<<
>>

Идеализм В Соединенных Штатах

В Соединенных Штатах университетская реформа происходила в период с 1870 по 1900 гг. [Vesey, 1965; Jencks and Riesman, 1968; Collins, 1979; Geiger, 1993]. В предыдущие десятилетия появились сотни колледжей первой ступени (undergraduate colleges), представлявшие собой продукты религиозной конкуренции множества конфессий и сект в условиях децентрализованных политических и правовых установлений.

В большинстве колледжей не было высших факультетов, поскольку в течение послереволюционного периода демократизации профессиональная подготовка перестала предполагать выдачу свидетельств о высшем образовании, превраФившись в передачу практического ремесла. Развивался довольно живой рынок предпринимателей, поставлявших в различных формах культурную «твердую валюту»: беседы «Чатоки» (Chatauquas) — популярные лекции для неакадемической публики без каких-либо экзаменов, степеней или продвинутых курсов; колледжи; движение за обязательное, поддерживаемое государством начальное (с 1830 г.) и среднее (в основном между 1870 и 1890 гг.) образование. Между этими формами шло весьма сильное соперничество, но не было еще ясной последовательности от одной к другой. Эмерсон — лидер транс- ценденталистов — не любил школ; знаменитый призыв «надеяться на самого себя» («self-reliance») был не ницшеанским имморализмом, но отражал предпочтение самого Эмерсона идти своим путем писателя и популярного лектора. Трансценденталисты были продуктом упадка религиозной ортодоксии; когда в 1820-х гг. унитарианцы стали контролировать преподавание теологии в Гарварде и некогда господствовавшую конгрегационистскую церковь в Новой Англии, некоторые из наиболее рьяных верующих, такие как Эмерсон, отделились в самостоятельную ветвь и с успехом вырабатывали религию более эмоциональную, чем та, что предлагалась рационалистическим унитаризмом.

class="lazyload" data-src="/files/uch_group38/uch_pgroup114/uch_uch647/image/581.jpg" alt="" />

На крайнем Западе значительная доля не включенного ни в какую церковь

49

населения предоставляла широкие возможности для всех видов сект , как религиозных, так и образовательных.

Гегельянское общество в Сент-Луисе, расцветавшее в 1860-70-х гг., являлось одним из множества заинтересованных в культуре сообществ взрослых людей в быстро растущих городах этого окраинного региона (см. рис. 12.2). Значительность данного общества по сравнению с другими была обязана установлению в нем более широкой институциональной базы (основание первого американского философского журнала — «Journal of Speculative Philosophyagt;, просуществовавшего с 1867 до 1893 г.), а также ведущей роли членов этого общества в образовательной реформе. Вильям Торри Харрис— основатель Общества гегельянцев в Сент-Луисе — был школьным администратором и стал Комиссаром образования Соединенных Штатов (1886— 1906 гг.), при этом он использовал идеи Гегеля в качестве схемы для планирования тематики учебных программ [Pochmann, 1948, р. 68-72, ИЗ; Kuklick, 1977, р. 157]. Здесь идеализм ограничивался достаточно простой схемой, ориентированной на широкую аудиторию и среднее образование.

Более оригинальная идеалистическая философия создавалась, когда в колледжах были введены светские дисциплины и исследовательские факультеты высшей ступени в немецком стиле. Главными местами проведения реформы стали университеты: Гарвард с новым выпускающим факультетом, появившимся в 1872 г.; даже в большей степени устанавливавшие новые тенденции lt;реформи- рованияgt; университет Джона Хопкинса (основанный в 1874 г.) и Чикагский университет (1892 г.) — во всех них делался упор на оригинальные исследования и поднималась волна соперничества за наём выдающихся профессоров. В конце 1870-х гг. в Гарварде рассматривался вопрос приема одного из гегельянцев Сент- Луиса— либо Харриса, либо Ховисона, но место было отдано Ройсу, бывшему протеже основателя и президента университета Джона Хопкинса[422].

