<<
>>

«Республика Сало» — возвращение к истокам?

Но этот умерший вынужден был воскреснуть. Дружба Гитлера освободила Муссолини, вряд ли к его радости, но, без сомнения, удовлетворив его потребность дать свидетельство о самом себе и против самого себя.
Закон, которому должно было следовать новое государство, Муссолини наметил в общих чертах уже в своей первой речи после освобождения, произнесенной по мюнхенскому радио 18 сентября 1943 г. Позорное предательство монархии по отношению к ее «верному слуге», говорил он, побуждает фашизм решительно вернуться к более старым и чистым рес публиканским традициям итальянского движения за единство страны, связанным с именем Мадзини. Теперь лозунгом должно стать возвращение к истокам (что он сам 20 лет назад назвал «инфантильным»!), и в смысле этих истоков новая государственность будет национальной и социальной в высшем смысле слова. Паразитическая плутократия будет уничтожена, и труд станет наконец субъектом производства. Предатели, и в частности вероломные члены Большого совета, должны быть истреблены. Вокруг подразделений милиции должна быть построена новая вооруженная сила444. Но Муссолини не упомянул о преамбуле этого закона: об оккупации Италии немцами. Могла ли эта программа быть реализована человеком и партией, не сохранившими и тени независимости? Новый глава государства не мог даже посетить свою столицу; республиканское правительство расположилось в виллах на озере Гарда, под строгой охраной СС; в него не вошли самые важные и известные деятели фашизма, поскольку против них был инсценирован большой процесс по обвинению в предательстве, с совершенно недостаточным юридическим основанием. Вокруг Муссолини остались лишь решительные фанатики445, и они вместе с немцами не позволили Муссолини пощадить даже отца его внуков446. Таким образом, фашизм символически освободился от людей, изменивших его облик в 1921 г., и это произошло, как и первая метаморфоза, против нерешительной воли Муссолини.
Но тем ужаснее был искажен характер этого вернувшегося фашизма 1921 г.: он был подобен чужой армии в своем отечестве. Каким образом война на стороне национал-социалистической Германии — которая никогда не была популярна — могла теперь стать основой единства режима и народа? Подразделения милиции, вновь быстро образовавшиеся из наемников и убежденных фашистов, остались отрядами гражданской войны — настоящей армии «Итальянская социальная республика» никогда не имела. И на этот раз не было никакого чувства энтузиазма, никакой уверенности в победе; постоянное, хотя и мучительно медленное, продвижение фронта союзников сопровождалось ростом партизанского движения, забастовками, неуловимой, но тем более беспощадной пропагандой внутреннего врага в городах. На этот раз целями «экспедиций наказания», нередко очень коварных, могли быть только фашисты: одной из многочисленных жертв стал летом 1944 г. Джованни Джентиле, который за год до этого был последним человеком, открыто защищавшим Муссолини. Если за двадцать лет до того «национальное чувство» поддерживало и укрепляло фашистов, то сейчас оно так же сильно обратилось против них, более или менее отождествляя их с немецким врагом отечества. Гитлер чрезвычайно содействовал этой пропаганде своими мерами: он как будто принял ее тезисы за основу своих действий, очевидным образом рассматривая как недействительные свои заверения о нерушимости бреннерской148 границы; он явно вступил во владение австрийским наследством и сделал все приготовления к отделению Триеста, Гориции и адриатического побережья447. Терялись приобретения Первой мировой войны; глубоко затронуты были и чувства самого Муссолини, но он даже не решился на энергичный протест. Как и повсюду в Европе, национал-фашизм оказался самым ненадежным из детей своей нации. Между тем на этой колеблющейся почве, среди этого общего развала Муссолини преследует, со всем упорством и внутренним участием, одну цель, которую несправедливо считали только демагогической уступкой: эта цель — социализация448.
