<<
>>

философская революция: Бэкон и Декарт

  Философская революция началась с возвещения верховенства науки как единственного истинного пути к знанию. Были оговорены надлежащие рамки для того, чтобы не ущемлять статус религии, но направление удара было вполне ясным.
Возвеличивание науки сделало знаменитыми имена Бэкона и Декарта; они представляют сети, характерные для двух сторон научной революции — естественнонаучного наблюдения и математики соответственно. Так почему же слава такого хода досталась философам и миновала декларации самих ученых? И в самом деле, почему вообще должна была продолжать существовать философия после того, как общепризнанной идеологией стала замейа прежней философии новой наукой?[326]

В действительности не было недостатка в общих аргументах, приводимых ведущими учеными-естественниками в пользу своих методов. Тем не менее существовало различие в характере пространства внимания, которым распоряжались ученые и философы. Что составляет философию, так это наиболее общее притязание на внимание, аргументы широчайшего значения, охватывающие все остальные доводы. Специальные техники совершения открытий, имевшиеся у ученых-ес- тественников и математиков, превращали социальную организацию соответствующих областей в более плотную структуру, чем та, что существовала в философском поле. Знали они об этом или нет (на самом же деле — нет), философы продолжали действовать в соответствии с диалектикой несогласия и законом малых чисел; даже когда философы в качестве своей темы брали достоверность научного знания, они были обречены создавать в данной области расходящиеся между собой понятийные конструкции. Разумеется, один человек может действовать в различных пространствах внимания в качестве и ведущего конкретные исследования ученого-естественника (или математика), и философа. Декарт был знаменит во

всех трех сферах, а Бэкон пытался лидировать в качестве естествоиспытателя, хотя добился успеха только своей общей философской работой.

Мы хотим знать в таком случае, почему идеология научной революции воплотилась именно в этих специфических формах. Примерно к 1600 г. многие интеллектуалы осознавали, что революция уже идет. Центром философского пространства внимания овладели версии соответствующего заявления, принадлежавшие Бэкону и Декарту; остальные авторы были либо слишком замкнуты внутри конкретной научной дисциплины, либо входили в ту часть философского пространства, которая оставалась традиционной и нереволюционной. Галилей, прославленный и красноречивый глашатай новой науки, включил свои доводы в защиту нового метода в дискуссию о специфических открытиях в кинематике, что в любом случае представляло лишь один тип научного продвижения. Кеплер выразил свое тонкое понимание методологических моментов, которые отделяли новую астрономию от старой; однако в тот период его аргументы не произвели особого впечатления [McMullin, 1990, р. 65, 86]. Слава Кеплера и Галилея шла от содержания их науки; как философы в области научной методологии они оставались в тени.

Явно выраженным философским притязаниям этих авторов не удалось захватить передний фронт внимания, потому что они не были достаточно революционными. Кеплер был хорошо известен как последователь неоплатонистской космологии. Сервет включил свои доводы относительно кровообращения в хри- стоцентрический пантеизм, объединявший неоплатонизм с каббалистическим истолкованием Библии. Кардано, похваляясь собственными математическими новшествами, в других областях рассматривал тексты Аристотеля как критерий истины [De Vita Propria; Cardan, 1575/1962, p. 46-47]. Даже Гассенди со своей защитой эпикурейского атомизма был слабым соперником для Декарта. Неспособность захватить философское пространство внимания определялась именно отсутствием однозначного разрыва с прошлым. Тогда как Бэкон и Декарт радикально упрощали позиции вплоть до претензий на совершенно новую стартовую площадку, философы-ученые прежней традиции оставались в рамках запутанного и несфокусированного философского пространства позднего Средневековья, предлагая ту или иную выборку из прежнего набора состязавшихся позиций*'1.

Это не значит, что сами лидеры не пользовались философским капиталом прошлого; Декарт в значительной мере основывался на схоластической философии, но изо всех сил старался скрыть свои источники и представлял собственный метод в качестве техники изложения всего доступного знания и построения нового.

