДНЫЕ ВОССТАНИЯ В АФРИКЕ И ПОЗИЦИЯ АФРИКАНСКОЙ ЗНАТИ
  9. ОФОРМЛЕНИЕ И ВЫДАЧА ДОКУМЕНТОВ, УДОСТОВЕРЯЮЩИХ ПРАВО СОБСТВЕННОСТИ НА ЗЕМЛЮ, ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЯ (ЗЕМЛЕПОЛЬЗОВАНИЯ)
  10. Как могут встать на путь прогресса африканские страны, расположенные к югу от Сахары?
  11. Владимир Красное Солнышко, Крещение Руси и пришествие на нашу землю Слова Божия и грамотности
  12. Вера и благочестие предков наших спасали нашу землю от бедствий при нашествии на нее наших врагов
  13. Глава 3. ВОЗВРАЩЕНИЕ (єліатрофГ))
  14. Новое наступление Африканской армии. — Асанья покидает Мадрид. — Оценка советской помощи. — Чистое золото отправляется в Одессу. — Чиано в Берлине.
  15. Возвращение с кладбища.