<<
>>

Деспотия завоеваний и государство-спутник

Эта поездка произвела на Муссолини глубокое и неизгладимое впечатление. Он привык к проявлениям преданности, но для него было ново, что министр (Геббельс) во время всей его речи стоял с вытянутой в приветствии рукой; его всегда окружал народный восторг, но немецкая серьезность воодушевления растрогала его сильнее, чем подвижность его соотечественников; он нередко присутствовал при маневрах, но сила и точность упражнений самой могущественной в мире армии превзошла все, что он видел; он нередко встречался также с лестью, симпатией и дружбой со стороны иностранцев, но вполне искреннее уважение412 такого человека, как Гитлер, было для него новым и захватывающим переживанием.
Этот стиль внешней политики соответствовал «темпераменту» Муссолини, как ничто испытанное им ранее, и он безрассудно возвысил заповедь личной этики до принципа отношений между двумя государствами, столь фундаментально различными в своих интересах: «Говорить ясно и открыто, и если мы друзья, то идти вместе до конца»413. Нетрудно было предвидеть, что означало это решение. Это не был союз двух диктатур развития, желавших помогать и поддерживать друг друга. Поскольку популярной основой власти Гитлера были «народные» проблемы побежденной Гер мании, он очень рано и часто выражал свою волю к завоеванию жизненного пространства на востоке Европы, встречая при этом так мало принципиального сопротивления, что его систему можно было назвать (пользуясь термином его ранних речей) «тоталитарной пространственно-политической диктатурой завоевания»414. Что касается Италии, то она тоже имела некоторые территориальные притязания на своих границах. Не случайно проблема Далмации стала первым поводом итальянского разочарования после войны. Сверх того, националисты всегда имели в виду Тунис, Корсику и Албанию. Но все эти честолюбивые замыслы никогда не находили в итальянском народе решительной поддержки, да и сам Муссолини остался им гораздо более чужд, чем некоторые его последователи.
Союз с Германией непреодолимо сталкивал его на этот пространственно-политический путь; и поскольку обе стороны новой политики встречали мало симпатии в народе и даже в партии, его система власти отныне должна была называться «тоталитарной пространственно-политической деспотией». Структура итальянского фашизма не содержала никакой возможности воспрепятствовать или хотя бы контролировать столь необычайную перемену внешнеполитических целей. Ряд важнейших членов Большого совета — не говоря уже о короле — были с самого начала враждебны политике дружбы с Германией, но для «fondatore dell Impero»142 они значили еще меньше, чем последние сардинские парламентарии для Джолит- ти. И если внешнеполитическим тенденциям Гитлера нельзя отказать в величии, то дневники графа Чиано изображают удручающее зрелище мелочного и пустого вожделения к добыче, овладевшего теперь импульсивным умом Муссолини415. Но пространственно-политический элемент далеко не исчерпывает содержание политики Гитлера. В основе ее лежала легко узнаваемая лишь в своих поверхностных аспектах воля к радикальному исцелению «мировой болезни», в которой Гитлер усматривал подлинную причину грозившей Германии опасности. Эту сторону своего мышления Гитлер всегда особенно тщательно скрывал, хотя и не мог скрыть до конца; она позволяет описать его систему, в ее самом внутреннем ядре, как «тоталитарную деспотию исцеления», где «исцеление» означает не что иное, как спасение германской, соответственно арийской, расы от болезнетворных и в конечном счете убийственных влияний416. Поэтому власть Гитлера в своих негативных воздействиях неизбежно является «деспотией уничтожения». Оказывается, что эта доктрина исцеления есть не что иное, как мифологизирующее истолкование первичной эмоции: эта эмоция — страх. Остается спросить, какова основа этого страха: чей это страх и перед кем. В итальянском национализме, и у Муссолини также, имеются по крайней мере следы этого страха, а у него самого даже зачатки антисемитизма и политической расовой доктрины.