Есть еще одна характеристика философского разрыва, осуществленного Бэконом и Декартом. Вместо того чтобы соединять свою науку с теологическими позициями, они представляли ее в настолько чистой и незамутненной форме, насколько такое было вообще возможно. Это резко контрастировало с предшествовавшими самозваными радикалами. Бруно, иногда защищавший коперникиан- скую астрономию и другие научные инновации, объявлял Христа магом, а герме- тизм[327] и магию — основаниями всеобщей религиозной реформы. Менее еретически настроенный Кампанелла ограничил сферу притязаний своей философии, связав ее с религиозной политикой церковного объединения под главенством папы. Направленность стратегии Бэкона и Декарта была совсем иной. Оба выражали общепринятую почтительность к религии; оба всячески старались не заявлять какую бы то ни было особую теологическую позицию и избегали любого намека на ересь. Их философия разрабатывалась так, чтобы ее не затрагивали успех или неудача религиозной реформы. Это была в точном смысле слова философская революция, поскольку она с успехом претендовала на самостоятельное пространство внимания.

Бэкон был обремененным хлопотами юристом, политиком и литератором; в науке он был любителем, но в этом заключалось его преимущество по отношению к пишущим о методе ученым-специалистам, поскольку он мог обозреть широкие идеологические основания всех областей исследования. Бэкон поместил науку в классификацию всех сфер познания, включавшую поэзию (познание с помощью воображения), историю (познание с помощью памяти) и философию (познание с помощью разума) [De Dignitate[328], 2.1]. Наиболее потрясающее заявление Бэкона состоит в том, что «искусство делать открытия» само может развиваться и что с его помощью «открытие всех причин и наук могло бы стать делом лишь нескольких лет» [Новый Органон, 130, 112]. Бэкон самым явным образом уловил основополагающую социальную характеристику научной революции — возникновение науки быстрых открытий.

Дело не в том, что в методе Бэкона был сформулирован подход, уже в действительности осуществляемый учеными; данный метод не предоставлял и какого-

либо реального руководства для предстоящей работы.

Бэкон в большей степени был «философским верховым», сопровождавшим экипаж научной революции, но не указывавшим ей путь, не лидером. Его индуктивная программа заключалась в том, чтобы собирать информацию, а затем классифицировать и сравнивать ее в «таблицах различий», из которых можно было бы вывести принципы все более высокого уровня обобщения. Это не было методом ни Коперника и Кеплера в астрономии, ни Галилея в физике, ни даже Везалия и анатомов. Хотя Бэкон затрагивает тонкие моменты относительно ненаблюдаемых явлений и экспериментирования, иногда упоминает математику, он больше всего заинтересован в общем воздействии своей риторики, а не в проникновении в детали или хотя бы в их согласованности. Он описывает «Дом Соломона» как учреждение, существующее на пожертвованные из королевской казны средства, где без особого разбора собирают диковинные экспонаты и сведения из путешествий и старых книг, так что новые наблюдения и эксперименты играют лишь третьестепенную роль; это напоминает известное место из «Опытов» Бэкона с описанием прекрасного сада, в котором цветут все цветы и созревают все плоды. Одной из наиболее ориентированных на публику работ Бэкона является «Н(?вая Атлантида», но характерный для нее пропагандистский тон вообще свойствен данному автору. Учение Бэкона позже использовалось в качестве некой легитимации Королевского общества, но нельзя сказать, что это учение было сколько-нибудь близким предвосхищением деятельности данного научного учреждения. Несомненно, ученые- исследователи приветствовали поддержку со стороны Бэкона, но отвергали его советы; так, Гарвей говорил: «Он и философствует как лорд-канцлер» [СМН, 1902-1911, vol. 5, р. 724].

Творчество Бэкона основывалось на деятельности интеллектуальных сетей вокруг английского королевского двора; здесь научные интересы лучше всего были представлены людьми, которых Бэкон считал соперниками. Придворный врач Гильберт опубликовал свой знаменитый компендиум сведений по магнитам в 1600 г. — за пять лет до выдвижения Бэконом своей программы в книге «Advancement of Learning» («О преуспевании знания»).