Книга Ройса «Религиозный аспект философии» (1885) систематически выстроена на основе анализа ошибки и сомнения. Вновь идеализм конструировался с опорой на интеллектуальные достижения Декарта и Юма, чьи идеи были рассмотрены сквозь линзы кантианского раскрытия предпосылок.

Эта направленность на различение и «подбор» (picking out) объектов предполагает, что некто

обладает допознавательным знанием о них. Даже сомнение в каком-либо объекте предполагает в какой-то мере его осмысление. Если кто-то сомневается в своей способности выйти за пределы данного момента, то он уже вышел за эти пределы (трансцендировал); действительно, «данный момент» имеет смысл только в противоположность другим моментам и предполагает нечто всеобщее (универсальное), внутри которого он заключен. Это допознавательное осмысление может быть достигнуто только самим «я» (self); чтобы существовала ошибка, должна иметься дизъюнкция между этим более глубоким «я» и нашим сиюминутным сознанием. Таким образом, должна быть множественность «я», которые и порождают вселенную. Но если этих «я» много, то между ними должны быть отношения, а указанные отношения, в свою очередь, могут быть объектами для истинных и ложных мыслей; а это вновь указывает на все-включающее «Я» (Self), конституирующее их значение.

Как только университетская реформа произвела идеализм как перевалочный пункт между религией и секуляризмом, сразу стали возможны дальнейшие смешения с окружающими интеллектуальными движениями. Подобно происходившему в Германии и Англии, именно эти смешения сделали творческим и следующее поколение философов. В течение нескольких десятилетий идеализм Рой- са оказывал влияние на его гарвардских коллег. Главным среди них был Вильям Джемс. В 1870 г., в начале своей научной карьеры в области медицины, Джемс пережил личный кризис, связанный с напряжениями между своим религиозным убеждением — его отец Генри Джемс был выдающимся последователем спиритуализма Сведенборга — и энтузиазмом относительно дарвинского натурализма, господствовавшего среди его друзей — молодых исследователей. Объединение духовных и lt;естественноgt;научных тем вело его от физиологического к психологическому исследованию (1875 г.) и, таким образом, к должности начинающего исследователя на психологическом факультете.

Вскоре после этого Джемс столкнулся с Ройсом, чей идеализм стал разрешением его религиозных затруднений. В особенности хорошо сочетался идеализм с активистской психологией Джемса в той доктрине, согласно которой суждения являются интенциональны- ми, различающими, выявляющими и активно обозначающими свои объекты [Kuklick, 1972, р. 37-40]. Вплоть до 1890-х гг. Джемс был ройсианским пантеистом; когда Ройс сделал упор в своей философии на аспекте Абсолюта, Джемс начал критиковать то, что он называл философскими направлениями «вселенной одного блока»[423] (или философиями «одноблочной вселенной» — «block universe» philosophies).

Чтобы дать место для свободной воли, Джемс развивал свое прагматистское учение: истина, лишенная какой-либо объективной референции, может означать только последовательности убеждений как форм действия. Истина, которую он

хотел защитить, как он пояснил в книге «Воля верить» (1897), была истиной религии, оправданной своими социально благотворными последствиями. Затем в 1902 г. последовал труд «Разнообразие религиозного опыта», в котором собраны эмпирические свидетельства о мистицизме, оправдывающие реальность религии с еще одной точки зрения. Это были первые главные публикации Джемса за пределами экспериментальной психологии (в которой он завоевал авторитет своими синтетическими «Принципами психологии», изданными в 1890 г.). Теперь, когда у Джемса уже была собственная эпистемология, он переключился от психологии обратно к философии[424] и, опубликовав в 1907 г. свой «Прагматизм», столкнулся с Ройсом на его собственной территории. Ройс и Джемс развивали свои позиции в дружественном противоборстве в течение многих лет, причем Ройс все больше смещался к христианскому деизму, частично инкорпорируя прагматизм Джемса, одновременно ограничивая его так, чтобы не подвергать опасности объективную истину, гарантированную Абсолютом. Со своей стороны, Джемс нашел собственный путь к прагматизму через идеи Ройса.

