<<
>>

Страх и его направления

Может показаться удивительным, что даже у Гитлера основным ощущением был страх. Разве он не гордился своей твердостью, не восхвалял здоровье и борьбу? Но все это, по-видимому, вводит в заблуждение, если упустить из виду господствующий основной фон.
Теоретически разработанной системы мышления у Гитлера еще гораздо меньше, чем у Морраса, но, несомненно, из аналогичной основы у него вырастает аналогичная связь мыслей1. Страх Гитлера — это, конечно, не страх за хрупкость прекрасного; это обнаженный страх за существование великогермански настроенного австрийца, которым наделил своего ученика как наследством Георг фон Шенерер. По представлению юного Гитлера, роль Габсбургов состоит в том, чтобы «истребить» или «извести» немецкую нацию2; их политика — «медленное уничтожение» и «конец» немецкого народа в Австрии3, нарастающая волна смешения народов «пожирает» старый культурный центр — Вену4. В 1914 г. не весь немецкий народ надлежащим образом ощущает «угрозу небытия»5. Даже после революции люди недостаточно отдают себе отчет в «состоянии угрожающего истребления»6, хотя немецкий народ окружен «сворой жаждущих добычи врагов», окончательный триумф которых должен означать его «смерть»7. Внутренняя революция, непримиримый внешний враг — Франция — представляют чудовищные опасности, угрожающие уничтожить Германию8. Без приобретения земель не сможет существовать постоянно растущее население, ему угрожает «гибель»9. Через сто лет вокруг Германии будут существовать гигантские государства, отчасти выросшие из ее собственной крови10. Вопреки дешевому оптимизму, история учит, что многие народы и государства погибли11. Хотя и другие народы проявляют опасные симптомы, процесс уничтожения в Германии происходит быстрее12. Не обязательно речь идет о физическом уничтожении: весь немецкий народ может стать «безродным элементом больших городов»13. Уже в 1928 г. Гитлер усматривает чувство фатальной неуверенности и зависимости немцев в том, что на немецкий рынок «устрашающим образом» вторгаются американские автомобили14.
Во время Восточного похода Гитлера устрашает высокая рождаемость русских15 и чудовищная человеческая масса Азии16. Пространственное положение Германии «злополучно», «ужасно» в смысле военной географии17. Прославленная немецкая экономика представляет для всего мира фактор беспокойства и не перестанет навлекать на Германию тысячу опасностей18. Ни на минуту не покидает его мысль о физической гибели: если победит еврей, то наша планета будет свершать свой путь безлюдной, как мил лионы лет назад19- У этого могущественного человека страх принимает самые банальные и физические формы: никто в его окружении не смеет курить, потому что курение и тепло образуют благоприятный климат для возбудителей простуды — «на меня бросаются микробы»20. За что Гитлер боится, легко понять и в то же время трудно. Это Германия, нация, отечество — «самое дорогое, что у нас есть на этом свете»21 и, конечно, единственное, что может претендовать на безусловную любовь: «Мы, национал- социалисты, хотим любить и учиться любить наше отечество, только его и не терпеть рядом с ним никаких других идолов. У нас только один интерес, и это интерес нашего народа»22. Как и у Морраса, нация и человечество отделены друг от друга, и притом с сильнейшим нажимом; молодой Гитлер готов смеяться над проклятием всего мира, если из этого проклятия произойдет свобода немецкой расы23. Его основной принцип почти дословно повторяет известную формулировку Морраса: «Одно только отечество!»24 Гораздо менее ясно, что представляет собой эта Германия. В отличие от Морраса, у Гитлера нет определенного периода истории, на который он ориентируется и который он всегда восхваляет. В ранний период он нередко хвалит империю Бисмарка с ее «чудесной силой и прочностью»25, но при этом выделяет скорее отдельные учреждения, такие, как армия и чиновничество; эпоху в целом он резко критикует, не щадя персоны монарха и тем более его «преданного окружения». С возрастом он все более ориентируется на ненемецкие явления, а Германией все больше становится для него его Третий рейх, который еще предстоит создать.