Бэкон часто упоминает Гильберта как человека, который возводит препятствия на пути истинного метода, извлекая сверхобобщения из «узости и неясности немногих экспериментов» IНовый Органон, 64.347; см. также: Bacon, 1965, р. 233, 349]. Другим соперником был Уолтер Рэли, который благодаря своим исследованиям в обеих Америках в 1590-х гг. положил начало выращиванию в Европе картофеля и табака, кроме того, проводил химические опыты, а в 1614 г., во время своего заключения в Тауэре, написал «Историю мира». Бэкон; переметнувшись на сторону победителей в той же самой придворной интриге, которая привела к падению Рэли, официально возбудил против него дело и добился того, что в 1618 г. сэру Рэли отрубили голову. Научные занятия Бэкона были того же рода, что и опыты его соперников; он составил несколько запутанных собраний наблюдений относительно

«Естественной истории ветров» и «Жизни и смерти», а также планировал написать обширный компендиум, так и оставшийся незаконченным, на такие темы, как «История симпатии и антипатии вещей» [Bacon, 1965, р. 9-10]. Единственными областями науки, в которых Бэкон располагал большими знаниями, были наблюдения за природой; к данным сферам проявлялся особый интерес, но здесь не появилось никакой техники совершения открытий, как это произошло в области математики или механики.

Метод Бэкона отражает указанные области его деятельности. Метод сбора и сравнения данных лучше всего подходил именно натуралисту. Мы находим концепцию, сходную с «бэконианским» индуктивизмом, в 1630-е гг. независимо сформулированную в Гамбурге логиком Юнгиусом, также известным своей классификацией растений и химических веществ[329]. Бэкон направляет аргументацию против недостоверности экспериментальных выводов Гильберта, которого он вообще включает в одну группу с алхимиками. Эксперимент, как показала алхимическая практика повторных операций нагревания и очищения, недостаточен для установления широкого основания познания; только развернутые сравнения сходств и различий приведут к дальнейшему развитию в этом отношении.

Бэкон отмечает также, что узко направленные поиски немедленных практических результатов не дают отдачи, и резко критикует те «безумные магические церемонии», которые Рэли и его помощник Харриот предполагали проводить в своей знаменитой «Школе ночи» [Новый Органон, 52.392, р. 349; Gatti, 1989]. Бэкон также представлял собой одно из ответвлений сети эмпириков и оккультистов, сформировавшееся вокруг королевского двора; однако это была оппозиционная ветвь, поскольку Бэкон критически оценивал недостатки в работе остальных и превращал свою критику в некий общий метод.

Реальной особенностью двора Елизаветы был интерес не к науке, но к литературе. В 1580-90-х гг. Сидней, Марлоу, Эдмунд Спенсер и Шекспир уже были знамениты. Как мы видим на рис. 10.1, литературные и философско-научные сети соединяются; особенно близким к передовым поэтам и достигшим успеха в качестве поэта был соперник Бэкона Уолтер Рэли. Ранее, в начале 1580-х гг., через эту же сеть Бруно поддерживал контакты с Сиднеем и его кружком, когда проповедовал свою астральную магию в Лондоне и Оксфорде. Также впервые благодаря кружку Сиднея, пользовавшегося политическим покровительством графа Лейсестера, был вовлечен в интеллектуальную жизнь Бэкон [Martin, 1992? р. 24-38]. Творческая энергия Бэкона порождалась литературной сценой; первую и наибольшую славу ему принесли «Опыты» (1597), и он дополнял эту книгу в течение всей своей жизни, хотя почти не упоминал в ней о своем научном проекте.

Бэкон воплощает собой ситуацию двора Елизаветы, реализуя возможности в литературе, науке, политике и меняя направление деятельности в зависимости от

