<<
>>

СИМВОЛИКА ПУШКИНСКИХ СКАЗОК

С легитимацией православия, начавшейся в 1988 году, резко увеличилось число попыток объявить Пушкина христианским, и даже сугубо «православным» поэтом. На самом деле классик, будучи сыном своего века, воплощал в своих произведениях как христианские установки, так и идеи европейского Просвещения, имеющие отношение к христианству такое же, какое имеет лунный свет к солнечному. Если же говорить о православии, то оно повлияло прежде всего на сказки Александра Сергеевича. Последние — редкий случай состоявшейся синергии между индивидуальным творчеством и мистической традицией целого народа.

Изучая построение сказок Пушкина, убеждаешься, что их сюжеты и символика действительно восходят к «старине глубокой», однако не эта преемственность делает их притягательными для читателей XIX—XX веков. Интуитивно сопрягая мифы подчас далёких друг от друга культур и сплавляя характеры персонажей, поэт словно по волшебству оживляет их. Повествование стремительно раскручивается, а неизменное назидание («добрым молодцам урок») приобретает магическую внушительность. Творчество очищает традицию от наслоений истории, дабы сопереживая героям, мы в какой-то миг неожиданно постигли красоту законов вечности.

Непосредственным источником сюжетов для поэта служила обширная библиотека, сказки, слышанные от няни Арины Родионовны (к коим он возвращался всю жизнь), народный лубок. Но Пушкин не занимался исследованиями, его волновало не столько содержание сказок, сколько интонация, — то, чего нельзя усвоить, оставаясь пассивным слушателем или, тем более, читателем. Однажды соседи,

Прижизненный портрет А.С. Пушкина работы И.-Е. Вивьена де Шатобриан. Миниатюра. 1826.

Прижизненный портрет А.С. Пушкина работы И.-Е. Вивьена де Шатобриан. Миниатюра. 1826. ГМИИ

граничившие с поместьем Михайловское, были шокированы, узрев Пушкина в простой красной рубахе, сидящим на церковной паперти и поющим «Стих об Алексее, человеке Божьем» вместе со слепцами- нищими.

В России и других славянских странах странствующие рапсоды образовывали сообщества. Со времён Древней Руси наиболее разветвлённой сетью были калики перехожие. По одной версии, их самоназвание происходит от греческого каАюиуеро^ (добрый старец),

часто оставлявшегося книжниками без перевода, в форме «калогер», «калугер»; по другой — от «калиг», ритуальной обуви паломников. В Валахии и Италии calicu, calugo называли нищих, в тюркском kalyk — народ, людей. Вполне вероятно, что с хранителями эпоса каликами как-то связано и название города Калуги (ср. также ц.-слав. халуга — изгородь). Неподалёку от Калуги основоположник отечественной фольклористики Пётр Киреевский получил благословение старца Макария Оптинского собирать и изучать народные песни. Не будем дразнить строгую учёность мистикой и назовём это странным совпадением, хотя в начале XX столетия другой старец из Оптиной, о. Варсонофий, обращал особое внимание учеников на этимологию топонима «Калуга».

Тем, кто совершил пешее путешествие к святыням Царьграда и Иерусалима, также давалось прозвище Калика. Пилигрим получал от Бога «великое прощение» за все предыдущие грехи. Исполнявшиеся паломниками песни были платой за ночлег, который в пути им давали христиане. Репертуар и содержание песен обновлялись духовными авторитетами каждой эпохи.

Судя по всему, серьёзный вклад в русское песенное творчество внёс в середине XIV века архиепископ Новгорода Василий Калика (с. 52—53). Известно внимание, проявлявшееся владыкой к церковному искусству и символике. Видимо, он был верховным покровителем паломников и песенников-сказителей. Какие-то духовные стихи, вероятно, создавались при непосредственном участии святителя Василия.

В XX веке духовный стих превращается в «поток мелеющий и высыхающий» (по выражению Серафимы Никитиной). Он сохранился благодаря староверческой среде, где, после исчезновения бродячих певцов-профессионалов, стихи исполнялись уже всеми, кто мог и хотел.

