<<
>>

Глава I МЕТОД ДЛЯ ОПРЕДЕЛЕНИЯ ЭТОЙ ФУНКЦИИ

Слово «функция» употребляется в двух довольно различных значениях. Оно означает либо систему жизненных движений,— отвлекаясь от их последствий,— либо отношение соответствия, существующее между этими движениями и какими-то потребностями организма.
Так, говорят о функциях пищеварения, дыхания и т. д. Но говорят также, что пищеварение имеет функцией управлять усвоением организмом жидких или твердых веществ, требуемых для возмещения его потерь; что дыхание имеет функцией ввести в ткани животного газы, необходимые для поддержания жизни, и т. д. В этом втором значении мы и будем употреблять это слово. Спрашивать, какова функция разделения труда, значит исследовать, какой потребности оно соответствует. Когда мы решим этот вопрос, мы сможем увидеть, является ли природа этой потребности такой же, как у других потребностей и соответствующих правил поведения, моральный характер которых не оспаривается. Если мы выбрали этот термин, то потому, что всякий другой был бы неточным или двусмысленным. Мы не можем использовать термины «цель» или «объект» и говорить о цели разделения труда, так как это значило бы предполагать, что разделение труда существует специально для результатов, которые мы собираемся определить. Термины «результаты» или «следствия» также не могут удовлетворить нас, так как они никак не выражают идею соответствия. Наоборот, слово «роль» или «функция» имеет то большое преимущество, что содержит эту идею, ничего не указывая насчет того, как установилось это соответствие; происходит ли оно от преднамеренного и заранее задуманного приспособления или от последующего приноравливания. Ведь для нас важно знать, существует ли это соответствие и в чем оно состоит, а не то, ощущается ли оно заранее или же впоследствии. I На первый взгляд нет ничего, по-видимому, легче, чем определить РОЛЬ дазделения труда._Разве действие его не известно веемой каждому? Йоскольку оно увеличивает одновременно производите льну Ю_ силу И' I| HK? / онТГТосТа^ля'ет нёобходимоеусловие материального^ ин- тб jnr gRt?a j? ь но г о "рШШ^йя обществ, источник ^дивилиза-4 ции.
С другой охотно* приписывается абсолютная ценность, то даже не помышляют о том, чтобы искать другую функцию для разделении труда. Что разделение труда действительно дает этот результат — этого невозможно и пытаться оспаривать. Но если бы .оно не имело другого результата и не служило для чего-нибудь другого, то не было бы никакого оспованпя приписывать ему моральный характер. Действительно, услуги, ~шйзываемые им таким образом, весьма далеки от моральной жизни или, по крайней мере, имеют к ней весьма косвенное и отдаленное отношение. Хотя теперь и принято отвечать на суровую критику Руссо дифирамбами обратного содержания, однако совсем не доказано, что цивилизация — нравственная вещь. Чтобы решить этот вопрос, нельзя обращаться к анализу понятий, которые неизбежно субъективны, но надо бы найти факт, пригодный для измерения уровня средней нравственности, и затем паблюдать, как он изменяется по мере прогресса цивилизации. К несчастью, у нас нет такой единицы измерения; зато она у нас есть в отношепии коллективной безнравственности. Действительно, среднее числтгса'моубийств, преступлений всякого рода может служить для того, чтобы обозначать высоту безнравственности в данном обществе. Но если обратиться к опыту, то он мало говорит в пользу цивилизации, ибо число этих болезненных явлений, по-видимому, увеличивается по мере того, как прогрессируют наука, искусство и промышленность \ Конечно, было бы несколько легкомысленно заключать отсюда, что цивилизация безнравственна, но можно, по крайней мере, быть уверен- 1 См.: Alexander гоп Oettingen. Moralslatistik. Erlangen, 1882. § 37 etc.; Tarde. Criminalit? compar?e (P., F. Alcan). гл. II (О самоубийствах, см. ниже, кн. II, гл. I, § II). ным, что если она оказывает на моральную жизнь положительное, благотворное влияние, это влияние довольно слабо. ^ / Впрочем, если проанализировать тот плохо определяемый комплекс, который называют цивилизацией, то можно обнаружить, что элементы, из, которых он состоит, лишены всякого морального характера.
Особенно это^ верно для экономической деятельности, постоянно сопровождающей цивилизацию. Она не только не служит прогрессу нравственности, но преступления'и самоубийства особенно многочисленны в больших промышленных центрах. Во всяком случае, очевидно, что она не представляет внешних признаков, по которым узнаются моральные факты. Мы заменили дилижансы железными дорогами, парусные суда — громадными пароходами, маленькие мастерские — мануфактурами; весь этот расцвет деятельности обычно рассматривается как полезный, но оп не имеет ничего морально обязательного. Ремесленник, мелкий промышленник, которые сопротивляются этому всеобщему течению и упорно держатся за свои скромные предприятия, так же хорошо исполняют свой долг, как и крупный мануфактурист, покрывающий страну сетью заводов и соединяющий под своим началом целую армию рабочих. Моральное сознание наций не ошибается; оно предпочитает немного справедливости всем промышленным усовершенствованиям в мире. Конечно, промышленная деятельность имеет свое основание: она удовлетворяет известным потребностям, но эти потребности не морального порядка. Еще с большим основанием можно сказать это об искусстве, которое абсолютно противостоит' всему;'что-похоже на долг, так как оно — царство свободы. Оно — роскошь и украшение, иметь которые, мон^ет^^1ть4._илцшг красно, до приобретать их'тгегобязательно; то, что излишне, не обязательно. Наоборот, нравственность — это ' обязательный минимум и суровая необходимость, "это хлеб насущный, без которого общества и не могут жить. Ис- кусство^отвечает нашей потребности расширять свою деятельность без цели, из удовольствия распространять ее, между тем как нравственность заставляет нас идти по определенной дороге к определенной цели; кто говорит «долг», тот говорит вместе с тем и «принуждение». Поэтому искусство, хотя и может быть одушевляемо моральными пдеями или переплетаться с эволюцией собственно моральпых явлений, не морально само по себе. Наблюдение, может быть, даже устаповит, что у индивидов, как и у обществ, пеумеренное развитие эстетических наклонностей представляет серьезный симптом с точки зрения нравственности.