обстоятельств. Особые черты вклада Бэкона происходят от смесей, составленных им из всех этих элементов. Его художественная проза содержит красочные поэтические оттенки и афористические заметки политика-реалиста. Бэкон пишет о единой империи познания как самый настоящий придворный, предлагающий трону совершить интеллектуальные завоевания; он образно представляет централизованный департамент научных исследований, как бы вручая самому себе патент на соответствующую правительственную монополию. Интеллектуальные амбиции Бэкона не знают границ; он ожидает, что его «таблицы различий» дадут аксиомы не только природы, но также политики и этики, логики и мышления. Поднимаясь над специальными науками, он наглядно представляет принципы Philosophia Prima (Первой философии) как вполне пригодные для таких разных областей, как физика и мораль [Новый Органон, 127.371; О достоинстве, 412- 414]. После многих интриг вершиной карьеры Бэкона стало канцлерство, после чего последовало быстрое и неизбежное падение. Его империя познания также оставалась слишком грандиозной, чтобы ее можно было реализовать. Однако идеология Бэкона, как и стиль его прозы, является одним из великих завоеваний в царстве интеллектуальных репутаций, поскольку связывает его имя со структурной трансформацией эпохи.

Декарт является структурной параллелью Бэкона во многих отношениях. Оба добились первостепенной репутации в различных областях, Бэкон — в философии и литературе, Декарт — в философии, математике и, более чем на столетие, в естествознании; Декарт также установил стилевые критерии родного языка, знаменитую «картезианскую ясность» французской прозы. В мировой истории участие индивида во множестве интеллектуальных областей не является чем-то необычным, однако лидерство одного человека во многих областях встречается крайне редко; сети перекрываются обычно тогда, когда «звезды» в одной сети вносят некий третьестепенный вклад в другую сеть. Здесь мы видим еще один признак мощной перегруппировки интеллектуальных сетей. Установление стилевых норм прозы для родного языка также указывает на решающий переходный момент в развитии средств интеллектуального производства[330].

Содержание мысли Декарта иное, чем у Бэкона, в силу различия их сетевых позиций. Декарт в гораздо меньшей степени был политиком (хотя и пользовался покровительством Ришелье) и в меньшей степени вовлечен в блестящие литера

турные круги. Он был гораздо более тесно связан с тогдашними религиозными движениями; Декарт находил поддержку на стороне католиков, его общества искали хранители протестантских канонов из Дворцовой палаты, его посещали такие реформаторы, как Ян Коменский. Декарт был вовлечен в занятия естествознанием благодаря голландской сети математиков и экспериментаторов, в том числе Стевина, Снелля и Бекмана. Решающее значение для Декарта имела поддержка со стороны кружка Мерсенна—центра организованной научной переписки; Мерсенн устраивал дебаты для того, чтобы познакомить публику с философией Декарта, и относился к нему как к интеллектуальному лидеру нового движения.

Декарт играл такую роль не благодаря своему предопределенному свыше гению, но потому что из-за случайностей географии он попал в максимально эффективное соединение сетевых связей. В начале его жизненного пути не было ничего необычного — мальчик из семьи мелких провинциальных дворян провел детство в небольшом городке Пуатье; но его отправили в недавно созданный колледж недалеко от Jla Флеш — авангард иезуитской экспансии во французском образовании, где Декарт учился вместе с Мерсенном. Затем Декарт много путешествовал в качестве военного вольнонаемника, и ему случилось познакомиться с голландскими учеными-естествоиспытателями. Возможно, это задело некую чувствительную струну, поскольку Декарт уже однажды встречался с Виетом — величайшим французским математиком предыдущего поколения[331]. Вскоре, в 1619 г., Декарт увидел знаменитый сон, в котором ему открылась великая система математической философии.

В математике Декарт играет роль объединителя предшествующих достижений. Он опирается на работу Виета, но переводит ее в форму явных утверждений более высокого уровня абстракции[332]. Работа Кардано и Виета по теории уравнений была преобразована в некую машинерию; использование геометрических

методов в алгебре и наоборот становится нормальной техникой исследования. Как и в языковом стиле прозы, Декарт устанавливает в математике свой стандарт— систему обозначений (нотацию). Оригинальность Декарта заключается в осуществленном им синтезе; большинство технических приемов обозначения уравнений были рассредоточены в коммерческих учебниках, тогда как в трудах ведущих математиков многие из развитых способов решения задач по-прежнему выражались в словесной форме. Декарт сводит все эти достижения и преобразует их в совершенно новый предмет — философскую математику.