Несравненно яснее и чаще того, за что он боится, выступает то, чего он боится, и тем самым — предмет его ненависти. Для Гитлера характерно, что у него страх непосредственно переходит в ненависть. Иначе он не может надеяться и не может верить: в самом деле, «как можно вообще изменить некоторое состояние, если нет прямо виновных в нем людей?»26. Универсальный виновник — это, как известно, еврей. Но сначала мы перечислим, не особенно подчеркивая причинные связи, те явления, в которых Гитлер усматривает опасные признаки упадка и которые поэтому вызывают у него страх. Согласно анализу в «Майн Кампф»27, внутренняя сила столь могущественной на первый взгляд довоенной Германии ослаблялась главным образом «безграничной и вредной индустриализацией», которая привела к опасному отставанию крестьянского сословия. Военная аристократия уступила место финансовой аристократии, и столь же опасным был упадок личной собственности в экономике и переход имущества в руки анонимных акционерных обществ. Это означало отчуждение собственности от работодателя и интернационализацию экономики. Мам- монизация привела также к юдаизации духовной жизни и к угасанию брачного инстинкта, способствующему вторжению сифилиса и тем самым величайшему греху — греху «перед кровью и расой». В области духа столь же опасной была чума большевизма в искусстве, шутовство кубизма, заменившее красоту и стремящееся разрушить таким образом основы культуры. Тут же либеральная печать, выступая за терпимость и демократию, ведет в то же время лживую войну против «милитаризма» и тем самым становится могильщиком немецкого народа. Юдаиза- ция мышления вызвала презрение к ручному труду и произвела этим раскол в народе, который привел к поражению в войне и успеху революции. Эту картину дополняет множество высказываний в речах и разговорах. Гитлер всегда настаивает, что обезличение экономики означает юдаизацию; но время от времени его обвинения направляются и непосредственно против буржуазии как таковой. Ее большая историческая вина состоит в том, что она никоим образом не заботилась о вновь возникшем четвертом сословии28.
Еще хуже было то, что с ростом буржуазии руководство перешло к непригодной для этого части народа, «лишенной героических свойств»29. Особенно близким к евреям слоем буржуазии Гитлер считает интеллигентов. Они обладают способностью вносить путаницу в самые простые вещи. Произведенная ими наука причиняет величайший вред30, так как она «обессиливает» и поощряет слабость. Если бы мир был предоставлен немецким профессорам, то люди превратились бы в кретинов с огромной головой. Еврейский интеллектуализм изобрел «эмансипацию женщин», пытающуюся соединить те сферы, которые Бог разделил; он принимается даже за столь сумасбродную затею, как эмансипация негров, то есть дрессировку полуобезьян. Язвительная критика интеллигентов лишена общественно полезных функций: их дело и их намерение — разрушение. Еще хуже замыслы тех большевиков в искусстве, которые рисуют луг голубым, небо зеленым, облака сернисто-желтыми31 и дают волю своей нечистой фантазии: они хотят убить душу народа32. Они ничем не отличаются от евреев, организующих ночную жизнь, ставя с ног на голову все нормы жизни33. Сопутствующие явления также распознаются как симптомы упадка. Грабительским лозунгом «свободной торговли» евреи разрушили устойчивость цен на хлеб, державшихся в Венеции в течение столетий34, и одно из следствий этого принципа — то, что в наши дни земля становится предметом спекуляции35. Лишь очень редко общие признаки культурного состояния не вызывают непосредственных политических ассоциаций и обвинений, например: Германия слишком медленно становится предметом рассмотрения и любования36 или: «Ничто больше не укореняется, не закрепляется внутри нас. Все остается внешним, проходит мимо нас. Мышление нашего народа становится беспокойным и торопливым. Вся жизнь становится полностью разорванной, и обыкновенный человек не понимает больше интеллигенцию немецкой нации»37. Ясно, что Гитлер, точно так же как Моррас, направляет свою критику против процесса эмансипации в целом. Конечно, во всех случаях речь идет прежде всего о консервативной критике культуры в ее антисемитской форме; известные общие места этой критики не обнаруживают даже литературной оригинальности формулировок.