...Пушкин настолько приобщился к братству калик, что передавая Киреевскому 40 песен, записанных им на Псковщине, добавил: «Там есть одна моя, угадайте». Так и не обнаружив подлога, Киреевский решил, что поэт разыграл его. На самом деле Александр Сергеевич не пытался подделывать национальную традицию: он овладел её ключом, доказательством чего служит факт, что именно он в итоге стал олице

творением русской поэзии. Живое дыхание народной речи сильнее всего ощущается в сказках Пушкина — волшебном театре мысли.

Ранняя поэма «Руслан и Людмила» — единственное художественное сочинение прошлого столетия, в котором использованы мотивы русской сказки о Еруслане Лазаревиче. Повесть о Еруслане впервые записали в 1640-е годы, до того передавали изустно. Она восходит к иранским эпическим сказаниям о Рустеме, широко разошедшимся в период вхождения Руси в состав Золотой Орды. Восточная легенда слилась со своеземными былинами, а Рустем был наделён чертами русского витязя. В XVIII веке повесть разделяется на два варианта. Один тяготеет к рыцарскому роману и завершается творениями Михаила Чулкова («Похождения Славурона») и Василия Левшина («Рассказ

о              приключениях богатыря Сидона»). Другой переходит в богатырский сказ и в формате лубочных картинок становится любимым чтением у простого народа.

Ведущим мотивом поведения Еруслана является поиск идеальной пары. «Есть ли на сем свете тебя краше, а меня храбрее?» — допытывается Еруслан у встреченных царевен и, заслышав о более пригожей девице, без колебания расстаётся с прежней. Сражаясь с лучшими воинами, богатырь и себя подвергает суровой проверке: достоин ли он столь прекрасной невесты? Пушкин несколько смещает в поэме смысловой центр: Руслан быстро находит суженую, но Людмилу похищают, и он воссоединяется с ней лишь в финале, когда их любовь преодолела всяческие испытания. Ближе к источнику другие эпизоды: встреча с богатырской головой, присвоение соперниками Руслановой победы, добывание чудодейственного эликсира (в поэме — живой и мёртвой воды; в повести — желчи Вольного царя).

Сказочный цикл 1830—1834 годов — целостное произведение. Взаимообогащение народных и литературных образов не просто достигает высочайшей интенсивности в отечественной культуре, а меняет её качество. «Воздвигается огромное здание чисто русской поэзии, — отзывался о цикле Николай Гоголь. — Страшные граниты положены в фундамент».

«Сказка о попе и работнике его Балде» по ритму напоминает скомороший речитатив и опирается на жанр бытовой сказки. Хотя в

фольклоре несправедливость и ложь жестоко наказываются, Пушкин смягчает это правило: жалко и вспотевшего бесёнка, и получившего роковой щелчок старика попа. То же и в «Сказке о царе Салтане», когда встретившиеся после разлуки отец и сын прощают на радостях злых сестёр.

Символика поэмы о Салтане очень сложна.

Тут и кельтские названия созвездий (царь Гвидон соответствует Caer-Gwydion, Млечному Пути, а с итальянского переводится как «проводник», «гид»), и евангельский подтекст (33 богатыря — 33 года земной жизни Спасителя), и знамения Апокалипсиса (Царевна-Лебедь с месяцем под косой и звездой на лбу явно напоминает «Жену, облеченную в солнце; под ногами её луна, а на главе её венец из двенадцати звёзд» (Отк. 12: 1). Грызущая кедровые орешки белка — это аллегория разума, питающегося зёрнами веры («чистым изумрудом»[112]) под Древом Жизни[113]. Ту же нагрузку белка выполняла и в древнерусском «Слове о полку Иго- реве», где «Боян вещий, если хотел кому песнь слагать, то носился мысию по древу» («мысь» переводится как «белка»).