Из всех элементов цивилизации только наука при известных условиях носит нравственный характер. Действительно, общества все более стремятся'признавать обязанностью индивида развитие своего ума путем усвоения установленных научных истин. В настоящее время существует некоторое количество знаний, которыми мы все должны обладать. Человек не обязан бросаться в грандиозную промышленную схватку или становиться художником; но всякий теперь обязан не быть невеждой. Эта обязанность дает себя знать так сильно, что в некоторых обществах она санкционирована не только общественным мнением, но и законом. Впрочем, можно увидеть, откуда берется эта характерная для пауки привилегия. Дело в том, что наука есть не что иное, как сознание, доведенное до высшей степени своей ясиости. Но, для того чтобы общества могли жить при теперешних условиях существования, необходимо, чтобы поле сознания, как индивидуального, так и общественного, расширилось и прояснилось. Действительно, среда, в которой они живут, становится все более сложной и, следовательно, более подвижной, поэтому, чтобы долго существовать, им надо часто изменяться. С другой стороны, чем темнее сознание, тем оно неподатливее для изменения, потому что оно не видит достаточно быстро ни того, что надо произвести изменения, ни того, в каком направлении производить их. Наоборот, просвещенное сознание умеет заранее найти способ к ним приспособиться. Вот почему необходимо, чтобы разум, руководимый наукой, принял более активное участие в ходе коллективной жизни. Но наука, овладения которой теперь требуют от всякого, почти пе заслуживает этого названия. Это не наука — это в лучшем случае наиболее общая и простая часть ее. Она сводится на самом деле к незначительному числу обязательных сведений, которые требуются от всех только потому, что они предназначены для всех. Настоящая наука бесконечно превосходит этот обыденный уровень: включает в себя не только то, чего стыдно не знать, но все то, что знать возможно. Она предполагает у занимающихся ею пе только те средние способности, которыми обладают все люди, но и специальные склонпости.
Следовательно, будучи доступна только избранным, она не обязательна. Это полезная и прекрасная вещь, по не необходимая в такой степени, чтобы общество ее повелительно требовало. Выгодно заручиться ею; но нет ничего безнравственного в том, чтобы ею не овладеть. Это — поле действия, открытое для инициативы всех, но на которое никого не принуждают ступить. Быть ученым так же необязательно, как художником. Итак, наука, к^к и ттгкусг.тшу тг промышленность, ^находится.«анв^нравеиодг ности46. ТТричина многих разногласий относительно нравственного характера цивилизации состоит в том, что очень часто моралисты не _имеют_объективного критерия для того, чтобы отличить моральные факты от тех, которые таковыми не являются. Обыкновенно моральным называют все то, что обладает благородством и ценностью, все, что является предметом каких-то возвышенных стремлений,— и только благодаря этому чрезмерному расширению значения слова удается ввести цивилизацию в область нравственности. Но область этики не так неопределенна; она охватывает все правила, которым подчинено поведение и с которыми связана санкция, но не более того. Следовательно), цивилизация, поскольку в ней нет ничего, что содержало бы__?тот критерий нравственности, морально индифферентна. Поэтому, если бы разделение труда не создавало ничего другого, кроме самой возможности цивилизации, оно бы участвовало в формировании той же нравственной нейтральности. ,3 '1 , 7 Так как у разделения труда вообще не видели другой функции, то и обосновывающие ее теории в этом отношении расплывчаты. Действительно, если и допустить47 существование в нравственности нейтральной полосы, невозможно предположить, чтобы разделение труда состав^ ляло ее часть 48. Если оно не добро — оно зло; если оно не нравственно — оно безнравственно. Следовательно, если оно не служит ничему другому, то мы впадаем в неразрешимые противоречия, ибо представляемые им экономические преимущества должны уравновешиваться моральными недостатками; но, поскольку невозможно отделить друг от друга эти две разнородные и несравнимые величины, нельзя сказать, какая из них берет верх, и, следо- ОДтс.чьш).