Но при обосновании этой цели он выбивает почву из-под собственных ног, обессмысливая все, что он сделал прежде. Как он объясняет на первом заседании совета министров республики, речь теперь идет о том, чтобы определить место, функцию и ответственность труда в подлинно современном национальном обществе449. Таким образом, оказалось, что за два десятилетия фашизм не предоставил труду надлежащего места и что Италия, вопреки всему фашистскому летосчислению, все же не была подлинно современной страной. Муссолини пытается любыми средствами обойти эти заключения, подчеркивая непрерывность фашистской революции, и в особенности большое значение Хартии труда. Только столкновение с лицемерным монархом свернуло фашистскую революцию с ее пути («ha deviato il corso della rivoluzione fascista»149- 45°); король и Бадольо отвергают теперь прогрессивное законодательство республики, чтобы сохранить в неприкосновенности свои эгоистические классовые привилегии451. Можно было бы напомнить Муссолини, что фашистская революция вообще могла осуществиться лишь благодаря «столкновению с королем»; и можно было бы спросить, какова была эта революция, позволившая правящим кругам сохранять в течение двух десятилетий свои эгоистические привилегии и сошедшая со своего пути из-за «активного сопротивления капиталистов»452. Впрочем, практические меры фашистского периода говорят об этом вполне однозначно. Практическим ядром Хартии труда (а вовсе не «уступкой») было прикрытое многими красивыми и неопределенными словами положение, что неограниченное право руководства («gestione») предприятием признается за собственником. Это положение разрешило спорный вопрос вполне в духе фашистской идеологии, отняв все достижения «большевистских» лет (1919—1920). Но теперь, в 1943 г., выдвигается принцип, что труд должен быть включен в ядро производственного механизма и активно взаимодействовать, то есть также участвовать в gestione. Должны быть снова учреждены заводские советы, и рабочим должно быть гарантировано избрание своих представителей тайным голосованием.
Но как раз упразднение этих опасных учреждений составляло одну из самых решительных тоталитарных мер, принятых после 3 января 1925 г. Дуалистическая структура фашистских синдикатов, устраивавшая повсюду параллельные союзы работодателей и работников, а затем связывавшая их через государственные органы, не была эстетическим недостатком корпоративизма, а была его внутренней сущностью, и как раз эта сущность вызывала немалое восхищение. Конечно, противники Муссолини всегда указывали, что мнимое равенство прикрывает в этой системе неограниченную власть капиталистов, представляющих самих себя, над рабочими. Теперь Муссолини одним росчерком пера, и даже в совершенно ясных выражениях признал454, что эти критики были правы: вместо прежних учреждений создавался Единый профсоюз труда и техники («Confede- razione generale del lavoro e della tecnica»), а капитал как таковой был исключен из профсоюзного представительства. В конечном счете это должно было привести к государственному управлению капиталом, и Муссолини столь упорно действовал в этом направлении, что к концу марта 1945 г. (!) все предприятия, насчитывавшие больше ста рабочих, соответственно с капиталом более миллиона, должны были быть изъяты из частной инициативы. Еще решительнее было подчеркнутое Муссолини требование «самым коренным образом изменить положение производителей в самом производстве»455, причем надо было избежать власти бюрократии — например, с помощью раздела доходов. В 1921—1922 гг. фашизм разбил разбушевавшиеся спонтанные силы народа и двадцать лет держал его в состоянии безмолвия в смирительной рубашке своей системы; именно это вызвало столько симпатий к его системе во всем мире. Теперь же Муссолини пытался пробудить и ободрить эти самые спонтанные силы. Конечно, это происходит очень нерешительно. Он приводит в пример тот примечательный факт, что один из заместителей мэра Милана — не член партии. Закон о «выборных объединенных советах» должен был осторожно приоткрыть в одном месте свинцовый панцирь государственной власти, снова призвав к ответственному сотрудничеству граждан, отученных от всякой политической деятельности (в форме, напоминающей «libertes»150 Морраса).