Прагматизм был продуктом взаимодействия между религиозным идеализмом и научно-исследовательскими направлениями, развитию которых способствовала университетская реформа в Америке.

Пирс вышел из того же кембриджского кружка 1860-х и начала 1870-х гг., к которому принадлежал и Джемс. Оба они были среди первых выпускников Лоуренсовской научной школы, учрежденной в Гарварде; оба росли в окружении трансценденталистской элиты предшествовавшего поколения и воинствовавших дарвинистов поколения ровесников. Семья Джемса больше тяготела к религии, а семья Пирса — к естествознанию и математике. Отец последнего, Бенджамин Пирс, был ведущим астрономом и математиком в Америке середины века, а также главным поборником введения естествознания в учебные программы Гарварда [Brent, 1993, р. 31]. Первыми местами работы Пирса были исследовательские учреждения — Гарвардская обсерватория и (в 1861-1891 гг.) Американское управление береговых и геодезических служб (U. S. Coast and Geodetic Survey), возглавлявшаяся его отцом. Свой единственный академический пост Пирс занимал на математическом факультете в университете Джона Хопкинса (1879-1891 гг.); это было результатом враждебности со стороны респектабельных религиозных академиков, бросавших «черные шары» Пирсу при баллотировке на должности в Гарвардском и Чикагском университетах.

Чарльз Пирс воплощал в себе все опасности, которых страшился академический истеблишмент в результате реформы. Он был высокомерным ученым, не

испытывавшим уважения к традиционным правилам приличия. Что еще хуже, Пирс был испорченным питомцем элиты Новой Англии, пытавшейся сохранять статусные претензии «золотого века лордов» (Gilded Age). Он жил не по средствам и безответственно относился к фондам на исследовательскую деятельность; он получил репутацию дэнди в Париже и Нью-Йорке, развелся со своей бостонской женой и жил с модной француженкой. Последующая его жизнь все больше и больше ухудшалась из-за ряда неудачных финансовых начинаний и роста долгов, которые привели его к бедности. Почему такой человек вообще стал заниматься философией? Это была центральная дисциплина в только что реформированных религиозных колледжах, где предубеждения против Пирса должны были быть наибольшими.

Он вошел в это львиное логово как протеже отца, математика-платоника в своей родной религиозно-академической среде. Пирс увидел в идеализме ту почву, на которой он мог бы развить свое уникальное учение — теорию знаков, расположенную в философской учебной программе на пересечении математики и логики.

И отец и сын Пирсы были гораздо большими революционерами в математике, чем в эмпирическом естествознании. Старший Пирс был известен своими основательными, но по большей части вторичными вкладами в астрономию, где в 1840-50-хгг. он в своих исследованиях Нептуна и колец Сатурна следовал за чужими открытиями. Годы лабораторной работы сделали Чарльза Пирса уважаемым, но второстепенным ученым, наиболее известным своими усовершенствованиями приборов измерения гравитации. В чистой математике оба Пирса были более оригинальны, но все же не смогли прорваться в первый слой международного лидерства. Их работы обычно уступали в борьбе за приоритет трудам Де Моргана, Кантора, Дедекинда и других. Чарльз Пирс иногда в своих математических работах допускал ошибки; его не особенно хорошо воспринимали такие алгебраисты первого ряда, как Сильвестр — его шеф по факультету в университете Хопкинса [ЕР, 1967, vol. 6, р. 76; DSB, 1981, vol. 10, р. 483-486]. Пирс остановился на логике как на предпочтительном пути к успеху, поскольку именно здесь ему лучше всего удавалось использовать ранее полученные ресурсы. В путешествиях по Европе в 1870 и 1875 гг., вооруженный рекомендательными письмами своего отца, он встречался с Булем, Джевонсом и Клиффордом и произвел на них большое впечатление своими разработками в математической логике — новой области, в которой его работа была явно оригинальной.