занять каКую-то позицию. (Пошлются, быть может, на первенство нравственности, чтобы решительно осудить разделение труда. Но помимо того, что эта ultima ratio 22* всегда представляет собой своего рода научный переворот, очевидная необходимость специализации делает невозможной защиту подобной позиции. Но это не все. Если разделение труда пе имеет другой роли, то ему не только не присущ моральный характер, но неясно даже, каким может быть его основание. Мы увидим в самом деле, что цивилизация сама по себе не имеет абсолютной-внутренней ценности; цену ей придает то, что она соответствует--определенным ~ потребностям. Но — это положение- будет доказано далее 49 — эти потребности суть сами следствия разделения труда. Так как последнее не развивается без увеличения траты сил, то человек вынужден искать — в виде возмещения за эти добавочные усилия — благ цивилизации, которые иначе не имели для него интереса. Поэтому разделение труда, если бы оно не отвечало иным потребностям, имело бы функцией только смягчение производимых им самим последствий, перевязку причиненных "йм ран. В этих условиях, возможно, было бы необходимо его терпеть, но не было бы никакого основания желать его, так как оказываемые им услуги сводились бы к восстановлению причиняемых им самим потерь. Следовательно, все побуждает нас искать другую функцию, свойственную разделению труда. Несколько повседневных фактов выведут нас на дорогу к решению нашей задачи. II Каждый знает, что мы любим того, кто похож на нас, кто мыслит и чувствует, как мы. Но не менее часто встречается противоположное явление. Часто случается, что мы чувствуем влечение к людям, которые на нас непохожи, именно потому, что они непохожи на нас. Эти факты так явно противоречат друг другу, что моралисты всегда колебались относительно истинной природы дружбы и выводили ее то из одной, то из другой причины. Уже греки поставили себе этот вопрос. «Дружба,— говорит Аристотель,— предмет многих споров. По мнению одних, она состоит в некотором сходстве: те, кто сходны, любят друг друга; отсюда пословицы: подобный сходится с подобным, ворона ищет ворону и другие похожие поговорки. По мнению других, наоборот, все, кто схожи меж собой, не любят друг друга. Есть другие объяснения, изыскиваемые выше и взятые из рассмотрения природы. Так, Еврипид говорит, что высохшая земля влюблена в дождь и что мрачное, отягощенное дождем небо с любовным бешенством устремляется на землю. Гераклит утверждает, что прилаживается только противоположное, что прекраснейшая гармония рождается из различий, что разногласие. — закон всякого становления» 50. ~~Эти противоположные теории подтверждают, что в природе существует и та и другая дружба. Несходство, как и сходство, может быть причиной взаимного влечения. Однако недостаточно всяких вообще несходств, чтоб произвести это действие. Мы не находим никакого удовольствия, встречая у другого натуру, просто отличную от пашей. Моты пе ищут компании скупцов, прямые и открытые характеры не ищут скрытых и лицемерных; доброжелательные и мягкие люди пе чувствуют никакой склонности к грубым и злонамеренным. Следовательно, только определенного рода различия стремятся друг к другу; это те именно, которые не противопоставляются и исключают друг друга, но взаимно дополняются. «Есть,— говорит Бэн,— один род несходства, который отталкивает, и другой, который притягивает; один влечет за собой соперничество, другой — дружбу. Если одна из двух личностей обладает чем-нибудь, чего другая не имеет, но желает, то в этом факте имеется исходная точка положительного влечения» 51. Так, теоретик с тонким аналитическим умом часто имеет особую склонность к практическим людям, к здравому смыслу, к быстрым интуициям; робкий — к людям отважным и решительным; слабый — к сильному, и наоборот. Как бы богато мы ни были одарены, нам постоянно не хватает чего-нибудь, и лучшие из нас чувствуют свое несовершенство. Вот почему мы ищем в наших друзьях недостающих нам качеств: соединяясь с ними, мы некоторым образом становимся причастными к их натуре и чувствуем себя мепее несовершенными. Таким образом создаются маленькие ассоциации друзей, где каждый имеет свою роль, сообразную с его характером, где есть настоящий обмен услугами. Один покровительствует, другой утешает, третий советует, четвертый исполняет,— и именно это разделение функций, или, употребляя освященное выражение, это разделение труда, вызывает отношения дружбы. Таким образом, мы приходим к рассмотрению разделения труда с новой стороны. Действительно, в этом случае экономические услуги, которые оно может оказывать, ничто в сравнении с производимым им моральным дейст- вием; истинная функция его - создавать между двумя ИЛИ несколькими ЛИЧНОСТЯМИ ЧУВСТВП кй\Г*бьГспособом- ни получался этот результат, именно солидарность порождает эти общества друзей и она их отмечает своею печатью. История супружества дает нам еще более поразительный примертого (ГсШШТ* ЛАЛиИШ^" ' ~ 1—ьез сомнения, половое влечение дает себя знать только между представителями одного вида, и любовь обычно предполагает определенную гармонию мыслей и чувств. Тем не менее не сходство, но различие соединяемых этим влечением натур придает ему его специфический характер и его особенную энергию. Мужчина и женщина страстно ищут друг друга именно потому, что опи различаются. Однако, как и в предыдущем примере, пе просто чистый контраст дает расцвести этим взаимным чувствам: эту способность имеют только^ дополняющие друг друга различия. В самом деле, изолированные друг от друга мужчина и женщина суть только различные части одного и того же конкретного целого, которое они, соединяясь, восстанавливают. Иными