<<
>>

ВаЖность личных связей

  Что означает тот факт, что у именитых философов больше всего вертикальных и горизонтальных связей, особенно с другими именитыми философами? Здесь можно подозревать действие каких-то методологических артефактов.
Возможно, мы знаем о большем количестве связей первостепенных философов с третьестепенными просто потому, что о первых сохранилось больше информации, включающей имена их учеников и ровесников. Но вспомним, что в свое время третьестепенные фигуры этих схем обычно были весьма замечательными персонами и обладали самостоятельной репутацией, пусть и местного значения. Фигуры, о которых мы знаем только потому, что они упомянуты в контексте значимых фигур, являются не третьестепенными, но случайными, и это отдельная категория, которая здесь не рассматривается.
Большего внимания заслуживает следующая ситуация: то, что мы считаем творческой значительностью философов, является просто результатом наличия у них очень большого числа личных последователей, которые ретроспективно создают значительность своих учителей. Не'является ли тавтологией определение значительности философов через наличие у них хороших связей с интеллектуальным сообществом, а затем утверждение, что причина значительности данных философов состоит в этих связях? Ответом на такое возражение будет «нет»; здесь, на самом деле, меньше круговой связи, чем кажется. Можно показать, что данная модель не просто обусловлена нашими же скрытыми определениями.
Во-первых, имеются эмпирические исключения. В греко-римском мире важными одиночками, изолированными от цепочек значительных последователей, были Гераклит, Филон Александрийский и скептик Энесидем. В Китае первостепенными одиночками были анонимный автор «Дао дэ цзин» и Дун Чжуншу, философ династии Хань, среди второстепенных фигур — ранние «ле- гистские» политики Шэнь Бухай и Шан Ян (расцвет у обоих ок. 350 г. до н. э.), а также Ван Чун, рационалист династии Хань. Более того, существует достаточное количество случаев творчества «на закате дня», когда самые значительные достижения были сделаны в конце линии преемственности, при отсутствии даже второстепенных учеников, способных далее развивать эти достижения. Августин является первым таким примером в греко-римском мире; Авиценна (Ибн Сина, расцвет ок. 1120 г.) — в исламе. Гегель, слишком высоко оценивший господство принципа «сова Минервы вылетает в сумерки», очевидно, считал себя олицетворением этого принципа, но собственные же ученики Гегеля показали его неправоту.
В принципе можно вообразить такие исторические ситуации, в которых первостепенные философы не являются современниками, лично не связаны в цепочки, не являются членами одних и тех же организаций, не концентрируются в од
них местах. То, что такие структуры найдены эмпирически, означает, что здесь дело не в концептуальной тавтологии[44].
Я утверждал, что в некотором смысле репутация реально не отличима от творчества; то, что мы считаем интеллектуальным величием, состоит в производстве идей, влияющих на последующие поколения, которые либо повторяют их, либо развивают, либо выступают против них. Из данного определения не следует, что великий мыслитель — это тот, у кого есть личная сеть значительных последователей; гипотетически чьи-либо идеи могут повлиять на более поздние поколения без этой личной передачи.
Сказав это, я бы добавил, что, в принципе, есть возможность оценить, получали ли некоторые индивиды большее ретроспективное признание, чем они заслуживают, т. е. выяснить, что они на самом деле не производили те идеи, которые им позже приписывались.
Этот вид славы особенно присущ организаторам цепочек. Фалес традиционно считается первым греческим философом и первым математиком; но совсем не очевидно, что он сам по себе был интеллектуалом-новатором. Фалеса считакгг одним из «семи мудрецов» античности; но древнейший источник, в котором впервые упоминается данный титул,— это текст Платона, написанный спустя 200 лет после смерти Фалеса[45]. Остальные «мудрецы» не являются, строго говоря, теми, кого мы называем философами: прежде всего они были политиками, получившими известность за их проницательный практический ум и краткие многозначительные изречения. Солон, современник Фалеса, вероятно знавший его лично, может быть с большим правом назван интеллектуалом, так как он был и законодателем и поэтом; но остальные, такие как Питтак или Биант из Приены, были просто знаменитыми политиками. Подобно им, Фалес был известен своими политическими советами в то время, когда города-государства вели острую борьбу в связи с установлением демократии и когда «тираны», среди которых было некоторое число «мудрецов», улаживали споры, издавали законы или принимали решения, впоследствии считавшиеся прецедентами. По-видимому, в Милете Фалес играл именно эту роль. Его особая значительность в той сфере, которая позже стала именоваться «философией», возможно, была обусловлена его связью с Анаксимандром, автором первой книги о космологии, а тот, в свою очередь, был связан с мыслителем третьего поколения — Анаксименом. Фалес не представляет серьезной проблемы, поскольку он является лишь второстепенной фигурой согласно долговременному критерию, отражающему ту долю внимания,
которую он получает в более поздних изложениях истории философии; Анаксимандр, напротив, является по крайней мере пограничной фигурой, близкой к первостепенному рангу.
Конфуций, возможно, получил значительно более завышенную оценку. Вместе с Чжу Си он является доминирующей фигурой в терминах внимания, получаемого на протяжении всего развития китайской мысли. Многое в его славе — скорее от культовой фигуры, чем от того идейного содержания, которому он на самом деле учил. Конфуций совершил важный прорыв своей доктриной о том, как должны вести себя люди и как должны управляться государства — через почтение к традиционным обрядам и документам. Но достаточно ясно, что «конфуцианство» как детально разработанное учение о человеческой природе, нравственности, рациональности и космологии было создано поздними философами гораздо большей интеллектуальной изощренности, такими как Мэн-цзы, Сюнь-цзы и Дун Чжуншу, не говоря уж о неоконфуцианстве с его еще более значительными уходами в метафизику. Что приклеилось к имени Конфуция, так это прежде всего идеология приписывания всей интеллектуальной добродетели прошлому, вначале древнейшим текстам, а постепенно и самому Конфуцию, в конечном счете — канонизированному Мэн-цзы и даже Чжу Си[46]. Ясно, что без большого позднего успеха конфуцианской школы сам Конфуций считался бы не более значимым, чем Мо-цзы или даже Ян Чжу и Шан Ян.
Оценка Мо-цзы, вероятно, завышена в том же самом смысле, хотя он и стал двигаться в новом важном направлении утилитаризма и этического универсализма; возможно, его величайшая значимость состоит в том, что он основал организацию, которая постепенно стала переходить от военных к интеллектуальным занятиям. Но ответственность за первостепенную позицию Мо-цзы в долговременной перспективе китайской интеллектуальной истории, по-видимому, несут менее известные фигуры, которые довели до совершенства моистскую'логику спустя четыре или пять поколений после Мо-цзы. На Западе в аналогичной ситуации оказался Пифагор, может быть, наиболее значительный именно как основатель организации, в которой строились философские и математические доктрины высокого уровня абстракции, но слава ретроспективно воздавалась основателю школы.
Как такие случаи влияют на нашу общую оценку сетевых структур? По моему мнению, они никоим образом не подрывают теоретических результатов, а, скорее, даже подкрепляют их. Вероятно, нам следовало бы понизить ранг некоторых из этих фигур. Но поскольку они рано появляются на схемах и у них нет