Но в целом «философия жизни» Муссолини — подлинное выражение политически молодой, однородной нации, которой никто не угрожает. Впрочем, даже в этом впечатлительность Муссолини не противится более сильной воле и более страстной мысли. Лето 1938 г. было началом фашистской расовой политики. Если даже нет особой причины хвалить «гуманность» Муссолини417, можно сказать, что он пошел дальше Коррадини, но не дошел до Титле- ра, поскольку он не мифологизировал изолированно взятый еврейский вопрос, стремясь только к политическому исключению и сепарации. В этом он сходился с Моррасом. Во всяком случае, это не было простым подражанием. Как это часто бывало у Муссолини, некоторый элемент, раньше связанный с другими и потому относительно скрытый, был приведен в действие лишь при определенных обстоятельствах. Уже молодой Муссолини не без симпатии воспроизводил высказывание Ницше о противоположности евреев и Рима418, а после мировой войны из-под его пера не так уж редко выходили антисемитские выпады, большей частью в связи с полемикой против большевизма419. В 1934 г. его антигерманизм приобрел антисемитскую окраску, а перед его поездкой в Германию у него уже вышел конфликт с одним итальянским еврейским журналом420. Но высказывания против антисемитизма встречаются у него чаще и более подчеркнуты — не только в беседах с Эмилем Людвигом. У Муссолини были и некоторые личные причины для благодарности: как в его марксистский, так и в фашистский период еврейки сыграли в его жизни гораздо большую роль, чем другие женщины: это были Анжелика Балабанова и Маргерита Г. Сарфатт. Он очень высоко ценил Соннино и Луццатти. Основатель римского фашизма был еврей (Энрико Рокка), так же как теоретик корпоративизма (Джино Ариас); кроме того, уже в первые годы движения среди фашистов было множество евреев. С другой стороны, не следует упускать из виду, что среди противников фашизма было много евреев: Тревес, Модильяни, Карло Росселли и другие. Из автономного развития итальянского фашизма можно поэтому сделать два вывода о проблеме взаимоотношений национал-фашизма и еврейства: 1) еврейство и национал-фашизм не при всех обстоятельствах должны быть враждебны друг другу; 2) несмотря на то, что при относительно небольшой общей численности (около 70 ООО) евреи чрезвычайно активно участвовали в духовной и политической жизни, в Италии не возник сколько-нибудь заслуживающий внимания антисемитизм421.
В действительности исходным пунктом фашистской расовой политики была не ненависть к евреям, а боязнь «метизации» («Mestizentum»143) в империи422. Сразу же после завершения военной кампании были введены очень строгие постановления, согласно которым «без ясного, определенного, неизменного расового сознания империи не держатся»423. В этой связи Муссолини хочет, чтобы было составлено еврейское законодательство, полагая, что после этого можно будет объявить «дурачками» всех, кто говорил об иностранных влияниях (среди которых были король и папа)424. Но это законодательство не скрывало, что его образцом были нюрнбергские законы, и вряд ли можно сказать, что оно было существенно мягче. То, что из экономической «дискриминации» (запрещение нанимать более 100 человек, владеть более 50 га земли и т. п.) исключались семьи участников войны и ветеранов фашизма, легионеров из Фиуме и т. д., касалось фактов, которых не было в Германии; но даже сыновья павших в бою фашистов не вправе были жениться На итальянках и учиться в итальянских школах. Чтобы еще сильнее подчеркнуть самостоятельность и национальное достоинство, было прибавлено запрещение всем государственным служащим (в самом широком смысле) жениться на иностранках любой расы425. Из дневников Чиано видно, насколько эти меры были непопулярны в Италии426. Те же неоценимые документы изображают Муссолини, полностью утратившего то «чувство меры», которое он некогда себе приписывал, такого, каким он теперь был: хвастливым, циничным, несдержанным, принимающим самые важные решения под действием минутных побуждений427. Впрочем, не нужны даже эти интимные документы. Процедуры и речи принимают все более однотипный и ритуальный характер, все более плоскими и незначительными становятся мысли. Человек, развивший в молодости хотя и чересчур симптоматическую, но своеобразную версию марксизма, одним из первых признавший новые императивы рабочего движения, казавшийся в течение некоторого времени духовным вождем всех новейших и молодежных стремлений в Европе,— этот человек повторяет теперь лишь несколько формул, которыми куда решительнее умеют пользоваться его новые друзья: о праве молодых, быстро размножающихся народов, об опасности большевизма, о вреде критики и о предпочтительности (политически) верующих крестьянских масс.