словами, разделе- ние полового ^труда^- вот источник супружеской соли- 7^“н 6ст1^НиГ "пси х о Л о ги3 есь м а справедливо заметили,-что разделение- полов было капитальным событием в эволюции чувств: оно создало возможность для, вероятно, самой сильной из бескорыстных склонностей. Более того. Разделение полового труда способно быть большим или меньшим; оно может либо относиться только к половым органам и нескольким зависящим от них вторичным признакам, либо, наоборот, распространяться на все органические и социальные функции. Но в истории можно видеть, что оно развивалось точно в том же направлении и таким же способом, как и супружеская солидарность. Чем "Далее мы углубляемся в прошлое, тем меньше это различие. Женщина тех отдаленных времен вовсе не была тем слабым созданием, каким она стала с прогрессом нравственности. Доисторические останки людей свидетельствуют, что различие между силой мужчины и ж енщиТта~~бъ1 л о гораздо слабсс,--^чеж~тщгеръ~52: Еще и те-" перь в детстве и до наступления зрелости скелеты обоих половТйГ~ртзличаются сколько-нибудь значительно: черты: их преимущественно женские. Если допустить, что развитие~особи кратко воспроизводит развитие вида, то можно с полным правом предположить, что та же однородность имела место в начале эволюции человечества^ Можно видеть в женской форме как бы приближенный] образ того, чем вначале был этот единственный и общшр тип, из которого мало-помалу выделилась мужская разновидность^ Между прочим, путешественники сообщают, что в некоторых южноамериканских племенах мужчина и женщина представляют по строению и общему виду сходство, превосходящее все, что встречается в других местах 53. Наконец, доктор Лебон смог прямо и с математической точностью установить это первоначальное сходство обоих полов в ведущем органе физической и психической жизни — мозге. Сравнивая большое количество черепов, представляющих разные расы и общества, он пришел к следующему заключению: «Объем черепа мужчины и женщины, даже когда сравнивают особи одинакового возраста, роста и веса, представляет большую разницу в пользу мужчины, и это неравенство увеличивается с развитием цивилизации, так что с точки зрения массы мозга, а следовательно, и интеллекта женщина все более отличается от мужчины. Разница, существующая, например, между средней величиной черепов современных парижан и парижанок, почти вдвое больше разницы, наблюдаемой между мужскими и женскими черепами древнего Египта» 54. Немецкий антрополог Бишоф пришел в этом отношении к тем же результатам 55. Эти анатомические сходства сопровождаются функциоч нальными сходствами. Действительно, в тех самых об-\ ществах женские функции не отличаются очень четко от мужских: оба пола ведут почти одинаковое существование. Еще теперь имеется весьма значительное число диких народов, где женщина вмешивается в политическую жизнь. Именно это наблюдали у индейских племен Аме^ рики, таких, как ирокезы, натчезы56, на Гавайях, где женщина тысячью способов участвует в жизни мужчин57, на Новой Зеландии, на Самоа, Точно так же часто видят, как женщины сопровождают мужчин на войну, побуждают их к сражению и даже принимают в нем очень деятельное участие. На Кубе, в Дагомее они такие же воины, как и мужчины, и бьются рядом с ними 58. Один из_ отличительных атрибутов теперешней женщины — мягкость, по-видимому, не принадлежал ей изначально. В некоторых животных видах самка отличается даже противоположной чертой. Однако у этих самых народов брак находится в с?ь верженно рудиментарном состоянии. Весьма вероятно — если даже не абсолютно доказано,— что__в истории семьж была эпоха, когда не было брака; половые отношения начинались и прекрзГщались по собственной воле, и. никакое юридическое обязательство не связывало соединившихся. Во всяком случае, мы знаем тип семьи, относительно близкий к нам, где брак находится еще в состоянии несформировавшегося зародыша: это материнская семья59. Отношения между детьми и матерью в ней очень определенны, но отношения между супругами весьма слабы. Они могут быть прекращены, как только стороны захотят этого, или даже заключаются на определенное время 60. Супружеская верность там еще не требуется. Брак, или то, что называют таким образом, состоит только в ограниченных по размеру и чаще всего непродолжительных обязательствах, связывающих мужа с родственниками жены; он, стало быть, сводится к весьма немногому. Но в данном обществе совокупность тех юридических правил, которые составляют брак, только символизирует состояние супружеской солидарности. Если эта последняя очень сильна, то соединяющие супругов узы многочисленны и сложны, и, следовательно, регламентация брака, имеющая целью определить их, сама очень развита. Если, наоборот, супружеское сообщество не имеет прочной связи, если отношения между мужчиной и женщиной неустойчивы и непостоянны, то они не могут принять четко определенной формы, и, следовательно, брак сводится к незначительному числу нестрогих и неточных правил. Итак, состояние брака в обществах, где оба пола слабо дифференцированы, свидетельствует, что и супружеская солидарность там очень слаба. Наоборот, по мере того как мы приближаемся к ново: му времени, мы замечаем/ как развивается брак. Созда- ваемая“ШГ“сеть связей'всё-более расширяется, санкционируемые им обязанности умножаются. Условия, ири кото- рых_он может быть заключен, условия, при которых он может быть расторгнут, определяются с возрастающей точностью, равно как и следствия этого расторжения. Формируется долг верности; налагаемый вначале только на женщину, он позже становится взаимнымГГКогда появляется приданое, устанавливают соответствующие права каждого из супругов на его собственное имущество и на имущество другого. Достаточно, впрочем, заглянуть в наши кодексы, чтобы увидеть, какое важное место занимает в них брак. Союз двух супругов перестал быть эфе- ме?