Действие сказок протекает в воображаемом мире, отличающемся от астрономической модели космоса, но не менее гармоничном: «Земля недвижна; неба своды,/ Творец, поддержаны тобой,/ Да не падут на сушь и воды/ И не подавят нас собой./ Зажёг ты солнце во вселенной./ Да светит небу и земле...» Этот кусок напоминает вселенский храм- скинию из Христианской Топографии Козьмы Индикоплова. Океан же у Пушкина, как и в греческой мифологии, предстаёт первозданной, могущественной, всеобъемлющей стихией.

Правда, в двух поэмах море отсутствует: в лирической «Сказке о мертвой царевне и о семи богатырях», притче о пробуждении в человеке духовного начала (Царевна), и — в последней сказке поэта

«О золотом петушке», основанной на новелле американца Вашингтона Ирвинга «Легенда об арабском звездочёте».

Горечь от несовершенства людской жизни усугубляет мрачная символика братоубийства, женская демоничность (Шамаханская царица) и гностическая аллегория Абраксаса, неотвратимого Рока, который изображался с петушиной головой (Золотой Петушок). Ряд мест, связанных с любовными переживаниями Дадона, перекликаются с библейской Песней песней. «Горе! смерть моя пришла!» — восклицает старик перед шатром неотразимой царицы (сравним: «ибо крепка, как смерть, любовь». Песн 8:6). Гибель Дадона — прямая иллюстрация к 7-му псалму: «Вот, нечестивый зачал неправду, был чреват злобою и родил себе ложь; упал в яму, которую приготовил: злоба его обратится на его голову, и злодейство его упадёт на его темя». Петушок, как известно, «встрепенулся» и клюнул Дадона «в темя».

Труднее всего определить происхождение «Сказки о рыбаке и рыбке», и прежде всего — прообраз центрального персонажа — Золотой Рыбки. Возможно, источником этой аллегории послужило сказание о Морском Коньке и Златой Рыбе из славянского «Физиолога». Жанр Физиолога раскрывал христианскую символику животных; его древнейшие списки — греческие, однако там этого сказания нет.

В то же время символика Золотой Рыбы была известна грекам по скифским сказаниям. В Коллекции классических древностей Государственных музеев Берлина хранится изготовленная греческими ювелирами по скифскому заказу золотая оковка для парадного щита в виде некой космической Рыбы (VI в. до н.э.). Хвост образован из двух бараньих «бюстов» и летящего сокола. На туловище два яруса изображений: на верхнем — львы терзают оленей, на нижнем — стая рыб, предводительствуемая божеством с рыбьим хвостом, в руке оно также держит рыбку, словно размахиваясь ею для броска.

Весь Физиолог построен по принципу сопряжения античной символики животных с библейской. Следовательно, в основу главы о Морском Коньке и Златой Рыбе легла скифская легенда, циркулировавшая среди славян Южной и Восточной Европы. Согласно Физиологу, Морской Конь спереди имеет вид коня, а сзади — рыбы. Он — предводитель морских существ. Каждый год он должен плыть на край земли,

Абраксас, гностический символ Рока

Золотая скифская рыба VI в. до н.э. из клада, найденного польским крестьянином в Виташково (Vettersfelde) в 1882 г. Antikensammlung, Berlin

Золотая скифская рыба VI в. до н.э. из клада, найденного польским крестьянином в Виташково (Vettersfelde) в 1882 г. Antikensammlung, Berlin

где обитает Златая Рыба, владеющая несметными сокровищами. Вслед за Коньком к «крайней земле» идут прочие рыбы и покланяются своей царице, облизывая её. На обратном пути рыбы мечут икру и производят потомство. Рыбаки не трогают тех, кто несёт в себе икринки, а тех, кто движется порожняком, отлавливают. Толкование притчи следующее: море — это весь мир, Морской Конёк — учитель или же пророк, рыбы — рабы Божии, Златая Рыба — вера христианская. «Облизывание» Рыбы означает, что пророк и остальные верующие получают от неё частицу Святого Духа, которая затем позволяет развить в себе духовные плоды («икру») и обогатить ими мир.