первостепенных предшественников (хотя Мо-цзы и Пифагор, кажется, соединены
через третьестепенные или случайные фигуры с какими-либо из уже имевшихся
первостепенных предшественников), уменьшить их ранг — значило бы усилить
среднюю связанность среди истинно первостепенных. И кажется вполне резонным
считать, что выдающееся философское творчество не рождается из ниоткуда. Для
Китая поколение взлета — это, видимо, поколение Мэн-цзы, Хуэй Ши и Чжуан-
18
цзы, подобно тому как в Греции — это поколение Гераклита и Парменида .
Мы могли бы также поставить под вопрос значимость горизонтальных связей между первостепенными философами. То, что Сократ или Цицерон знали практически всех мыслителей своего времени, могло бы быть тривиальным обстоятельством, просто результатом клубного объединения людей, уже достигших известности, во многом подобно тому, как сегодняшние кинозвезды и прочие знаменитости приглашаются в одни и те же места, где они встречаются друг с другом независимо от пути каждого из них к вершине славы. Это предположение, которое мы можем проверить. Во многих случаях такие контакты вносили некий вклад, поскольку они предшествовали последующим творческим результатам; например, Цицерон и Сократ часто встречались в юности с выдающимися интелектуалами. По большей части я бы утверждал, что контакты между первостепенными персонами — это не просто явление «клубного объединения» («clubbing together» phenomenon); горизонтальные связи действительно существенны. Но дело здесь, строго говоря, не во «влиянии» в общепринятом смысле, когда один человек передает идеи другому. Мы это видим наиболее явственно там, где люди находятся в близком контакте задолго до того, как кто-то из них становится творческой личностью[47]. Я выделяю три процесса, перекрывающиеся, но аналитически различные, которые осуществляются посредством личных контактов. Один из них — это передача культурного капитала, идей и понимания того, что с ними делать; другой процесс состоит в передаче эмоциональной энергии как от случаев предыдущего успеха, так и от текущего вырабатывания энергии в котле группы; третий включает передачу некоего структурного чувства интеллектуальных возможностей, особенно в плане соперничества.