ным^_это_хже_ не внешний контакт, частичный и преходящий, но иитимная, долговечная, часто даже неразрушимая ассоциация двух жизней. " Но известно, что в то же время половой труд все более разделялся. Ограниченный вначале одними только сексуальными функциями, он мало-помалу простерся на многие другие. Уже давно женщина удалилась от военных и общественных дел, давно~уже“жизнь ее целиком сосредоточилась внутри семьи. Затем ее роль еще более специализировалась. Теперь у культурных народов женщина ведет существование, совершенно отличное от существования мужчины. Можно сказать, что две значи- тельные функции л сихической жизни как бы диссоциировались, что один из полов завладел эмоциональными функциями, а .другой —интеллектуальными. Правда, за- мечая, что некоторая часть женщин занимается подобно мужчинам искусством и литературой, можно подумать, что занятия обоих полов имеют тенденцию вновь стать однородными. Но даже и в эту сферу деятельности женщина привносит свою собственную сущность, и роль ее оетаетс^Гсовершенно особой, очень отличной от мужской. Кроме того, если литература и искусство становятся женскими делами, то мужчины, по-видимому, начинают оставлять их, с тем чтобы в большей мере посвятить себя науке. Поэтому весьма возможно, что это кажущееся возвращение есть не что иное, как начало новой дифференциации. Кроме того, эти функциональные различия получили материальное выражение в порожденных ими морфологических различиях. Не только рост, вес, общие формы очень различны у мужчины и женщины, но, как мы видели, доктор Лебон доказал, что с прогрессом цивилизации мозг у обоих полов все более дифференцируется. Согласно этому^ исследователю, указанное последователь- ное^расхождение связано со значительным развитием мужских черепов ' и одновременно-остановкой или даже регрессом в развитии женских. «В то время,—говорит он,— как средняя величина парижских мужских черепов делает их одними из самых больших известных нам черепов, средняя величина женских парижских черепов делает их одними из самых малых, гораздо меньше черепов китаянок и чуть больше черепов обитательниц Новой Каледонии» 61. Во всех этих примерах наиболее поразительное__след- ствие разделения труда состоит не в том, что ^оно увели-, чивает проиявояител^псть разделенных функцийjSljg том, что оно делает их солидарными. уДлБ ёГО*ЦЦ_. вцеж» ЛИА tJijinputiu В ТЦм| чг8ТТ"уК^ашать"или улуч- шать- существование общества, но в том7" чтобы ^сделать ШТ,ЛУ1ижиым№1>бщ1ЬЬ1ва;1 ТОТбрЬ1Т№бС51^"Ш^тущеетвовали бы. Нуст1ь'^^^ДШгУйВ1Гйблового труда регрессирует ниже 'ВГЗБУстной точки — й брачное сообщество исчезнет,^ уступив место лишь весьма эфемерным половым отношениям; еслиПсГы~полы совсем не разделились, то не возникло~6ы целой формы общественной жизни. Возможно, что экономическая польза имеет некоторое значение в этом "результате, но, во всяком случае, он (результат) бесконечно превосходит сферу чисто экономических интересов, ибо он состоит в установлении социального и морального порядка sui generis. Связываются между собой индивиды, которые без этого были бы независимы; вместо того чтобы развиваться отдельно, они соединяют свои усилия; они солидарны, и не той солидарностью, которая действует только в короткие мгповения обмена услугами, но солидарностью, простирающейся гораздо дальше этого. Например, супружеская солидарность в том виде, в каком она существует теперь у наиболее культурных народов, не дает ли себя знать в каждый момент и во всех мелочах жизни? С другой сторопы, общества, образуемые разделением труда, пе могут не носить на себе его отпечаток. Поскольку они имеют особенное происхождение, они не могут походить па те, которые порождает притяжение подобного к подобным. Они должны быть устроены иным образом, опираться на другие основания, обращаться к другим чувствам. Если часто утверждали, что общественные отношения, берущие начало в разделении общественного труда, состоят только в обмене, то потому, что не знали, чего требует обмен и что из него вытекает. Он предполагает, что два существа взаимно зависят друг от друга, потому что оба они несовершенны; он же только выражает внешним образом эту взаимную зависимость. Он, стало быть, является лишь поверхностным выражением внутреннего, более глубокого состояния. Это состояние именно потому, что оно постоянно, порождает целый механизм образов, функционирующий с непрерывностью, которой обмен не обладает. Образ_ того, кто нас дополняет, становится в нас самих неразлучным от нашего, не только потому, что он с ним ассоциируется, но особенно потому, что он — его естественное дополнение. Он становится в результате интегрирующей, постоянной частью нашего сознания до такой степени, что мы не можем больше обойтись без него и ищем все, что может увеличить его живость. Вот почему мы любим общество того, кого этот образ представляет, так как присутствие выражаемого им объекта, актуализируя его восприятие, делает его более рельефным. И наоборот, мы страдаем от всех обстоятельств, таких, как удаление или смерть, которые могут помешать возвращению этого образа или уменьшить его живость. Как ни краток этот анализ, он достаточно ясно демонстрирует, что этот механизм не тождествен с механизмом, служащим основанием чувства симпатии, источником которой является сходство. Бесспорно, солидарность между другим и нами может иметь место только в том случае, если образ другого соединяется с нашим. Но когда соединение происходит от сходства двух образов, оно состоит в