Из значительных тоталитарных личностей эпохи Муссолини — не самый глубокомысленный, но, пожалуй, самый широко мыслящий, не самый важный, но самый человечный, не самый однозначный, но самый разнообразный. В некотором отношении он был и самым либеральным из них. Он больше всех их потерял из-за своей собственной системы. Гитлер и Ленин полностью остались тем, чем были, поскольку они с самого начала представляли лишь свои собственные, неизменные убеждения. Один Муссолини заключал обе системы в самом себе. Исследование влияния фашизма на духовную жизнь Италии во многом оказывается излишним, поскольку фашизм смог так основательно упростить своего дуче. Однако было бы рискованным считать началом «деспотизма» Муссолини его поездку в Германию. Если его поведение при присоединении Австрии вызвало в Италии значительное беспокойство, то во время ответного визита Гитлера в мае 1938 г. даже опытные наблюдатели не могли заметить ничего омрачающего отношения дуче с народом. Казалось вызывающим, что он велел присвоить самому себе, а также королю звание Первого маршала империи — процедура, неслыханная в истории конституций,— что он даже в протокольном отношении сделал почти равными «Основателя империи» и «Короля и императора», так что король, и без тою бывший декоративной фигурой, мог воспринять это как вызов428. Во время интервенции в Испании он казался главным распорядителем, а Гитлер — лишь его помощником. Дни Мюнхена стали вершиной всей жизни Муссолини. Его вмешательство сделало возможной эту конференцию, он был единственный участник, владевший всеми ее языками, и должно было казаться, что впервые в национальной истории Италия заняла ведущее место на большом европейском конгрессе. Когда он вернулся в Италию, его приветствовали с искренним чувством миллионы людей — некоторые даже на коленях — как спасителя мира и Европы. И все же этот блеск не был подлинным, и триумф не имел основания. Он, захотевший установить полное равноправие (Autonomie) отечества, разорвав тем самым мягкие связи средиземноморского партнерства с Англией и Францией, слишком скоро должен был ощутить, насколько более ограничивающему неравноправию (Heteronomie) он подвергает себя и своих соотечественников.
Вероятно, происшедший перелом яснее всего виден из двух анонимных газетных статей. 15 сентября 1938 г. он защищает в «письме к Рэнсимену» требования Гитлера к Чехословакии, прибавляя к этому: «Если бы Гитлер заявил претензию аннексировать три с половиной миллиона чехов, Европа имела бы основания волноваться и возмущаться. Но Гитлер об этом не думает»429. Он говорит это в тоне друга и посвященного в дело и при этом, вероятно, вспоминает, как он некогда был борцом за дело самоопределения и принял живейшее участие в формировании чешских легионов в Италии430. Но через несколько месяцев Гитлер превращает семь миллионов чехов в варварский колониальный народ протектората, вовсе не спрашивая его совета. И Муссолини оправдывает в «Джорнале д’Италиа» самоуправство своего союзника и даже явно заявляет о своей солидарности. Муссолини не думает о том, что для более слабого опасно вступать в союз с более сильным вне всяких принципов (кроме разве что личной дружбы и коллективной жизненной силы). Никто не нашел в себе мужества и никто не был в конституционном положении, чтобы ему на это указать, и меньше всего его зять Чиано431. Чиано позволил заключить в мае «Стальной пакт», статья III которого с крайней простотой предусматривает, что каждый из партнеров поддержит другого всеми военными силами, если тот окажется вовлеченным в войну. Здесь содержится, таким образом, безусловность, смеющаяся