<<
>>

Релевантность общего понимания тому факту, что модели человека в обществе изображают его одержимым здравым смыслом

Результаты многих исследований свидетельствуют о том, что социальная стандартизация общих пониманий независимо от того, что стандартизируется, ориентирует действия человека на сценические события и вооружает людей критериями, с помощью которых обнаруживаются отклонения от хода событий, который воспринимается как нормальный, производится его восстановление и предпринимаются , усилия по его поддержанию.
Теоретики социальных наук — в первую очередь социальные психиатры, социальные психологи, антропологи и социологи — использовали факт стандартизации для постижения характера и последствий действий, которые соответствуют стандартизированным ожиданиям. Как правило, но не всегда, они признавали тот факт, что благодаря этим же самым действиям люди обнаруживают, создают и поддерживают эту стандартизацию. Важным и превалирующим последствием пренебрежения этим фактом является заблуждение относительно природы и условий стабильных действий. Это происходит за счет превращения члена общества в жертву здравого смысла культурного или психологического типа или в того и другого вместе, и в итоге неопубликованные результаты любого завершенного исследования связи между действиями и стандартизированными ожиданиями будут непременно содержать такое количество несоответствующего материала, что потребуется коренная ревизия. Под «жертвой культуры» я понимаю человека-в-обществе-социо- лога, который производит стабильные отличительные признаки этого общества за счет того, что действует в соответствии с установленными ранее и легитимными альтернативами действий, обеспечивающих обшую культуру. «Жертвой психологии» является человек-в-обще- стве-психолога, который производит стабильные отличительные признаки этого общества, выбирая между альтернативными направлениями действий, к которым вынуждают психиатрическая биография, сдерживающая история и переменные ментального функционирования.
Общим признаком в использовании этих «моделей человека» служит тот факт, что с направлениями рациональностей [7] здравого смысла суждений, которые включают в себя использование человеком знания социальных структур временной последовательности ситуаций «здесь и сейчас», основанных на здравом смысле, обращаются как с относящимися к сопутствующим явлениям. Обманчивый характер использования одержимого здравым смыслом для характеристики связи между стандартизированными ожиданиями и течением действий приводит к проблеме адекватного объяснения как контролирующего соображения в решении исследователя рассматривать рациональности здравого смысла или пренебрегать ими, принимал решение о необходимых связях между течениями действий, при наличии таких проблематичных соображений, как перспективный выбор, субъективность и внутреннее время. Предпочтительное решение заключается в том, чтобы изображать то, к чему придут действия индивида, если он использует стабильные структуры, т. е. того, к чему они пришли, в качестве отправной точки теории, с которой и изображать необходимый характер путей, движением по которым создается конечный результат. Иерархии потребностей и общая культура как навязанные правила действий являются предпочтительными механизмами для того, чтобы заставить проблему необходимого умозаключения нринять условия, хотя и ценой превращения человека-в-обществе в одержимого здравым смыслом. Как действует исследователь, когда превращает члена общества в одержимого здравым смыслом? Чтобы проиллюстрировать особенности и последствия этого процесса, приведем несколько примеров. Задание, которое я дал студентам, заключалось в том, чтобы торговаться с продавцами по поводу товаров, продаваемых по стандартным ценам. Релевантное стандартизированное ожидание заключается в «институционализированном правиле одной цены», составном элементе, согласно Парсонсу10, института контракта. Поскольку это правило хорошо усвоено, студенты-покупатели должны были бы стыдиться и бояться выполнять такое задание.