агТлютинации. Оба представления становятся солидарными потому, что, будучи всецело или частично неразличимыми, они сливаются и образуют только одно,— и они солидарны только в той мере, в какой они сливаются. Наоборот, в случае разделения труда они находятся один вне другого и связаны только потому, что различны. Значит, ни чувства, ни происходящие от них общественные отношения не могут быть томи же в обоих случаях. Таким образом, мы приходим к вопросам: не играет л HL ту же роль разделение труда в более обширных группах? не имеет ли оно функции в современных обществах, где оно получило известное нам развитие, интегрировать социальное тело, обеспечивать его единство? Вполне правомерно предположить, что только что отмеченные нами факты вопроизводятся здесь, но R большем масштабе; что и эти большие политические общества могут удерживаться в равновесии только благодаря специализации занятий; что разделение труда если не единственный, то по крайней мере главный источник общественной солидарности. На этой точке зрения стоял уже Конт, Из всех социологов он первый, насколько мы знаем, указал в разделении труда нечто иное, чем чисто экономическое явление. Он видел в пем «самое существенное условие общественной жизни», если рассматривать его «во всем его рациональном объеме, т. е. видеть его в совокупности всех наших разнообразных действий, вместо того чтобы ограничивать его — как это зачастую принято — одними материальными отношениями». Рассматриваемое с этой стороны, говорит он, «оно приводит непосредственно к тому, чтобы увидеть не только индивиды и классы, но также во многих отношениях и различные народы, участвующие, своим особым способом и в определенной степени, в необъятном общем деле, неизбежное постепенное развитие которого связывает к тому же теперешних сотрудничающих между собой работников с их предшественниками и даже с их разнообразными преемниками. Итак, именно непдерымое^распределение различных человеческих работ составляет главным образом общественную солидарность и становится элементарной причиной возрастающей сложности и объема социального организма» 17. Если бы эта гипотеза была доказана, то разделение труда играло бы роль гораздо более важную, чем та, которую обыкновенно ему приписывают. Оно служило бы не только тому, чтобы одарять наши общества роскошью, может быть желаемой, но излишней; оно было бы условием их существования. Только благодаря ему или, по крайней мере, особенно благодаря ему была бы обеспечена их связь; оно определяло бы существенные черты их устройства. Поэтому также — хотя мы еще и не в состоянии четко решить проблему — можно уже теперь видеть, 17 Cours de philosophie positive, IV, p. 425. Аналогичные мысли мы находим у Шеффле. См.: Bau und Loben dos socialon K?rpers. II, passim; Cl?ment. Science sociale, I, p. 235 etc. что если такова действительно функция разделения труда, то оно должно носить моральный характер, ибо потребности в порядке, гармонии, общественной солидарности всеми считаются моральными. Но прежде, чем исследовать, основательно ли общепринятое мнение, надо проверить только что выдвинутую нами гипотезу о роли разделения труда. Посмотрим, в самом ли деле в обществах, в которых мы живем, социальная солидарность проистекает главным образом из пего. Ш Но как приступить к этой проверке? ' Мы должны наследовать не только то, имеется ли в этих обществах социальная солидарность, происходящая от разделения труда. Это очевидная истина: разделение труда в них очень развито и производит солидарность. Но надо главным образом определить, ^кяко^ про изводимая ИМ солидарность спу^^тдур^ Цйй о’бщества, и()0 тогда ТОЛЬКО будем ЩД —ша-л&ахтй "степени оно не о бх о^мо^^яш^то^су^ест В е II н ы м фактором соШайн^^зи^и ще, д^ощ, только ПОРОЧНЫМ и вторичным условием ееТ^Чтобы ответить на этот вопрос^ надо сравнит^ эту социальную связь с другими с целью измерить часть, занимаемую ею в общем итоге, а для этого необходимо начать с классификации различных видов гогшальной^олидярногти Но/ общественная солидарность — чисто моральное явление, не поддающееся само по себе ни точному наблюдению, ни особенно измерению. Значит, для того чтобы приступить к этой классификации и к этому сравнению, надо заменить внутренний, ускользающий от нас факт внешним, символизирующим его фактом и изучить первый при помощи второго. Такой видимый символ — это_лрх1.во. Действительно, там, где существует социальная солидарность, она, несмотря на свой нематериальный характер, не остается в потенциальном состоянии, но обнаруживает свое присут> ствие видимыми действиями. Там, где она сильна, она сильно сближает людей, часто приводит их в соприкосновение, умножает представляющиеся им случаи взаимосвязей. Собственно говоря, на той точке, на которой мы теперь находимся, трудно сказать, производит ли она эти явления или, наоборот, сама от них происходит; сближаются ли люди оттого, что она сильна, или же она сильна потому, что они близки между собой. Но в настоящее время нет необходимости освещать этот вопрос; достаточно констатировать, что эти два слоя явлений связаны между собой и изменяются одновременно И В TOM-Жe_Jйaг правлении. Чем более солидарны члены общества, тем более поддеря^ЦрЦЦ11»1 »ш^{»Ц^[М{1цразта ^ЙТ •друге 'другом,' так и с группой в пелоу; если бы их чи Оыли редки, они зависели бы друг от друга незначительно и непостоянно. С другой стороны, число этих отношений непременно пропорционально числу определяющих их юридических правил. Действительно, социальная жизнь повсюду, где она долгот существует, неизбежно стремится принять определенную форму и организоваться, и право — не что иное, как сама эта организация в ее наиболее устойчивом и точном выражении 62. Жизнь об- щесхва-д» пялпС2^традитт./.