над всеми традициями дипломатии и яснее всего показывающая, что в таком случае об отношениях двух национальных государств можно говорить лишь в некотором условном смысле. В действительности два политических вероисповедания объединились здесь в высшем акте, содержащем их «fede»,— в войне. Но если Муссолини таким образом еще раз выразил — на самом высоком и судьбоносном уровне — то различие между Италией и фашизмом, из которого он исходил в 1922 г.432, то национал-фашизм, слишком тесно связанный со своим исходным пунктом — нацией,— не способен был достигнуть безусловной солидарности подлинных и универсальных союзных обязательств. Если Муссолини не раз позволял себе руководствоваться в словах и поступках слепой ревностью, то Гитлер был очень далек от того, чтобы предоставить своему союзнику даже право обсуждения перед началом войны. Национал-фашизм не мог ни построить благоразумную коалицию наций, ни породить безусловную солидарность высшего мировоззрения. В этом заключалось уязвимое место его войны, что не только привело вскоре к гибели слабейшего партнера, но и не доставило сильнейшему никакого серьезного преимущества сверх его собственной силы. Ход событий общеизвестен: первоначальное «non-belligeranza»144 Италии, которое нанесло престижу Муссолини и его вере в себя никогда не залеченную рану; опрометчивое нападение на Францию, принесшее мало чести и окончательно преградившее обратный путь к союзникам; поход против Греции, возникший как ревнивая реакция на немецкий образ действий в Румынии и оказавшийся одной из самых тяжких неудач войны433; война в Северной Африке с переменным успехом, где итальянские танковые дивизии оказались на дне моря или под немецким командованием; участие в нашествии на Советский Союз, окончательно разрушившее доверие итальянского народа к Муссолини, потому что он еще меньше понимал это, чем всю войну в целом; наконец, высадка союзников в Сицилии 10 июля 1943 г., почти не встретившая сопротивления и нанесшая режиму смертельный удар. В этой связи лишь одно событие заслуживает особого внимания. Речь идет об оккупации Югославии в апреле 1941 г., в которой итальянские войска, освободившиеся наконец из албанского плацдарма, играли лишь второстепенную роль. Но если для Германии Югославия была просто второстепенным театром военных действий, то для Италии, как сразу обнаружилось, она означала нечто совсем другое. К удивлению непосвященных, оказалось, что в течение двенадцати лет Муссолини держал наготове отряды хорватских сепаратистов, в том числе группу Анте Павелича, и теперь направил их в побежденную страну, чтобы ее расколоть. Муссолини заставил едва возникшее хорватское государство выпить горькую чашу, превратившую его с самого начала в партийное государство усгашей: он не только аннексировал большие части Далмации, но даже присоединил к Италии область Любляны. Таким образом Муссолини разрешил к концу своей жизни еще и «адриатическую проблему» (хотя и без особых собственных усилий), и притом самым радикальным образом: он уничтожил неудобного соседа, превратив его земли из областей другого государства в «марки» и государства-спутники. Уже после Первой мировой войны мысли Муссолини принимали иногда подобное направление434, но Д’Аннунцио и националисты гораздо чаще и решительнее использовали адриатическую военную трубу. После похода на Рим Муссолини проводил в отношении Югославии политику примирения. Но стремление к возвращению бывших венецианских областей продолжало жить внутри фашизма; решительно усилив его проявления, Муссолини придал своему фашизму недостававший ему до этого фундаментальный характер