Такого рода процессы действуют во всех типах личных контактов, как в вертикальных цепочках учителей и учеников, так и в горизонтальных контактах между ровесниками. Рассмотрим такой вопрос: почему вертикальные связи являются настолько превалирующими и почему они коррелируют со степенью значительности? Можно было бы ответить, что по линиям этих цепочек передается интеллектуальный капитал: Аристотель является первостепенным, поскольку он получил прекрасное образование от Платона, который, в свою очередь, был хорошо образованным благодаря своим контактам с Сократом, Архитом, Евклидом из Мегары и другими. Это, конечно же, не вся история, так как выдающиеся фигуры более молодого поколения создают свою репутацию, не повторяя полученный ими культурный капитал, но разрабатывая его в новых направлениях. Но соглашаясь с важностью этих интеллектуальных ресурсов, следует спросить: почему они столь часто получаются из личных контактов, а не более опосредованным способом — через книги?
Конечно же, в самые ранние периоды последнее было невозможно. Строго говоря, философия в нашем понимании начинается в каждом культурном регионе только после появления письменности. Но потребовалось некоторое время, прежде чем распространение новых идей посредством письменности стало обычным явлением. Изречения Конфуция были записаны как «Суждения и беседы» поколением его учеников (ок. 470-430 гг. до н. э.); а тексты, известные как «Мо-цзы» и «Чжуйн-цзы», очевидно, появились после смерти их эпонимных авторов, хотя в отношении Чжуан-цзы они, вероятно, включают что-то из написанного им самим. Это не означает, что данные авторы учили лишь изустно. Конфуцию приписывается написание летописи «Вёсны и осени» — исторической работы, позже ставшей предметом бесконечного анализа с точки зрения ее оккультной значимости; известно, что книги Хуэй Ши, жившего еще до Чжуан Цзы, за- полнили несколько повозок [Чжуан-цзы, гл. 33]“ . Так же и в Греции: Гераклит, который обычно сторонился людей, якобы оставил свою книгу на хранение в храме Артемиды в Эфесе. Тогда как Сократ знаменит своим личным стилем ведения беседы, его современнику Демокриту приписывается 60 книг, причем к этому времени уже существовал открытый книжный рынок[48].

Значение прорыва к письменности противоречиво. Эрик Хэйвлок утверждает даже, что поколение Платона было первым, ориентированным скорее на письменные тексты, чем на декламацию, и что философские абстракции не были возможны, пока не совершился этот переход [Havelock, 1982, 1986]. Но греческое философское сообщество охватывает примерно шесть предшествующих поколений, если учитывать контекст грамотности, все еще подчиненной ритуалам устной речи. Аргумент Хэйвлока не особенно хорошо согласуется и с хронологией китайских интеллектуалов, которые очень рано были ориентированы на письменные символы и составили нечто вроде культа письма, появившегося за много поколений до Конфуция. Сама суть ученого состояла в его знакомстве с книгами, хотя это было наиболее характерно для самого раннего периода (подъем конфуцианства около 500 г. до н. э.), а затем вновь после установления объединенных династий (221 г. дон. э.). В промежутке между этими периодами значимость устной речи скорее повышалась, чем понижалась, поскольку в период Воюющих царств интеллектуальная жизнь формировалась прежде всего придворными дебатами лицом к лицу. Хэйвлок чрезмерно обобщает модель первоначальной устной речи, которую он рассматривает как консервативный ритуал, вложенный в публичный социальный порядок и поддерживающий его; однако устный дискурс интеллектуального сообщества не обязан быть ни конкретным, ни консервативным.
В принципе, уже вскоре после появления ранних интеллектуальных сетей можно было усвоить важные философские доктрины без личного контакта с автором. Личная близость давала, конечно, некоторое преимущество в эпохи неповоротливых и медленных способов книгоиздания. Но потрясает тот факт, что при взоре на всю толщу известной истории структура личных связей не меняется в сколько-нибудь значительной степени с самых ранних периодов до самого последнего времени. Личные цепочки присутствуют в поздние периоды грекоримской античности, так же как и в ранние. Сеть Ван Янмина около 1500 г. н. э., когда книгоиздание было уже достаточно широко распространено, очень мало отличается от сети Мэн-цзы, существовавшей за 1 800 лет до этого. Решающий довод состоит в том, что те же виды сетей присутствуют в европейской философии Нового времени и современности, пронизывая весь XX век (см. рис. ЮЛИЛ). Мы еще видим цепочки от Брентано к Гадамеру, Маркузе и Арендт, от Фреге к Витгенштейну и Куайну, а также видим группы в Вене, Париже и других