д пп и-тй.ддйуш. ТЙГ киЪез того, чтоб юридическая жизнь не достигла того же пункта. Значит, мы-можем быть_^гверены^ч1о ШШдвд|_Ц1г раженными в праве все существенные разновидности со пиальнои Правда, можно бы возразить, что социальные отношения могут фиксироваться, не принимая юридической формы. Есть среди них такие, регламентация которых не доходит до этой степени консолидации и точности; они не остаются неопределенными, но, вместо того чтобы регулироваться правом, они регулируются нравами. Цраво, стало быть, отражает только_ч&сть,1юциальной жизни и пре- доставляет~нам только неполные данные для решения этой проблемы. Это не все: случается часто, что нравы не находятся в согласии с правом; беспрестанно говорят, что они умеряют его строгость, исправляют его формалистические перегибы, иногда даже, что они проникнуты совсем другим духом. Не может ли тогда случиться, что они выражают не те виды общественной солидарности, которые выражаются положительным правом? Но эта противоположность возникает только в совершенно исключительных обстоятельствах. Для лтого нужно, чтобы право совсем не соответствовало более теперешнему состоянию общества и чтобы оно удерживалось, однако, не имея основания, силой привычки. В действительности в этом случае новые отношения, устанавливающиеся вопреки ему, пе перестают организовываться; они не могут продолжаться, не стремясь консолидироваться. Но так как они оказываются в конфликте с упорствую щим прошлым правом, они не переходят стадии нравов и це входят в собственно юридическую жизнь. Так вспыхивает антагонизм. По он может возникать только в редких и патологических случаях, которые не могут быть про- должительными, не неся с собой опасность. Нормально нравы не противоположны праву, но, напротив, су*гь основания его. Правда, случается, что на этом основании ничего не воздвигается. Возможны такие социальные отношения, которые предполагают только эту диффузную, идущую от нравов регламентацию, но они не обладают важным значением и преемственностью, исключая, конечно, те анормальные случаи, о которых только что шла речь. Значит, если могут создаваться такие типы социальной солидарности, которые проявляются только в нравах, то они второстепенны; наоборот, право воспроизводит все те, которые существенны, а именно их нам и нужно изучить. Может быть, пойдут дальше и будут утверждать, что социальная солидарность пе заключается вся целиком в своих видимых проявлениях; что последние выражают ее лишь частично и несовершенно; что за правом и нравами есть внутреннее состояние, из которого она происходит, и что для того, чтобы истинно познать ее, надо обратиться к ней самой и без посредников? Но мы можем научно познавать причины только по производимым ими следствиям, и наука, чтобы лучше определить их природу, выбирает между этими результатами наиболее объективные и лучше поддающиеся измерению. Она изучает теплоту по изменениям объема, производимым в телах изменениями температуры, электричество — по его физико-химическим действиям, силу — через движение. Почему социальная солидарность должна составлять исключение? Кроме того, что останется от нее, если солидарность лишить ее социальных форм? Именно природа группы, единство которой она обеспечивает, придает ей специфические черты; вот почему она различна в различных социальных типах. Она не одна и та же внутри семьи и в политических обществах. Мы не привязаны к нашему отечеству таким же образом, каким римлянин был привязан к своему городу или германец —к своему роду. Но так как эти различия зависят от социальных причин, то мы можем их выявить только через различия, представляемые социальными следствиями солидарности. Если же мы пренебрежем последними, то все эти разновидности ставу* неразличимыми и мы сможем заметить только то, что присуще им всем, а именно общую тенденцию к социальности, тенденцию, которая постоянно и повсюду одна и та же и не связапа ни с каким социальным типом в частности. Но этот остаток — не более чем абстракция, нбо социальность в себе не встречается нигде. Существуют и живут реально частные формы солидарности: се^~ мейная, прОУ^ВШШна'лёШОП' ШАЦИбнТГЛЬШя, вчерашняя, сёг годняшняя и т. д. Каждай ИМУУТ Е1ШШ сиОс^венную природу, следовательно, эти абстракции могли бы дать в лучшем случае только очень неполное объяснение явления, так как они неизбежно упускают из виду все то, что есть в нем живого и конкретного. Итак, изучение солидарности относится к сопиологии. Это социальный' факт, который можно основательно изу- чить только чере» посредство его социальных последствий. Если столько моралистов и психологов могли изучать вопрос, не следуя этому методу, то это потому, что они просто обошли трудность. Они удалили из явления все, что в нем есть сугубо социального, и сохранили в нем только психологическое зерно, из которого оно развилось. Очевидно в самом деле, что солидарность, будучи прежде всего социальным фактом, зависит от нашего индивидуального организма. Для ее существования необходимо, чтобы наше физическое и психическое устройство дозволяло ее. Следовательно, строго говоря, можно ограничиться изучением ее с этой стороны. Но в этом случае видна только наименее различимая и специфическая часть ее; это даже, собственно, не она, но скорее то, что делает ее возможной. Кроме того, это абстрактное исследование не могло бы Оыть особенно обильно результатами. Солидарность, пока она остается в состоянии простого предрасположения нашей психической природы, нечто слишком неопределенное, чтобы можно было легко ее обнаружить. Это недоступная ощущению возможность, не дающая места