Семиотика Пирса происходила из пересечения идеализма и математики [Murphey, 1961; Eisele, 1979; Brent, 1993]. Пирс начинал в 1860-х гг. как идеалист кантианского и платоновского толка — типичная смесь для трансцендентали- стов, часто посещавших дом его отца. Пирс вначале полагал триаду онтологических категорий: (а) абстрактные Идеи в (б) разуме Бога, плюс (в) чувственный мир, проявляющийся как материя. Оригинальным было то, что Пирс переформулировал онтологию, как бы смотря на нее сквозь линзы логических предложений:

материя, разум и Идеи эквивалентны субъектам, предикатам и вторгающейся связи через разум — «интерпретант». Говоря иными словами, связка является знаковым отношением, а разум — это всего лишь пользователь знаками. Пирс втянул метафизику в логику, создав свой собственный семиотический идеализм.

Как и другие идеалисты, Пирс нападал на философию эмпиризма, выводящую знание из ассоциации идей с сенсорными объектами. Тогда как Грин утверждал, что разум дает отношения, не данные в ощущении, Пирс указывал на пропущенный ингредиент — знак, вторгающийся между объектом и разумом (или «интерпретантом»). Знаки никогда не являются изолированными атомами, но частями бесконечного ряда знаков, проистекающих в различных направлениях; интерпретант сам есть знак, и также знаком является каждая часть субъект- предикатного выражения. Связность значений друг с другом была типичным арсеналом оружия идеалистов со времен Гегеля, а на пороге веков в идеалистической аргументации указывалось на культурные царства искусства и науки как на свидетельства духовной реальности, выходящей за рамки индивидуального. Пирс, работавший в лаборатории Агассиса, где классифицировались биологические виды, разработал целую таксономию открытых.семиотических форм в духе линнеевского проекта, считая, что это приведет к подъему науки всех наук.

Архитектоника категорий в стиле Канта как бы взывала к Пирсу, поскольку он увидел в ней территорию для новых открытий. Данное направление было указано также тогдашней математикой. В 1843 г. Вильям Роуэн Гамильтон (не путать с философом сэром Вильямом Гамильтоном) создал кватернионы — альтернативную алгебру без коммутативного закона умножения. В 1860 г. Бенджамин Пирс стал работать в этой области; побуждаемый своим сыном, он развил линейную ассоциативную алгебру, обобщающую метод кватернионов, ведущую к изобретению множества алгебр и исследованиям их свойств. В высшей математике того времени как раз стало осознаваться, что символические системы не обязательно рассматривать как сами собой разумеющиеся нейтральные средства общения; результаты этого осознания включали не только кватернионы, но также неевклидовы геометрии, открытые в 1820-х гг. и систематизированные Риманом в 1854 г. Возможно было установление новых символических систем, а при исследовании последствий данных нововведений обнаруживались новые царства открытий[425]. У молодого Пирса было еще более грандиозное видение: математика как ключ ко всем символическим системам и, таким образом, ко всему знанию; метод установления символов и исследования следствий есть сама суть вселенной.

В 1880-х гг. Пирс развил свой вариант сочетания математики и идеализма в форме эволюционной космологии. Отождествляя действие логики в мышлении с

самой реальностью, Пирс строил антропоморфный образ вселенной. Заимствуя понятия из новой экспериментальной психологии, он утверждал, что бессознательные навыки перехода от одного знака к другому, составляющие умозаключение, существуют в реальности повсюду. Природа — это бесконечная вереница знаков, каждый из которых указывает на что-то вне себя: «Даже растения поддерживают свое существование... давая знаки». Нет ничего помимо знаков: «Реалии суть знаки. Пытаться проникнуть к реальной вещи, очистив ее от знаков,— это все равно что пытаться распотрошить луковицу с тем, чтобы проникнуть к самой луковице». Пирс называл свою позицию «синекизмом» — учением, утверждающим, что внешний референт любого истинного предложения является действительным континуумом в математическом смысле, «чем-то таким, возможности определения которого не могут быть исчерпаны никаким множеством отдельных элементов». То же самое утверждается относительно эпистемологии и онтологии: «Наше знание никогда не является абсолютным, но всегда погружено, так сказать, в континуум неясности и неопределенности. Теперь доктрина континуальности состоит в том, что все вещи погружены в континуумы»[426]. Техническая основа этой позиции взята из трудов Кантора о высших порядках бесконечных множеств — трудов, упорно изучавшихся Пирсом в годы его работы на математическом факультете университета Хопкинса. Продвигая математику в область философии, Пирс полагал некую совокупность (collection) вне всех трансфинитных множеств — предельное основание реальности, в котором нет ничего дискретного и все сплавлено в континуум. Нет ни каких-либо отдельных чувственных впечатлений, ни логических единичностей; реальны только универсалии.