Напротив, продавцы, как правило, сообщали о том, что они демонстрировали беспокойство и гнев. Шестьдесят восемь студентов должны были предпринять одну попытку в отношении любого предмета, который стоил не более двух долларов, и должны были предложить значительно меньше запрашиваемой цены. Второй группе студентов из шестидесяти семи человек нужно было предпринять шесть попыток: три в отношении предметов, стоивших два доллара и меньше, и три — в отношении предметов, стоивших пятьдесят долларов и больше. Результаты A. Продавцов можно уволить за то, что они «одурманены» здравым смыслом, но в ином смысле, чем утверждают современные теории стандартизированных ожиданий, или недостаточно «одурманены». Некоторые продемонстрировали определенную тревожность; один разозлился, Б. Двадцать процентов из тех, кто должен был предпринять одну попытку, и три процента тех, кто должен был предпринять серию попыток, отказались пытаться или прекратили усилия. B. Когда эпизоды торговли анализировались как серии последовательных шагов — ожидание попытки, приближение к продавцу, обращение к нему с конкретным предложением; общение с продавцом, завершение эпизода и его последствия — оказалось, что в обеих группах страх чаще всего проявлялся на стадиях ожидания попытки и первого приближения к продавцу. Среди тех, кто должен был осуществить только одну попытку, число людей, сообщавших о дискомфорте, с каждым успешным шагом в последовательности шагов уменьшалось. Большинство студентов, которые торговались два и больше раза, сообщили о том, что к третьему эпизоду они уже получали удовольствие от задания. Г. Большинство студентов сообщали о том, что испытывали меньше неудобств, когда торговались по поводу дорогих товаров, чем когда торговались из-за дешевых. Е, Многие студенты, предпринявшие шесть попыток, сообщали о том, что, к своему удивлению, они поняли, что с определенными реальными шансами на успех можно торговаться и в условиях, когда цены стандартные, и планируют заниматься этим и в будущем, особенно применительно к дорогим товарам.
Подобные результаты позволяют предположить, что из члена общества можно сделать жертву культуры: а) изображая члена общества человеком, который оперирует правилами, когда он на самом деле говорит об ожидаемой тревожности, которая мешает ему позволить развиваться, не говоря уж о том, чтобы противостоять ей, ситуации, в которой он имеет альтернативу — действовать или нет согласно правилу; б) не замечая практической и теоретической важности владения страхами; в) если по пробуждении тревожных чувств люди избегают поверхностно заниматься этими «стандартизированными* ожиданиями; стандартизация может заключаться в приписываемой стандартизации, которая поддерживается тем фактом, что люди избегают самих ситуаций, в которых могли бы получить знания о них. Как непрофессиональное, так и профессиональное знание природы действий, управляемых правилом, и последствий нарушений правил преимущественно основано именно на такой процедуре. Воистину, чем важнее правило, тем более вероятно, что знание основано на тестах, которых избегали. Безусловно, странные открытия должны ожидать любого, кто изучает ожидания, которые составляют рутинные фоны рутинных действий, поскольку они редко подвергались исследованию, в том числе и такой незначительной ревизии, какую могла бы вызвать воображаемая репетиция их нарушений. Другой способ, которым члена общества можно превратить в одержимого здравым смыслом, заключается в использовании любой из доступных теорий формальных свойств знаков и символов для изображения того, как индивиды истолковывают проявления окружающей обстановки как значительные, «Одержимого» делают несколькими способами. Я остановлюсь на двух. 1. Как правило, формальные исследования имели отношение либо к разработке нормативных теорий использования символов, либо в поисках описательных теорий довольствовались нормативными теориями. В любом случае необходимо проинструктировать истолковывающего индивида действовать в соответствии с инструкциями исследователя, чтобы гарантировать, что исследователь будет в состоянии изучать их применения как примеры того использования, которое он имеет в виду.