наблюдению. Чтобы она приняла уловимую форму, нужно, чтобы некоторые социальные последствия выражали ее вовне. К тому же даже в этом состоянии неопределенности она зависит от социальных условий, которые объясняют ее и от которых, следовательно, ее невозможно отделить. Вот почему очень редко бывает, чтобы к существующему чисто психологическому анализу не примешивались какие-нибудь социологические точки зрения. Например, говорят несколько слов о влиянии стадного состояния на образование социального чувства вообще63; или же мельком указывают па главные социальные отношения, от которых социальность зависит наиболее очевидным образом64. Этих дополнительных соображений, выдвигаемых без метода, в виде примеров и под влиянием случайных идей, недостаточно, конечно, для уяснения социальной природы солидарности. Они доказывают, по крайней мере, что социологическая точка зрения повелительно навязывается даже психологам. Итакд наш метод очерчен. ПОСКОЛЬКУ право воспроизводит основные формы социальной солидарностЕЦНямос- тается только^ класси^ чтобы затем ш^ледоватьГ^ вйдьГ;со^иалы10^^л^^^^™||^в^^тао],Треди"^1Я^^^ ВИД, симводиаипутпшпи ТУ содиальную солидарность. *ШГ? чина этого для изме рениядолиГ этого вида солидарЙЬсти достаточно будет сравнить число выражающих ее юридических правил с правом в полном его объеме. Для этого труда мы не можем воспользоваться обычными у юристов подразделениями. Придуманные в целях практики, они могут быть очень удобными с этой точки зрения, но наука не может удовольствоваться этими эмпирическими и приблизительными классификациями. Самая распространенная — это та, которая делит право па право публичное и право частное; первое призвано регулировать отношения индивида с государством, второе — взаимные отношения индивидов. Но когда мы пытаемся анализировать эти термины, то демаркационная линия, казавшаяся столь ясной на первый взгляд, стирается. Всякое право является частным в том смысле, что постоянно и всюду существуют и действуют только индивиды; но прежде всего всякое право является публичным в том смысле, что оно — социальная функция и что все индивиды — хотя и различным образом — суть должностные лица общества. Супружеские, родительские и т. п. функции не разграничены и не организованы иначе, чем министерские и законодательные функции, и не без основания римское право называло опеку munus publicum23*. А что такое государство? Где оно начинается и где кончается? Известно, как запутан этот вопрос; ненаучно строить основную классификацию на столь темном и плохо проанализированном понятии. Чтобы действовать методически, нам надо найти какую-то характерную черту, которая, будучи существенной для юридических явлений, в то же время была бы способна изменяться тогда же, когда они изменяются. Так всякое правовое предписание может быть определено как санкционированное правило поведения. С* другой стороны, очевидно, что санкции изменяются в соответствии со значением, придаваемым предписаниям, местом, занимаемым ими в общественном сознании, ролью, которую они играют в обществе. Уместно, стало быть, клас- сифицировать юридические правила согласно различным"" (5ЯИКЦИЯМ, КбторЫб с ними связаны. ИЛ ЦЦЯПМДЦ. Шни состоят главным образом в страдании, причиняемом индивиду, или, по крайней мере, его принижении. Они имеют целью нанести „ущерб ..его нму- ществу, ИЛИ счастью? ИЛИ ЖИ31Ш^ИЛИ свободе, лишить его чего-то, чем оц пользуется. Утверждается, что они репрессивны; это случай уголовного права. Правда, санкции, которые связаны с чисто моральными правилами, имеют тот же характер, но они распределяются диффузным образом, всеми понемногу, тогда как санкции уголовного права применяются только через посредство определенного органа: они организованы. Что касается другого вида, то эти санкции не обязательно влекут за собой страдания индивида, они сострят только в восстаыл&лении прежнего гю?ядка вещей, в приведении нарушенных связей к' их нормальной форме тем ли, что инкриминируемый поступок силой приводится к типу, от которого он отклонился, или тем, что он аннулируется, т. е. лишается всякой социальной ценности. Следовательно, юридические правила надо разделить на два больших вида, согласно тому, имеют ли они организованные репрессивные санкции или санкции только реститутивные. Первый охватывает все уголовное право; второй — право гражданское, кошлердаское^ процессуальное, административное и конституционно#, исключая уголовные правила, которые могут там находиться. Теперь исследуем, какому виду социальной солидарности соответствует каждый из этих видов.
<< | >>
Источник: ЭМИЛЬ ДЮРКГЕЙМ. О разделении общественного труда. Метод социологии.. 1991

Еще по теме Глава I МЕТОД ДЛЯ ОПРЕДЕЛЕНИЯ ЭТОЙ ФУНКЦИИ:

  1. а. Определение понятия этой ступени
  2. ГЛАВА XVI МЕТОД ОПРЕДЕЛЕНИЯ ТОГО, К КАКОЙ ОБЛАСТИ ЗАНЯТИЙ МЫ НАИБОЛЕЕ СПОСОБНЫ
  3. ОПРЕДЕЛЕНИЕ ФУНКЦИИ ПЛАНИРОВАНИЯ
  4. Производственные функции. Определение и назначение
  5. Определение кривой уравнением и функции графиком
  6. Определение, понятие, задачи и функций логистики
  7. 15.1 Выявление и расследование преступлений и изобличение лиц, виновных в их совершении, как одна из важнейших правоохранительных функций. Виды этой деятельности: оперативно- розыскная, дознание и предварительное следствие. Их общая характеристика
  8. Методология педагогики: определение, задачи, уровни и функции
  9. Глава 13 МЕТОДЫ ПСИХОФИЗИОЛОГИЧЕСКОЙ ДИАГНОСТИКИ, ПРИМЕНЯЕМЫЕ ДЛЯ РЕШЕНИЯ ЭКСПЕРТНЫХ ЗАДАЧ
  10. Об авторе этой книги В. Г. Орлове (основано на материалах, не предназначенных при его жизни для широкой публики)
  11. Определение метода закупок
  12. II. Определения и критерии (дисциплины и методы).