К 1890-м гг., когда карьера Пирса в научных учреждениях была прервана, его философия все больше стала принимать форму научно-религиозной системы, с помощью которой он надеялся достичь успеха и разбогатеть, продвинувшись на широкие рынки публичного признания. Эти попытки не привели ни к чему в коммерческом отношении, но при этом Пирс наметил основные положения своего популяризированного идеализма под видом эволюции как принципа жертвенной любви, представленной в периодических законах истории, аналогичных законам химии. Сами же научные законы являются результатом эволюции. Материя — это «истощенный разум». Вселенная — это развертывание из «хаоса безличного чувства», в котором случай играет все меньшую роль, в то время как возникают и развиваются привычки, «пока в бесконечно отдаленном будущем

мир не становится абсолютно совершенной, рациональной и симметричной системой, в котором наконец кристаллизуется разум»[427]. Эволюционистская космология Пирса имела много общего с другими системами того же периода, особенно спенсеровской, которую Пирс критиковал за материализм и отсутствие логической разработанности. Ройс сознавал сходство между системой Пирса и своей собственной и был одним из немногих заинтересованных в освоении пирсовской семиотики, которую он встроил в свою позднюю систему, изложенную в «Проблеме христианства» (1913).

Соединение Пирсом высшей математики с идеализмом и совершенно новая семиотика сделали его позицию крайне трудной для понимания современниками. Технически изощренная логика Пирса была затемнена популярной философией, его семиотика — психологией, и все это исключало признание Пирса теми практиками специальных дисциплин, которые только и были способны за ним следовать. Признание пришло к Пирсу в конце жизни, причем не в связи с его идеалистической системой, а в связи с прагматизмом. Это учение было провозглашено Джемсом в 1898 г., а к 1907 г. оно выросло до уровня популярного движения [Myers, 1986, р. 299; Brent, 1993, р. 297]. Джемс, оказывавший Пирсу в период бедности последнего великодушную поддержку, признал за ним первенство в разработке доктрины прагматизма. В 1905 г. Пирс оказался в центре внимания широкой публики, написав свою собственную версию этого учения, названную им «прагматицизмом».

Статьи Пирса 1877-1878 гг. описывали смысл (meaning) понятия как его наблюдаемые последствия в различных условиях эксперимента. Истина есть то, что устанавливается на долгое время в большом сообществе ученых, это те элементы веры, которые работают настолько хорошо, что становятся привычно фиксированными в некоторой цепочке знаков. Но Пирс тогда ни использовал какого-либо термина, схожего с «прагматизмом», ни подчеркивал особо эти идеи в качестве эпистемологии; на самом деле, он сознавал, что его аргументация не гарантировала непременного сближения во взглядах в рамках научного сообщества. Прагматизм Пирса был ретроспективным конструктом, одной из нитей, отделенной из запутанного клубка его ранних проектов. Когда в конце 1890-х гг. Джемс сделал прагматизм знаменитым, это было по сути защитой религиозных убеждений. Пирс, всегда являвшийся закоренелым идеалистом, не нуждался ни в каком прагматизме для отстаивания веры. То, что делал Джемс, было совершенно иным проектом; он освобождался от своих союзников в среде идеалистов, таких как Ройс, и развивал альтернативную философию, которая могла сделать христианство совместимым с наукой, но так, чтобы не оказаться в объятиях какой-либо

идеалистической системы. Если идеализм был перевалочным пунктом между секуляризмом и религией, то прагматизм был перевалочным пунктом по направлению к данному перевалочному пункту[428].