местах[49]. Я осмелюсь предсказать, что значимость личных связей не снизится в будущем, какая бы схема новых коммуникационных технологий ни была изобретена. Электронная почта или любая другая форма общения, которая открывает дисперсную и рассредоточенную структуру коммуникаций, не заменит фокусированных цепочек, составляющих ядро интеллектуальной жизни.
Что же проходит в таком случае через эти цепочки личных связей? Интеллектуальный капитал, без сомнения. Книги не так значимы, как личные контакты, по той причине, что общая подверженность идеям времени недостаточна для первоклассной интеллектуальной работы; что дает личный контакт с ведущим практиком-исследователем, так это фокус внимания на аспектах большой массы идей, составляющих аналитическое острие. Конечно же, творческие интеллектуалы каждого нового поколения, отталкиваясь от этой точки, движутся по новым направлениям. Личный контакт с лидерами предшествующего поколения может помочь и здесь, пусть не столько в существе, сколько в самом стиле работы — путем передачи эмоциональной энергии и ролевой модели, показывающей, как добиваться высочайших уровней интеллектуального труда.
Эмоциональная энергия интенсифицирована на высоких уровнях через интерактивные ритуалы повседневной жизни благодаря сильно сфокусированным групповым взаимодействиям. Опыт наблюдения за знаменитым учителем, окруженным учениками, является весьма мотивирующим даже несмотря на то, что по причинам, которые мы здесь увидим, лишь немногие ученики достигают полного успеха. Тот же опыт присутствует и в горизонтальных групповых контактах. Группа, подобная «Семи мудрецам в бамбуковой роще», одновременно порождает творческое вдохновение среди своих членов; друг без друга, конечно же, они не были бы так окрылены в своих воображаемых битвах и идейных протестах.
Контакты с оппонентами имеют столь же сильный эффект эмоционального побуждения к творчеству, сколь и контакты с союзниками, может быть даже больший. Именно по этой причине кажется, что интеллектуалы как бы притягиваются к своим оппонентам; они выискивают друг друга подобно магнитам, сцепляющимся противоположными полюсами. Интеллектуальный мир в своем самом интенсивном ядре имеет структуру противоборствующих групп, соединяющихся в некое конфликтное сверхсообщество. Горизонтальные связи, которые перекрещиваются в Афинах во время Сократа и его последователей, формировали тот же вид структуры, которая определила воодушевление Академии Чжу Си и ее соперников в период Воюющих царств, соперников среди буддийских фракций в ранний период династии Тан и, кроме того, среди множества школ в пери
од династии Сун, представители которых превратились в неоконфуцианцев. Интеллектуалы воодушевляются самим течением идей, перспективами их развития, битвами со своими противниками; это происходит именно так, даже если интеллектуалы обращаются в прошлое, мечтая о восстановлении какого-либо древнего или даже вечного идеала. Ритуальная плотность взаимодействий интеллектуалов повышает их энергию, и это более всего случается тогда, когда сходятся знаменитости — соперничающие сакральные объекты, воплощенные в реальных персонах, в сталкивающихся аурах которых купается публика.
Эти энергии направляются в конкретные русла. Интеллектуальные области в каждый данный период позволяют в полной мере реализоваться лишь немногим возможностям. Для того чтобы знать об этих возможностях, чтобы чувствовать, какой именно путь открывается, чрезвычайно важно находиться в гуще событий, а особенно в контакте со своими соперниками. Так, первостепенные интеллектуалы, встречаясь друг с другом, не обязательно сообщают какой-либо интеллектуальный капитал; они, возможно, вообще ничего существенного не узнают друг от друга. То обстоятельство, что соперничавшие неоконфуцианцы Чжу Си и Лу Цзююань встречались и спорили, возможно, ничего не добавляло в репертуар идей каждого. Но сама ситуация, столкнувшая их вместе, должна была предполагать устойчивое осознание расщепленности интеллектуальной области, а это само по себе вдохновляло и Чжу и Лу развивать соответствующие позиции, развертывая их в соперничающие сверхсистемы.
<< | >>
Источник: РЭНДАЛЛ КОЛЛИНЗ. Социология философий: глобальная теория интеллектуального изменения. 2002

Еще по теме ВаЖность личных связей:

  1. Процедуры построения обобщенной структуры связей, идентификации видов и оценивания связей
  2. Свидетельства важности социальных уз
  3. Вопрос 78. Осуществление и защита личных неимущественных прав
  4. Весовые коэффициенты важности критериев
  5. Дело государственной важности
  6. Глава 12. О важности сострадания
  7. " Скрытые функции" личных неимущественных прав автора Павлова Е. А. "
  8. Г. Видоизменение образовательного процесса под влиянием личных свойств образуемых
  9. А.К.КАРГАЕВА СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ЛИЧНЫХ ИМЕН ЖИТЕЛЕЙ КУРТАТИНСКОГО УЩЕЛЬЯ.
  10. Характер связей
  11. 6. Определение весовых коэффициентов (коэффициентов важности) критериев
  12. География внешнеэкономических связей
  13. Формирование техногенно-антропогенных связей
  14. Глава II ИЗОБРАЖЕНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ И СВЯЗЕЙ В ПРОЗЕ ЧЕХОВА