Муссолини подумывал даже о том, чтобы допустить оппозиционную партию, но не мог провести этот план в жизнь из-за сопротивления Фариначчи и других экстремистов456. Но он твердо держится мнения, что партия единства должна «контролироваться» другими лояльными группами. Он даже в определенных выражениях отказывается от тоталитарных идеологических притязаний: «...ни от кого не потребуются отречения, идеологические раскаяния, коленопреклонения, жесты малодушия»457. Таким образом Муссолини хочет создать, наконец, государство «производителей», где ни один неработающий не имеет политических прав, но где ни один работающий не исключен из политической жизни. Это очень странные требования для автократического дуче авторитарного и милитаристского фашизма, который вслед за националистами столь основательно смирял и дисциплинировал массы, никогда их при этом не «принимая». Но эти требования вовсе не странны для бывшего марксиста и зачинщика социал-демократии, который лишь 3 января 1925 г. окончательно отказался от своих старых идей. Это ранний Муссолини дает «Итальянской социальной республике» следующее определение: «Она будет республикой итальянских рабочих, и она уже взялась за решительное осуществление всех тех требований, которые в течение сорока лет были написаны на знаменах социалистических движений»458. Таким образом, он объявляет ИСР не продолжением фашизма, а осуществлением идей сорока лет социалистической деятельности (с 1880 по 1920 г.), в которой столь большое участие приняли его отец и он сам! Противники Муссолини говорили о демагогии человека, которому осталось только домогаться благосклонности рабочих, когда он потерял опоры своей власти — монархию, армию и индустрию. Но тот, кто рассматривает жизнь Муссо лини в целом, не может разделить это суждение. Слишком уж заметно смыкаются здесь периоды, разделенные восемнадцатью годами фашизма, периоды, принципы которых долго оказывали влияние даже на самый фашизм, умеряя его наиболее радикальные возможности. Но можно ли по этой причине утверждать — как это уже не раз делали,— что Муссолини в глубине души всегда оставался социалистом? Уязвимость этого высказывания состоит в том, что оно предполагает понятие социализма чересчур однозначным.
Муссолини никогда не был социалистом в классическом смысле слова: его впечатлительность, его темперамент даже в марксистское время подводили его слишком близко к границе допустимого. Если марксизм Муссолини в некотором внешнем смысле подготовил его будущий фашизм, как его дополнение и предпосылка, то при более пристальном рассмотрении он оказывается также приспособленным для превращения в фашизм, и как раз в этом состоит единственное в своем роде симптоматическое значение явления Муссолини. Правильнее будет сказать, что определенные социалистические ощущения, укоренившиеся в ранней юности, были определяющей частью его духовного наследства; они были слишком слабы, чтобы привести его на путь последовательной жизни, но достаточно сильны, чтобы снова стать действенными в подходящих условиях. Но и в последний период эти ощущения вовсе не вытеснили «фашистские» элементы его мышления. Ядром их опять оказалось переживание и прославление войны, войны как таковой. Для него война — это великий сравнительный экзамен народов, раскрывающий их внутреннюю сплоченность. Он грубо противопоставляет военную доблесть немцев и русских, проявленную в Витебске и Сталинграде, позорному поведению тех итальянских солдат, которые сдали без боя Пан- теллерию459. Он имеет в виду, конечно, «пагубные элементы, происходящие от тех четырех миллионов рабов, которые Рим, к своему несчастью, нес в своем лоне»460. Незадолго до своего падения он говорит о них в угрожающем и обвинительном тоне, и потому в конце жизни перенимает без ограничений также политическую расовую доктрину Гитлера. Однако эта доктрина была разработкой тех великогерманских теорий, против которых он боролся в своей юности461, а это означало разрыв той самой нации, открытие которой было вторым большим переживанием его жизни. Чтобы