Но можно спросить себя, случалось ли когда-нибудь, чтобы сколько- нибудь значительный практический политик так часто и настойчиво выдвигал убеждения этого рода. Несомненно, оригинальность Гитлера состоит в совершенно маниакальном упрямстве, с которым он ищет «возбудителя» всех устрашающих явлений и каждый раз находит его исключительно в еврее. Сведение многослойных процессов большой важности к одному-единствен- ному и при том наглядному виновнику всегда означает их очевидное упрощение, а большей частью также безмерную переоценку «возбудителя». Вот что Гитлер говорит о деятельности еврея в экономике: «Конечно, он все более основательно разрушает также основы действительно полезного народу хозяйства. Используя обходный путь акций, он втирается в круговорот национального производства, превращает его в продажный, более удобный предмет махинаций и таким образом лишает предприятия их основы — личной собственности. Лишь тогда выступает то внутреннее отчуждение между работодателем и работником, которое приводит впоследствии к политическому расслоению на классы»38. В одной из ранних речей Гцтлер задает вопрос: «Кто же в самом деле приносит ограничение рождаемости и мысли об эмиграции? Международное еврейство»39. После этого не так уж удивителен чудовищный тезис, что еврей — «закулисный манипулятор судьбами человечества»40. Но этот тезис делает очевидным, что в действительности имеется в виду под «евреем»: это сам исторический процесс. Все ранние беседы Гитлера с Дитрихом Эккартом проходили на уровне этого отождествления41. Таким образом, Гитлер остается далеким от тонкости и дифференцированно- сти доктрины Морраса о враге. Уже очень скоро он обнаружил евреев в лидерах социал-демократии. Парламент может хвалить только еврей: это учреждение, «грязное и лживое, как он сам»42. Все на свете, несущее в себе опасность и вред для Германии, всегда происходит от этого корня: поскольку и марксизм, и международный биржевой капитал — еврейские предприятия, марксизм может быть боевым отрядом этого капитала43.
Если уже Моррас отводит евреям особое место в ряду врагов, то Гитлер доводит это представление до завершения44 и в то же время до самой низкой ступени. Экскурсы Гитлера по поводу еврейской сексуальности в «Майн Кампф» напоминают Ланца цу Либенфельса и предвещают уже пресловутую газету Штрейхер а «Штюрмер». Каждый раз, когда речь заходит о большевизме, Гитлер впадает в безудержную ярость45. Он видит в нем наиболее радикальную форму еврейского народоубийст- ва («Volkermord»), известную до сих пор,— к этому сводятся все его столь бедные, в действительности совсем безжизненные исторические конструкции. Как бы важна ни была для Гитлера Вена, весьма сомнительно, однако, смог ли бы он без опыта большевистской революции и без Дитриха Эккарта (который, очевидно, самым впечатляющим образом истолковал ему эту революцию) стать тем, чем он стал для истории. Завершение этих конструкций в «Майн Кампф», пожалуй, самым непосредственным образом выражает исходный тезис его политической деятельности: «И вот начинается последняя великая революция. Когда еврей достигает политической власти, он сбрасывает с себя немногие личины, какие он еще носил. Демократический народный еврей становится кровавым евреем и тираном народов. В несколько лет он пытается истребить национальных носителей интеллигенции и, лишив таким образом народы их естественного духовного руководства, готовит их к рабской судьбе под постоянным гнетом. Самый ужасный пример этого рода представляет Россия... Но конец этого — не только конец свободы угнетенных евреем народов, но также конец самого этого паразита народов. После смерти жертвы рано