Вклад Декарта в естественнонаучную революцию также по существу^состо- ит в синтезе. Подобно Бэкону, он был пропагандистом будущего развития науки; Декарт верил, что сможет представить метод, с помощью которого, в конечном счете, могли быть разрешены все естественнонаучные проблемы. Декарт предлагал сделать это, выводя естествознание из применяемых в математике приемов и техник исследования. В результате он принизил значение эмпирической стороны естествознания. Это произошло не из-за недостаточного знакомства, что было бы аналогом неосведомленности Бэкона о переднем фронте математики, но потому что главным сетевым ресурсом Декарта была его математика, которую он стремился использовать для создания совершенно достоверной философии. Его метод, начинающий с ясных и отчетливых идей и переходящий посредством правильных дедуктивных шагов к неопровержимым заключениям, был неким обобщением математической аргументации. Используя данный метод для построения науки, изучающей материальный протяженный мир, Декарт упустил значимость эмпирического измерения и индуктивных математических принципов в физике; он зашел так далеко, что отвергал закон земного притяжения Галилея как чисто эмпирический[333]. Методологические заявления Декарта упускали действительные процедуры научной революции столь же печальным образом, как и заявления Бэкона. Тем не менее для одного поколения или даже нескольких дедуктивная система Декарта стала ведущим символом «механической философии»; в 1644 г. трактат «Начала философии» был наиболее полным исследованием в сфере естествознания, объединяющим все его тогдашние области — от физики, химии и физиологии до небесной механики — в единую материалистическую систему. Наука Декарта стала объединяющим моментом для ядра научной сети, особенно на континенте, даже несмотря на то, что совершенные в ней открытия выходили за пределы его системы.

У Декарта не было намерения сохранять философию в качестве особой дисциплины, отдельной от науки; метафизика должна была просто содержать

фундаментальные аксиомы, из которых должны были дедуцироваться научные выводы [Descartes, 1644/1983, p. xxiv]. Доминирующая роль Декарта в интеллектуальной сети обеспечивается отнюдь не оригинальностью, но ясной организацией материала. Фрагменты его аргументации уже существовали в дискурсе того времени. Скептицизм, использованный Декартом в качестве его знаменитой стартовой площадки, был известен как в предшествующем поколении, так и в его собственном. Славу такой позиции обеспечил Монтень; это было типичное появление скептицизма в период переполнения интеллектуального пространства, когда ни одна позиция не может увлечь достаточное число последователей. Двигаясь в другом направлении, мы обнаруживаем фидеистское использование скептицизма; учитель Декарта в Ла Флеш иезуит Верон применил скептицизм в своей знаменитой полемике против протестантов. Однако Декарт использовал это оружие в рамках совершенно иной стратегии, направленной на устранение предшественников из интеллектуального пространства и расчистку почвы для несомненных аксиом, на основе которых могло быть построено достоверное знание. И даже сама стратегия не была уникальной; Гассенди, друг Мерсенна, начал свою карьеру около 1621 г., обращая скептицизм против аристотеликов и оккультистов [Popkin, 1979, р. 100]. Рассуждая в манере, еще более близкой к подходу Декарта, Кампанелла уже в 1591 г. утверждал, что философия начинается с универсального сомнения, которое разрешается очевидной достоверностью самосознания [ЕР, 1967, vol. 2, р. 11-12]. Однако Кампанелла не использовал данный путь с той целеустремленностью, которая была характерна для Декарта; Кампанелла продолжал приводить доводы в пользу эмпирического познания, утверждая, что познающий превращает себя в объект, познаваемый с помощью интуиции, тогда как Декарт обращался к математическому стандарту и тем самым использовал социальный престиж и ресурсы математической революции.