Но, согласно Виттгенштейну11, реальные использования человека есть рациональные использования в некоей «языковой игре». Какова же их игра? До тех пор, пока этот программный вопрос предан забвению, использования человека неизбежно не оправдают ожиданий. И это тем более будет так, чем более интересы испытуемых в применениях, диктуемые различными практическими соображениями, отличаются от интересов исследователей. 2. Доступные теории могут многое рассказать о таких знаковых функциях, как метки и указания, но они молчат по поводу таких значительно более общих функций, как глоссы, документированная репрезентация, эвфемизм, ирония и двусмысленные выражения. Ссылки на основанное на здравом смысле знание обыденных дел можно безопасно опустить при обнаружении и анализе меток и указаний как знаковых функций, ибо пользователи тоже не принимают их во внимание. Однако анализ иронии, двусмысленных выражений, глосс и тому подобного предъявляет другие требования. Любая попытка рассматривать связанный характер манеры говорить, смысла, точек зрения и порядка неизбежно требует обращения к основанному на здравом смысле знанию повседневных дел. Хотя исследователи пренебрегали этими «сложными» использованиями, они все-таки не отмахивались полностью от их проблемного характера. Вместо этого они приукрашивали их, изображая поведение члена языковой общины либо как связанное с культурой или нуждающееся в принуждении, либо воспринимая объединение в пары явлений и предполагаемых объектов — объединение в пары «знака» и «референта» — как ассоциацию. В каждом из этих случаев процедурное описание подобных символических использований предотвращается за счет пренебрежения поверхностной работой пользователя. Именно эта поверхностная работа наряду с ее доверием к знанию социальных структур, основанному на здравом смысле, и с ее обращением к этому знанию с силой воздействует на наше внимание каждый раз, когда навязываются несоответствия. Наше внимание было вынужденным, потому что наши испытуемые должны были сражаться именно со своей поверхностной работой и знаниями, основанными на здравом смысле, как с проблемами, которые несоответствия представляли им в виде практических проблем.
Каждая процедура, которая включала отклонение от ожидаемого течения рутинных дел, независимо от того, было ли это отклонение существенным или незначительным, пробуждало в испытуемых осознание того, что экспериментатор прибегает к двусмысленному разговору, к иронии, к глоссам, к эвфе- мизму или ко лжи. Это происходило всегда при отклонениях от обычного ведения игры. Студенты были проинструктированы играть в «крестики-нолики» и привлекать в качестве испытуемых людей разного возраста, обоего пола, а также более знакомых и менее знакомых. Нарисовав матрицу для игры, они предлагали испытуемому первому сделать ход. После того как этот ход был сделан, экспериментатор стирал знак, поставленный испытуемым, переносил его в другой квадрат и делал свой ход, не делая никаких указаний относительно того, что в игре есть что-то необычное. В половине из 247 случаев студенты сообщали о том, что испытуемые относились к ходу как к жесту со скрытым, но определенным значением. Испытуемые были убеждены в том, что «экспериментатор преследовал какую-то цель», о которой он ничего не говорил, и что бы он на «самом деле» ни делал, это не имело никакого отношения к игре в «крестики-нолики». Он заигрывал с испытуемым, комментировал его глупость, делал оскорбительные или неприличные жесты. Аналогичные эффекты проявлялись и тогда, когда студенты торговались по поводу товаров со стандартными ценами, просили собеседников пояснить смысл их тривиальных высказываний, без приглашения присоединялись к группе беседующих незнакомых людей или во время ординарного разговора время от времени «случайно» бросали взгляд на разные предметы в помещении. Другой способ превращения человека в культурного дурака заключается в упрощении коммуникативной текстуры его поведенческой среды. Например, давая физическим событиям предпочтительный статус, можно теоретизировать исходя из того, как сцена индивида как текстура потенциальных и реальных событий содержит не только внешности и атрибуции, но также и живые внутренние состояния самого человека. Мы добивались этого с помощью следующей процедуры. Студентов проинструктировали выбрать кого-нибудь, но только не члена семьи, и в ходе тривиального разговора, никак не указывая на то, что происходит нечто необычное, настолько приблизить свое лицо к лицу испытуемого, чтобы их носы почти соприкасались. Согласно большинству из 79 отчетов, независимо от того, были ли пары однополыми или разнополыми, былили они