пойти до конца по стопам Гитлера, осталось только определить ту расу, интеллектуальное руководство которой вызвало великое восстание рабов и которая ответственна за все мировое зло. Не случайно Муссолини оставался далеким от этого тезиса по крайней мере до начала войны: в самом деле, вся его жизнь была единственным в своем роде живым опровержением этой теории. Впрочем, во время войны он говорил, так же как Гитлер, о мировой болезни, вызванной демо- плутократией и иудаизмом, которую надо исцелить огнем и мечом462. Еще больше, чем спорадические высказывания463, меры последнего времени свидетельствуют о том, что новейшие взгляды Муссолини так же легко уживаются со вновь проявившимися более ранними, как некогда его увлечение Ницше — с его марксистским радикализмом. Например, создается Генеральная инспекция по расовому вопросу во главе с Джованни Прециози, которого можно было бы назвать итальянским Розенбергом. Остается вопрос: не убоялись ли бы Муссолини и Прециози последних практических последствий этих мер? И они были избавлены от такого решения лишь потому, что и в этой области у них не было никакой независимости. Насколько сильным остался в Муссолини его «фашизм», показывают также его последние высказывания о коммунизме в «Газете единства» и по «Радио единства», нередко исполненные триумфа по поводу победы этого «антилиберального и антидемократического» учения, но главным образом выражающие нескрываемую зависть. Впрочем, это — лишь отражение окончательного поражения; более глубокого понимания загадочной близости и далекости Муссолини и Ленина у самого Муссолини найти нельзя. Наконец, вполне подходил к фашистской традиции и новый миф, который Муссолини уже очень рано принялся создавать. Крайне трудное положение, в которое король поставил монархию и страну — сначала своим сотрудничеством с фашизмом, а затем затянувшейся капитуляцией,— представляли превосходную мишень для апологии и атаки. Этому посвящена последняя книга Муссолини464 и его многочисленные статьи в «Корреспонденца реппубликана». Вскоре, говорит он, массы охватит ностальгия по фашизму и тоска по тем дням, «когда знамя отечества развевалось от Альп до экватора в Сомали и когда итальянский народ был одним из самых уважаемых народов Земли»465. Своеобразная самовлюбленность, все усиливавшаяся с годами, вызывает у него гротескное утверждение, будто антифашистски е партии в Южной Италии подражают программе социализации ИСР466, и приводит его к тому, что после всех его ошибок, неудач и крушений он хочет внушить итальянцам на будущее глупейшее из фашистских изречений: «Муссолини был прав»467. Наибольшее значение надо приписать высказываниям, сделанным Муссолини незадолго до конца. В течение полутора лет он был немногим более чем пленник; теперь он говорит наконец с некоторыми доверенными людьми вполне откровенно, и из всех прорывающихся у него эмоций сильнее всего его враждебность к немцам. Естественно, это прежде всего враждебность к тем, кто противился его планам социализации, кто не считался с его предложениями, кто вел войну без политического и стратегического воображения — войну, которая, как он думает, была бы выиграна под его руководством468. Но за этой критикой современных событий проявляется более ранняя антипатия, более глубокая критика, направленная против немецкой «сущности» вообще, и в конечном счете против той анти европейской и безыдейной «воли к власти», которую он заклеймил уже в 1914 г. Поис- тине, фашизм, и особенно Муссолини, первый и сильнейший сторонник северной ориентации, сталкивается здесь со странным основным вопросом: «Как можно было, в самом деле, когда-либо говорить об объединенной Европе с этой взрывоопасной и постоянно недовольной Германией?»469 Но это не единственное воспоминание, как будто забытое, но вновь проявившееся с большой силой. Еще удивительнее следующая мысль, которую он поверяет одному журналисту 20 апреля 1945 г. в апологетическом «Завещании»: «Если бы превратности этой войны были благоприятны для оси, я бы предложил фюреру в момент победы