Контекст, в котором Пирс развертывал свои собственные прагматистские идеи, был совершенно иным. Его главное орудие заключалось во введении в логику самых передовых математических методов. Следуя логике отношений Де Моргана, Пирс развивал взгляд, что объект определяется не своими качествами, а отношениями с другими объектами — своим, так сказать, «поведением» в различных условиях, определенных экспериментально или математически. Другая нить рассуждений Пирса была связана с главным предметом академической философии в американских религиозных колледжах середины века: критикой юмовского сомнения с точки зрения шотландской философии «здравого смысла» (Рид, Стюард), утверждавшей обоснованность обычйой веры и в упорядоченность чувственной природы, и в существование Бога. С помощью своих математических орудий Пирс оказался способен развить более сильную критику как сенсуалистской индукции, так и рационалистического сомнения[429]. В поздние годы Пирс называл свою позицию «критическим учением здравого смысла» («critical common-sensism»), что как бы предполагало слияние кантовской и шотландской философии. Пирс считал, что «все не подлежащие критике убеждения являются смутными и не могут быть представлены точно, без того, чтобы породить сомнение» [Brent, 1993, р. 300]. Нет такой вещи, как первичное ощущение,

поскольку объект обретает свой облик только после того, как он стал предметом интерпретаций через цепочку знаков. Таким же образом нет окончательного знания, поскольку переинтерпретации могут продолжаться до бесконечности при создании новых связей между знаками, а полученный при этом объект видится в своих дальнейших ветвлениях, или последствиях (ramifications). И поскольку сам по себе «объект» есть лишь некоторый постулат — знак, принятый в качестве гипотезы о том, что могут быть изучены его последствия, то нет ни ясно очерченного сомнения, ни ясно очерченных элементов реальности. Смутность, неясность (vagueness) есть некое внутреннее свойство вселенной, только из которого и могут развертываться определенные понятия и законы.

Прагматизм в руках Пирса выражал как раз тот вид идеалистической «одноблочной вселенной» (block-universe), для замены которой Джемс создал свой собственный прагматизм. Пирс позволил присоединить себя ретроспективно к прагматистскому движению, ухватив несколько листочков славы в ситуации своего общего провала. Но даже будучи защищен преклонным возрастом, Пирс проповедовал собственный «прагматицизм как тесно связанный с гегелевским абсолютным идеализмом» и утверждал, что диалектика -является особым вариантом его собственной триадической метафизики [Brent, 1993, р. 299]. Пирсовский социально ориентированный прагматизм сообщества исследователей созвучен натуралистической философии и социологии науки, которые были развиты спустя два поколения после смерти Пирса, но только потому, что идеализм, являвшийся для него самого интеллектуальной средой, тогда уже был мертв и забыт. Натуралистическая сторона идей Пирса была развернута только в середине и конце XX в., после распространения социальных и семиотических наук; ретроспективно он является первостепейным философом, поскольку социальные условия, определявшие его открытия, были долговременными, что и обусловило, в конце концов, подъем этих независимых дисциплин. В свое время Пирс боролся за признание и остался в тени таких ярко выраженных идеалистов, как Ройс, а с другой стороны, прагматистов, таких как Джемс и Дьюи. Определенный хаос карьеры Пирса сопоставим с хаотической природой его работ: масса разрозненных бумаг и кипы беспорядочных черновиков для lt;философскойgt; системы, которая так никогда и не увидела свет. Наш ретроспективный Пирс-семиотик — это всего лишь версия, очищенная в угоду современным вкусам.