просто знакомыми или близкими друзьями (приглашать незнакомых в качестве испытуемых было запрещено), и независимо от разницы в возрасте (исключение составляли эпизоды, в которых участвовали дети), процедура мотивировала в обоих — в экспериментаторе и в испытуемом — атрибуции сексуального намерения со стороны другого, хотя подтверждения такого намерения были исключены иэ самой процедуры. Подобные атрибуции со стороны другого сопровождались импульсами самого человека, которые сами по себе становились частью сцены: он становился не только объектом желания, но и субъектом. Неподтвержденное приглашение сделать выбор имело свою сопровождающую конфликтную неуверенность относительно признания выбора и того, что тебя выбрали. Попытки избегания, замешательства, острого смущения, желание скрыть это и прежде всего неуверенность в этих чувствах так же, как и неуверенность в страхе, надежде и гневе — все было присуще этим ситуациям. Наиболее заметно эти эффекты проявились в мужских парах. Интересно, что экспериментаторам не удавалось восстановить ситуацию. Испытуемые лишь частично принимали их объяснения, что это было сделано в рамках «эксцеримента по курсу социологии». Нередко они жаловались: «Хорошо, пусть это будет эксперимент, но почему ты выбрал меня?» Следует отметить, что и экспериментатор и испытуемый хотели кого-то дальнейшего разрешения проблемы, чем такое объяснение, но точно не знали, из чего оно может или должно состоять. И последнее, Член общества может быть превращен в поверхностного дурака, если рутинные действия представить как действия, руководимые предшествующими соглашениями, при условии, что вероятность того, распознает ли человек отклонение, зависит от существования предшествующего соглашения. То, что это является исключительно делом теоретических предпочтений того, кто теоретизирует важные феномены из существования, можно увидеть, если считать общим местом тот факт, что люди будут связывать друг друга соглашениями, условия которых они на самом деле никогда не согласовывали. Это преданное забвению достояние общих пониманий имеет далеко идущие последствия, когда оно открыто привносится в изображение природы «соглашений». Очевидно, что какими бы особыми ни были условия общих пониманий — в качестве прототипа можно рассматривать любой контракт, — они приобретают для людей статус соглашений только в той мере, в какой согласованные условия имеют при себе невысказанные, но понятые оговорки «и т. д> [8]. Конкретные условия формулируются в соответствии с правилом соглашения за счет того, что они подводятся под юрисдикцию оговорки «и т. д.». Это не происходит раз и навсегда, но по существу связано как с внутренним, так и с внешним временным течением действий, и за этот счет — с прогрессивным развитием обстоятельств и их вероятности. Следовательно, представление о соглашении как о страхующем инструменте, с помощью которого люди всегда способны «здесь и сейчас» предсказать будущие действия Друг друга, и вводит в заблуждение, и неверно. Более правильно другое: общие понимания, которые были сформулированы согласно правилу соглашения, используются людьми для нормализации того, чем оказываются их реальные действия. Случайности не только могут возникнуть, но люди в любой момент времени знают, что здесь и сейчас случайности могут материализоваться или могут быть изобретены в любое время таким образом, что придется решать, удовлетворяет или нет условиям соглашения то, что стороны действительно делают. Оговорка «и т. д.» служит для создания уверенности в том, что неизвестные условия есть со всех сторон, и в этой связи соглашение в любой момент может быть ретроспективно перечитано, чтобы в свете настоящих практических обстоятельств выяснить, из чего «действительно» оно состоит «прежде всего» н «всегда», Тому, что работа по подведению нынешних обстоятельств под действие правила ранее согласованных действий является порой спорной, не должно быть позволено замаскировать ее распространенное и рутинное использование в качестве постоянного и непременного отличительного признака «действий в соответствии с общим пониманиями». Этот процесс, который я буду называть методом обнаружения соглашений посредством извлечения или внушения уважения к правилу практических обстоятельств, есть версия практической этики. Хотя ученые, занимающиеся социальными науками, уделили ему мало внимания (если вообще уделили хоть какое-то внимание), это вопрос самой постоянной и банальной заботы в повседневных делах и теориях здравого смысла, посвященных этим делам. Умение преднамеренно манипулировать соображениями «и т. д> ради продвижения конкретных преимуществ есть профессиональн ый