«Крайней землёй» считалось опоясывающее мировой океан кольцо суши, где на востоке располагался земной Рай. Рыбная ловля, снасти и улов относятся к первым дошедшим до нас символам христианства. Известно, что большинство апостолов были рыбаками, Иисус неоднократно творил чудеса именно с рыбой, а его полное имя по-гречески также переводилось как «рыба» (с. 212). Позднее с рыбаками, вылавливающими божественное озарение из «моря молитв», сравнивали подвижников и аскетов. Образ короля-рыбака, встретившего Парси- фаля, когда тот искал Святой Грааль, был хорошо известен у нас уже в конце XVIII века из артуровского цикла[114]. Предшественник Пушкина, писатель-сказочник Левшин любовно вывел его как царевича

Доброслава в «Приключениях Баламира». С другой стороны, Александр Сергеевич часто использовал аллегории сборника «Эмблемата» (несколько раз переизданного в России со времён Петра), а там постоянно варьировался сюжет с Купидоном, который разными способами (сетями, на удочку, стрелой) добывает любовный улов.

Если учесть, что Святой Дух может быть привлечён к молящемуся только искренней любовью, сказка Пушкина получает необычное толкование. Старик — это молитвенник, духовный делатель, к которому приплывает выстраданная награда — дар Святого Духа (Золотая Рыбка). Однако он абсолютно бескорыстен: чего-то просит у Рыбки старуха, воле которой супруг смиренно подчиняется. Если старик это Плоть (тело человека), подъемлющая тяжесть земных трудов, то старуха—Душа, распоряжающаяся Плотью и желающая. Среди книжников Древней Руси большой популярностью пользовался переведённый с греческого трактат «Диоптра», включавший диалог служанки-Плоти с госпожой-Душой. В ней Душа предстаёт самовластной и вздорной особой, постоянно требующей нечто от послушной ей Плоти. Как тут не вспомнить поговорку: проси, чего душа пожелает!

Постепенно возносясь, пушкинская старуха ничем не делится со стариком; её алчность (по одному из черновых вариантов) доходит до безумной мечты сделаться «римскою папой». Возвратившись с берега, старик находит жену сидящей на макушке некой вавилонской башни в тиаре католического первосвященника. У Братьев Гримм в сходном сюжете о «камбале-рыбе» старуха хочет стать на место Бога. Политическую сатиру, направленную против неуёмного властолюбия, поэт сочетает с печальной мудростью: одержимый страстями глух к веянию духа.

<< | >>
Источник: Багдасаров Р.В.. Мистика русского православия. 2011

Еще по теме СИМВОЛИКА ПУШКИНСКИХ СКАЗОК:

  1. В.А. Грехнев МИР ПУШКИНСКОЙ ЛИРИКИ*
  2. КОЩЕЙ БЕССМЕРТНЫЙ РУССКИХ СКАЗОК
  3. СИМВОЛИКА ДВОРЦА НА ОСТРОВЕ СИТЭ
  4. ПОУЧЕНИЯ, МОНАШЕСКИЕ ПРАВИЛА И ТОЛКОВАНИЯ ВЕТХОЗАВЕТНОЙ И НОВОЗАВЕТНОЙ СИМВОЛИКИ
  5. Глава 7 О.С. Грязнова Оценки прошлого, политическая символика и российская политическая культура
  6. ЮРИЙ  ЧУМАКОВ. СТИХОТВОРНАЯ ПОЭТИКА ПУШКИНА, 1999
  7. ОБРАЗЫ-АЛЛЕГОРИИ
  8. СКАЗКА
  9. Ташкентское военное училище
  10. УКАЗАТЕЛЬ СОКРАЩЕНИЙ
  11. ЗВЕРИНЫЙ ЭПОС
  12. Сказочная проза
  13. АВТОРЫ ВЫПУСКА
  14. Изучение контекста Контекст и его виды
  15. Глава I Мотив и сюжет