всемирную социализацию, то есть: границы исключительно исторического характера... единая денежная система... подлинное и радикальное устранение всякого вооружения...»470 Мы не будем задаваться здесь вопросом, что думал Муссолини, высказывая все эти наивные мысли, и мог ли он еще связывать с ними какое-нибудь определенное намерение. Одно только обстоятельство, что он все это сказал, свидетельствует, что интернационализм его юности все же не был для него бесследно исчезнувшим капризом, что в нем по-прежнему жила, хотя и бессознательно, «конечная цель» марксизма. Но с этой тенденцией к пацифизму самым резким образом контрастирует гораздо более горячее, гораздо чаще повторяемое убеждение, что только воин — человек471, причем нет уже речи ни о какой идее. Но именно эти три представления или комплекс идей — враждебность Г ермании, марксистский социализм и неизбежность войны — вызвали, в своей несовместимости, первый и самый значительный по своим последствиям конфликт, пережитый Муссолини в 1914 г. Через 30 лет эти проблемы стояли перед ним, хотя и в изменившемся виде, но оставаясь взаимоисключающими. Это они в его смертный час еще раз удивительным образом переплелись между собой. После провала последних переговоров он сказал во дворе миланской префектуры оставшимся у него подразделениям чернорубашечников и высшим функционерам отчаянные и храбрые слова: «Мы дойдем до Вельтлина и там дадим последний отчаянный бой: мы умрем с солнечными лучами на лице, со взглядом, направленным на вершины гор, последней улыбкой отечества»472. Но потом он не проявил особой решимости. В конце концов он и его люди присоединились к немецкой колонне, направлявшейся на север вдоль озера Комо. Возле Донго их задержали партизаны, немцам разрешили ехать дальше, а итальянцев взяли в плен473 без всякого сопротивления. Наконец, с одного из немецких грузовиков стащили подозрительного человека в наброшенной на него немецкой шинели и надетом на голову стальном шлеме. Это был Муссолини. Война застала этого врага немцев в немецкой одежде, и воин не решился сопротивляться, не искал смерти в борьбе. Из рядов партизан ему крикнули: «Почему ты предал социализм?»474 Все, что составляло сущность его жизни, еще раз предстало перед ним, но он проиграл все. Последние часы прошли в апатии и во сне. Смерть, которой он умер, не многим отличалась от убийства, и все же это была в некотором смысле милость. Он умер смертью воина и революционера, хотя по существу не был ни тем, ни другим. Но он почуял, вследствие своей интеллектуальной и нервной чувствительности, будущую войну и революцию как основные направляющие своего времени задолго до их реального возникновения, и это делает его тем более внушительной фигурой, что он прошел через все политические идеи и позиции своей эпохи, из которых фашизм был самым важным для мира, но вряд ли самым любимым для него самого475.
<< | >>
Источник: Нольте Э.. Фашизм в его эпохе. 2001

Еще по теме «Республика Сало» — возвращение к истокам?:

  1. Второе путешествие Клаппертона. — Прибытие в Бадагри. — Иорцба и сто- лица ее Катунга. — Бусса. — Попытки собрать точные сведения о смерти Мунго Парка. — Области Ниффе, Гуари и Зегзег. — Прибытие в Кано. — Дебуар. — Смерть Клаппертона. — Возвращение Лендера на побережье. —? Такки в Конго. — Боидич у негров ашанти. — Мольен у истоков Сенегала и Гамбии. — Майор Грей. — Кайе в Тимбукту. Лен г у истоков Нигера.— Ричард и Джон Лендеры в устье Нигера. — Кайо и Леторзек в Египте, Нубии и в оазисе Сива.
  2. Жир, масло и топленое сало
  3. Республика Дагестан Республика Чечня Республика Ингушетия
  4. Глава 3. ВОЗВРАЩЕНИЕ (єліатрофГ))
  5. Возвращение с кладбища.
  6. Вечное возвращение.
  7. Возвращение голода
  8. 4. ВОЗВРАЩЕНИЕ В КРОНШТАДТ
  9. РАЗДЕЛ 26. ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОХОДА, ПОХИЩЕННОГО ЧИНОВНИКАМИ'
  10. Возвращение за город
  11. Возвращение субъекта
  12. ВОЗВРАЩЕНИЕ ДИРИЖАБЛЕЙ
  13. ВОЗВРАЩЕНИЕ ЛИНКОРОВ?
  14. 1.9. Возвращение к Абсолюту и экстаз
  15. ВОЗВРАЩЕНИЕ В АФРИКАНСКУЮ ЗЕМЛЮ