талант юристов, этому особо обучают в юридических школах, Однако не следует думать, что этим занимаются лишь одни юристы или те, кто делает это преднамеренно. Это общепринятый метод для явлений общества как системы действий, управляемых правилами [9]. Он доступен как один из механизмов, посредством которых можно управлять теми потенциальными и реальными успехами и неожиданными удачами, с одной стороны, и разочарованиями, фрустрацией и неудачами — с другой, с которыми люди неизбежно сталкиваются, потому что стараются не нарушать соглашений и одновременно сохранять воспринимаемую разумность реальных социально организованных действий. Мелким по масштабу, но точным примером этого феномена является постоянно воспроизводимая процедура, в которой экспериментатор вовлекает других в беседу, спрятав под пальто диктофон. Во время разговора он распахивает пальто и говорит: «Видите, что у меня есть?» Наступает пауза, за которой практически неизбежно следует вопрос: «Что вы собираетесь с этим делать?» Испытуемые сталкиваются с нарушением ожиданий, что разговор будет «между нами». То, что факт записи разговора обнародован, мотивирует новые возможности, которые стороны затем попытаются ввести под юрисдикцию того соглашения, о котором они никогда специально не упоминали и которого никогда раньше не существовало. Таким образом, разговор, запись которого теперь очевидна, приобретает новый и проблематичный смысл, если принять во внимание неизвестные цели, в которых он может быть использован. На этой основе к секретности, о которой договорились, отнеслись так, как будто она существовала всегда. Заключительные замечания Я отстаивал точку зрения, согласно которой забота о природе, производстве и о распознавании разумных, реалистичных и анализируемых действий не есть монополия философов и профессиональных социологов. Само собой разумеется, что члены общества по необходимости озабочены этими проблемами и как характерными признаками, и для социально управляемого совершения их повседневных дел. Изучение знания и действий, основанных на здравом смысле, заключается в том, чтобы относиться как к проблематичным феноменам к реальным методам, посредством которых члены общества, изучая социологию на любительском или профессиональном уровне, делают наблюдаемыми социальные структуры повседневных действий. «Повторное открытие» здравого смысла возможно, быть может, потому, что профессиональные социологи как члены общества слишком тесно были связаны со знанием социальных структур, основанным на здравом смысле, и как с предметом, и как с источником их опросов. Они мало занимались им только и исключительно как программной темой социологии.
<< | >>
Источник: Г. Гарфинкель. ИССЛЕДОВАНИЯ ПО ЭТНОМЕТОДОЛОГИИ. 2007

Еще по теме Релевантность общего понимания тому факту, что модели человека в обществе изображают его одержимым здравым смыслом:

  1. ЧТО ГОВОРИТ «ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ»?
  2. СВЯЗИ «МАРСЕЛИЗМА» Познание индивидуального бытия неотделимо от акта любви, т. е. caritasблагодаря которому это бытие проявляется в том, что делает его существом неповторимым или — если угодно — образом бога. Габриель Марсель Первичный опыт человека является опытом другого человека... Акт любви — самое полное утверждение человека. Неопровержимое экзистенциальное cogito43. Я люблю — значит, существует бытие и есть смысл жить. Эмманюэль Мунье
  3. Раздел 6. Что такое философия? Основные модели ее понимания в классической философской традиции
  4. Тема 12. Природа человека и смысл его существования
  5. 1. Здравый смысл и социология
  6. ИЗУЧЕНИЕ ЗДРАВОГО СМЫСЛА
  7. ГЛАВА XII О ЗДРАВОМ СМЫСЛЕ
  8. АНТИСЕМИТИЗМ КАК ВЫЗОВ ЗДРАВОМУ СМЫСЛУ
  9. 2. ШОТЛАНДСКАЯ ФИЛОСОФИЯ ЗДРАВОГО СМЫСЛА. ТОМАС РИД
  10. Принятие решений в ситуациях выбора на основе здравого смысла
  11. ЧЕЛОВЕК, ЕГО СУЩНОСТЬ И ОБЩЕСТВО
  12. Некоторые важные черты общего понимания
  13. Труд - основание для понимания человека и общества. Общественные отношения. Процесс производства; производительные силы; человек как предмет труда. Стимулы, мотивы и средства деятельности. Экологическая деятельность и экологические отношени
  14. Практическое социологическое рассуждение: составление отчетов в «ситуациях, в которых выбор делается на основании здравого смысла»
  15. ГЛАВА 3 Знание социальных структур, основанное на здравом смысле: документальный метод интерпретацш в непрофессиональном и профессиональном поиске фактов
  16. Социологические ситуации исследования как ситуации выбора, основанного на здравом смысле
  17. О свойствах, которые следуют только из того, что у человека есть характер или у него нет его 1.