В тот момент, когда американская университетская система переживала дифференциацию, появилось место для сочетания математики, философии и религии, которые и были ингредиентами системы Пирса; он являлся переходной фигурой и ошибочно предполагал в будущем всеохватывающие системы того же типа, что он сам строил. Дело также не в том, что Пирс появился слишком рано. В своей сущности он был мыслителем позднего поколения идеалистов и был бы разочарован простой натуралистической направленностью семиотики, в которой, в конечном счете, нашла нишу его работа. Данная траектория академического

изменения объясняет провал Пирса при жизни, волнообразность и несфокусиро- ванность его интеллектуальной энергии[430].

Даже в Европе математическая логика не очень уверенно обитала на границах признанных дисциплин; в Америке, где как раз в то время4создавались основы научного исследования и преподавания, лучшие работы Пирса остались по большей части не восприняты его коллегами. Пирс был высокомерен, поскольку сам считал себя гением (роль, которую уготовал ему-отец); он уже достаточно рано мог видеть возможные ответвления его новой науки о знаках, но для большинства его коллег весь проект в целом оставался неизвестным. В свете скромных достижений Пирса в традиционных областях, его претензии выглядели как притязания выскочки или шарлатана. Невралгия и личная безответственность Пирса, возможно, усугубляли его структурно обусловленную неудачливость, но более здоровый, спокойный и рассудительный человек, вероятно, также не сумел бы добиться признания в данных условиях. Примеры Фреге и в предыдущем поколении Больцано показывают, что путь институализации математической логики как особой области был исключительно трудным и каменистым; оба этих прокладывающих путь новатора стали прославленными лишь ретроспективно усилиями философов последующего поколения. Георг Кантор, наиболее близкий к Пирсу соперник-двойник в разработке (начиная с 1874 г.) предельных следствий трансфинитной теории множеств и утверждавший также, что этот континуум подтверждает бытие Божие, был объектом нападок и даже оскорблений в математическом сообществе Германии. Это напряжение послужило причиной ряда срывов в здоровье Кантора начиная с 1884 г. и вплоть до его смерти в 1918 г. в психолечебнице [Dauben, 1979; Collins and Restivo, 1983]. Мы рассмотрим социальный аспект развития математической логики в гл. 13. 

<< | >>
Источник: РЭНДАЛЛ КОЛЛИНЗ. Социология философий: глобальная теория интеллектуального изменения. 2002

Еще по теме Идеализм В Соединенных Штатах:

  1. СТАБИЛИЗАЦИЯ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ АМЕРИКИ
  2. О ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЮСТИЦИИ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ
  3. УВАЖЕНИЕ ЗАКОНА В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ
  4. ОБЩЕСТВЕННЫЕ НАСТРОЕНИЯ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ
  5. О ПОЛИТИЧЕСКИХ ОБЪЕДИНЕНИЯХ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ
  6. О СВОБОДЕ ПЕЧАТИ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ
  7. ВОСПИТАНИЕ ДЕВОЧЕК В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ
  8. Глава VIII. ЧТО СДЕРЖИВАЕТ ТИРАНИЮ БОЛЬШИНСТВА В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ
  9. Часть первая ВЛИЯНИЕ ДЕМОКРАТИИ НА ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНУЮ ЖИЗНЬ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ
  10. О ПАРЛАМЕНТСКОМ КРАСНОРЕЧИИ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ
  11. ОБ УСПЕХАХ КАТОЛИЦИЗМА В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ
  12. ЧТО ОСТАЛОСЬ ОТ АРИСТОКРАТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ
  13. Глава IX. ОБ ОСНОВНЫХ ПРИЧИНАХ, СПОСОБСТВУЮЩИХ СУЩЕСТВОВАНИЮ ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ РЕСПУБЛИКИ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ
  14. О ВСЕВЛАСТИИ БОЛЬШИНСТВА В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ И О ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯХ
  15. О ПОНЯТИИ ЧЕСТИ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ И В ДЕМОКРАТИЧЕСКИХ ОБЩЕСТВАХ 1
  16. СУД ПРИСЯЖНЫХ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ КАК ПОЛИТИЧЕСКОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