национал-фашизма, который, как мы уже видели, отличается от национализма также и тем, что он требует уничтожения соседнего государства, самое существование которого кажется ему угрозой собственной позиции силы и историческим остаткам некогда доминировавших в его области позиций. Чем была для Морраса Германия, тем была для Гитлера Россия, а теперь для Муссолини Югославия. Но и он испил смертельный яд от этого намерения, больше всех направленного против истории. Новые провинции означали непрерывное пролитие итальянской крови и потерю итальянского престижа; здесь же были заложены основы того единственного государства, которое после войны отняло у Италии некоторые из ее прекраснейших городов и самых цветущих областей. Корень трагедии лежал в самой сущности национал-фашизма, не позволявшей ему иметь ни союзников, ни товарищей, а всего лишь видимость того и другого. Но эта трагедия находит свое сильнейшее выражение и завершение не в событиях, а в ощущениях и мыслях Муссолини. В самом деле, нельзя заранее ис ключить гипотезу, что быстрая победа Германии означала бы также триумф «оси». Но Муссолини был бы в любом случае побежден. То обстоятельство, что в новой и беспримерной ситуации Муссолини опять руководствуется своими старыми мыслями, без непосредственного рассмотрения создавшихся условий, не свидетельствует о гибкости его ума и его способности к переменам. Обоснование нового вступления в войну, которое он дает себе и Другим, в точности то же, что в 1914 г.: Италия не может не участвовать в столь огромном событии. Муссолини не думал о том, что совершенно изменившаяся историческая ситуация может неизбежно приводить к совершенно иным заключениям и что теперь отсутствовали конкретные предпосылки его прежних соображений. И при этом он, в отличие от 1914 г., уже очень рано пустился в мелочные расчеты435; даже недостойные, подобающие лишь сателлиту выражения, которые ему приходилось употреблять уже в 1940 г.436, не заставили его почувствовать разницу между началом эпохи и ее концом. Если его первая мотивировка заимствуется в неизменном виде из его философии жизни, то вторая — не что иное, как бездумно примененная формула из его революционного прошлого: «Никогда еще не случалось, чтобы консервативный дух восторжествовал над революцией, это не случится и теперь»437. Но его мышление до 1914 г. и даже до 1935 г. никоим образом не вело к предположению, что Берлин и Токио представляют идеи будущего по отношению к Москве и Вашингтону438. Легкомысленно начатая война, сверх того, еще плохо ведется. Муссолини все же яснее понимает это, чем те из его людей, которые сваливают все бедствия на «предательство», потому что, в конце концов, предательство тоже говорит кое-что о том, кого предали. В декабре 1940 г. он сказал Чиано, что итальянцы 1914 г. были лучше и что это не делает чести режиму439. И в самом деле: стоило ли отнимать у старейшего культурного народа Европы его легкость и неповторимость, достоинство и разнообразие, слабость и красочность его жизни, если после двадцати лет тоталитарного «m-quadramento»145 у него нельзя вызвать даже те воинские доблести, которые в нем выработал столь часто подвергавшийся критике довоенный режим? Муссолини хулит свой режим как раз за то, что его было «слишком мало». Поэтому в военные годы, чем большая масса народа отстраняется от фашизма, тем отчаяннее пытаются усилить идеологическое давление, еще более укрепить влияние партии и создать армию борцов за веру. Бывший релятивист и еретик дает высокому партийному функционеру (Карло Равазио) отчетливый приказ «заботиться об ортодоксальности партии»440, и спаситель