или поздно умирает и вампир»4*5. Однако в сочинении Эккарта Гитлер помещает перед большевизмом Ленина другой, первоначальный большевизм Моисея, из которого он произошел; история помещается между этими двумя большевизмами и изображается как борьба двух принципов, причем отдельные исторические явления располагаются и оцениваются в зависимости от их положения по отношению к этим принципам. Это преследование врага через всю историю, занимающее так много места у Морраса, почти не отражено в сочинениях Гитлера, предназначенных для общественности. В самом деле, как мог бы он предложить протестантской Германии то истолкование Реформации, которое ему приписывает Эккарт? И Германия осталась до 1945 г. слишком христианской, чтобы даже самый могущественный человек немецкой истории решился открыто назвать апостола Павла большевиком. Но нередко он позволял себе намекнуть, что считает большевизм как (возглавляемое евреями) восстание неполноценных расовых слоев против их господ вневременным явлением и что можно провести различные параллели между нынешним временем и эпохой гибели Рима. Лишь опубликование «Застольных бесед» окончательно доказало, что для Гитлера, как это говорится в указанном сочинении Эккарта, апостол Павел в самом деле всегда оставался центральной фигурой еврейского большевизма (по существу в том же смысле, что и для Морраса). Как говорит Гитлер в этой книге, Павел сделал из идеи арийца Христа точку кристаллизации для возмущения всевозможных рабов против их господ и авторитета этих господ. Религия Павла из Тарса, впоследствии названная христианством, есть не что иное, как нынешний коммунизм47. Это христианство — самый тяжкий удар, испытанный человечеством. Он уничтожил Римскую империю, и следствием этого была ночь, длившаяся много столетий48. Христианство — это прообраз большевизма, большевизм — отпрыск христианства; то и другое — изобретение еврея для подрыва общества. Христианство погубило радостный и ясный античный мир, а большевизм намеревается разрушить мировое господство белой расы49. Вчерашний подстрекатель назывался Ша-ул (Scha-ul), а нынешний подстрекатель зовется Мардохай (Mardochai)50. Разумеется, эти мысли в теоретическом смысле вовсе не оригинальны. Конечно, они не выходят за рамки той «общей антисемитской литературы», знанием которой Гитлер уже очень рано хвалился51. Но они демонстрируют в этом аспекте то очень примечательное и характерное обстоятельство, что ненависть к христианству сопровождается высокой оценкой римской церкви как формы господства52. Гитлер также излагает здесь доктрину об исторических проявлениях устрашающего и ненавистного врага, точно соответствующую доктрине Морраса, хотя и гораздо более простую.
<< | >>
Источник: Нольте Э.. Фашизм в его эпохе. 2001

Еще по теме Страх и его направления:

  1. Определение страха и его разграничение
  2. НАПРАВЛЕНИЕ РАБОТ П. К. КОЗЛОВА И ЕГО НАУЧНЫЕ ДОСТИЖЕНИЯ
  3. Глава 2 ЭТИЧЕСКАЯ НАПРАВЛЕННОСТЬ ТАЙСКОГО БУДДИЗМА И СКЛАДЫВАНИЕ ЕГО РЕЛИГИОЗНОГО КУЛЬТА
  4. Бои в Бахмачском направлении. Взятие города. Переход в Нежин и бои в его окрестностях.
  5. 62- Психоанализ возник как направление в психиатрии, и большинство его теоретиков врачи-психиатры- Какое отношение он имеет к философии?
  6. 3. Организация и функционирование психолого-педагогической службы, направленной на усиление фасилитационной направленности образовательного процесса
  7. ОПРАВДАНИЕ БОГА НА ОСНОВАНИИ ЕГО СПРАВЕДЛИВОСТИ, СОГЛАСОВАННОЙ С ПРОЧИМИ ЕГО СОВЕРШЕНСТВАМИ И ВСЕМИ ЕГО ДЕЙСТВИЯМИ 1.
  8. СТРАХ
  9. СТРАХ
  10. О страхе
  11. Страх
  12. Значение страха
  13. Страх.
  14. СТРАХ БОЖИЙ
  15. Глава IV СТРАХ
  16. Страхи при неврозах