Европы, враг большевизма решительнее, чем когда-либо, выставляет в качестве образца коммунистическую «fede», признавая тем самым, что он проиграл свою вечную дуэль с Лениным: в России, говорит он, половина солдат все же дерется, потому что они настроены коммунистически, и дерутся они против фашизма. Верность своей вере у них сильнее любви к отечеству. Иначе нельзя объяснить поведение и сопротивление русских441. Чувствовал ли Муссолини свое поражение — свое поражение от всех, от Гитлера и Ленина, от Рузвельта и Турати? Хотел ли он выйти из игры, осторожно сваливая ответственность на других? Во всяком случае, его поведение перед 25 июля не исключает такого предположения. Казалось, он не замечал тайных переговоров короля с фашистскими и дофашистскими политиками, не замечал даже озлобления в высших кругах иерархии. Никто не мог его принудить созвать Большой совет, он сам на это согласился. Он знал подготовленную Гранди резолюцию146 и по уставу мог отказаться включить ее в повестку дня. Для него не составило бы трудности приказать арестовать после заседания весь Большой совет. Ничего этого он не сделал. Но с другой стороны, нет достаточных оснований полагать, что он действовал с сознательным намерением окончить свою политическую игру. Кажется, что он действовал в одной из глубоких абулических147 депрессий, нередко случавшихся с этим человеком действия. И если в десятичасовой страстной дискуссии, к которой Муссолини лишь удивленно и вяло прислушивался, выразилось немало гнева и обиды людей, создавших для фашизма армию скуадри и водивших эти отряды,— людей, которых Муссолини двадцать лет третировал как лакеев,— то резолюция все же не требовала смещения Муссолини, на что Большой совет и не имел полномочий: она требовала лишь восстановления нормальной (то есть фашистской) конституционной жизни и передачи узурпированного Муссолини верховного военного командования королю442. Муссолини проявил плохое понимание людей, слепо положившись на благосклонность короля, которого он нередко тяжко оскорблял. После его ареста внушительное здание фашизма распалось, как карточный домик, даже элитарные подразделения фашистской милиции не шевельнули пальцем, и давно уже изолированная партия исчезла из жизни нации, как будто ее никогда не было. Пропасть не разверзлась; казалось, жизнь продолжалась без перерыва — впрочем, в том числе, по приказу Бадольо, продолжалась война. Муссолини же апатично позволяет перевозить себя из одного места в другое, и мысли его заняты только смертью и мертвыми; он надписывает на фотографии, протянутой ему одной почитательницей: «Покойный Муссолини»443.
<< | >>
Источник: Нольте Э.. Фашизм в его эпохе. 2001

Еще по теме Деспотия завоеваний и государство-спутник:

  1. «ИСТРЕБИТЕЛЬ СПУТНИКОВ»
  2. ПЕРЕПИСКА МЕЖДУ МИТРОПОЛИТОМ КИРИЛЛОМ И ДЕСПОТОМ СВЯТОСЛАВОМ И ПРИСЫЛКА НА РУСЬ КОРМЧЕЙ КНИГИ
  3. § 42. Искусственные спутники Земпи
  4. РАКЕТЫ, СПУТНИКИ И ПОГОДА НА РАЗНЫХ ВЫСОТАХ
  5. ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ О ПРОИСХОЖДЕНИИ СПУТНИКОВ И О ДВИЖЕНИЯХ ПЛАНЕТ ВОКРУГ СВОЕЙ ОСИ
  6. Глава III ЗАВОЕВАНИЕ
  7. ИЗГНАНИЕ ГИКСОСОВ. ЕГИПЕТСКИЕ ЗАВОЕВАНИЯ
  8. Глава I РИМСКОЕ ЗАВОЕВАНИЕ ИСПАНИИ
  9. ЗАВОЕВАНИЕ ПРОСТРАНСТВ
  10. ДАЛЬНЕЙШИЕ ЗАВОЕВАНИЯ МЕХМЕДА II
  11. ЗАВОЕВАНИЕ ИНДИИ
  12. Завоевание
  13. ЗАВОЕВАНИЕ КАЗАКАМИ АМУРА В XVII ВЕКЕ
  14. Монгольские завоевания и установление ордынского ига
  15. ЗАВОЕВАНИЕ ЮКАТАНА ИСПАНЦАМИ
  16. Начало монгольских завоеваний
  17. 1.Понятие и признаки государства. Теории происхождения государства.
  18. 1. ЗАВОЕВАНИЕ КИТАЯ МОНГОЛАМИ
  19. ЗАВОЕВАНИЕ ВАВИЛОНА ПЕРСАМИ