Другим важнейшим ресурсом Декарта была схоластическая философия, на преодоление которой он претендовал. Процедуры универсального сомнения и достижения самоочевидной достоверности позволили Декарту обойтись без ссылок на тексты, хотя, конечно же, он использовал онтологическое доказательство бытия Божия, разработанное Ансельмом, и нет ничего невероятного в осведомленности Декарта об использовании Августином идеи cogito против скептицизма. В случае Декарта важно то, что он сумел провести и представить цепь доводов, ведущих к познанию субстанции, а тем самым атрибутов, телесной протя- . женности и свойств материальных объектов, которые в целом и составляют содержание его науки. (Эти идеи развиты наиболее тщательно в «Началах философии», 1.51-1.76). Дело не только в том, что процедура, осуществленная Декартом, была продолжением некоторых ведущих концепций схоластики, но и в том, что Декарт сделал данный ход как раз в тот момент, когда схоластическая философия претерпевала внутреннее обновление. Суарес, самый знаменитый из иезуитских мыслителей, незадолго до Декарта построил свою метафизику как само

стоятельную область, а не только как комментарий к Аристотелю. Термин онтология впервые появляется в 1636 г. в кругах схоластов почти одновременно с символом той эпохи — «Discours de la Methode» («Рассуждением о методе») Декарта. Появление онтологии отражает позицию Суареса, согласно которой бытие как таковое — это и есть первая философия, предшествующая и теологии, и категориям, и случайному содержанию опыта. Дело не только в том, что данный подход скрытым образом составляет отправную точку рассуждений Декарта; Декарт даже в путешествиях возил с собой трактат Суареса «Disputationes Metaphysicae» («Метафизические рассуждения», 1597) , хотя практически никогда не цитировал Суареса или любого другого представителя схоластики [ЕР, 1967, vol. 5, р. 542; vol. 8, р. 30-32].

Если мы избавимся от привычки сосредоточивать внимание на одном только Декарте, мы сможем увидеть, что «философская революция», в ходе которой была создана философия Нового времени, представляла собой некую трансформацию, но отнюдь не отмену средневекового мышления. Декартова идеология совершенно новых начал маскирует восстановление долговременного проблемного пространства метафизики. Спиноза, Лейбниц, Вольф, Кант — вся традиция «рационализма» не является только лишь картезианской; все они по-настоящему опираются на очищенную схоластику. Новая эра философского творчества основывается на капитале прежней эпохи, даже если энергия творчества происходит из нового ряда напряжений, структурирующих интеллектуальное сообщество. Пространство, образующее философию, не исчезает, когда способы и технологии науки быстрых открытий обеспечивают ей высочайшее внимание и престиж. С этого момента философы озабочены обсуждением и проведением границы между философией и наукой почти так же, как раньше их заботила граница между философией и теологией. Обе эти границы теперь становятся внешними источниками деятельности в философии Нового времени.

<< | >>
Источник: РЭНДАЛЛ КОЛЛИНЗ. Социология философий: глобальная теория интеллектуального изменения. 2002

Еще по теме философская революция: Бэкон и Декарт:

  1. Разработка метода научного исследования в философии XVII века: Ф. Бэкон, Р. Декарт, Б. Спиноза
  2. 2. ОСНОВЫ УЧЕНИЯ ДЕКАРТА В КОНТЕКСТЕ ФИЛОСОФСКИХ ДИСКУССИЙ XVII в.
  3. Глава 1. ВЫДЕЛЕНИЕ СОЗНАНИЯ КАК КРИТЕРИЯ ПСИХИКИ Психологическое учение Рене Декарта Р. Декарт (1596-1650)
  4. Революция как философская проблема
  5. СВязи научной революции с философскими сетями
  6. Буржуазные революции в Европе и специфика философского анализа социально-политических проблем
  7. Тема 5.1. Буржуазные революции в Европе и специфика философского анализа социально-политических проблем
  8. Тема 41. ЭМПИРИЗМ Ф. БЭКОНА
  9. 3.2. Ф. Бэкон
  10. 19.1. Фрэнсис Бэкон
  11. 1. ЖИЗНЕННЫЙ ПУТЬ И СОЧИНЕНИЯ Ф. БЭКОНА
  12. Глава 1. ФРЕНСИС БЭКОН (1561-1626)
  13. СОЦИАЛЬНО-ПРАКТИЧЕСКИЕ ИДЕИ БЭКОНА
  14. Философский плюрализм: истолкование философского творчества и многообразия философских учений, школ у течений и направлений
  15. 3. Эмпиризм и его представители: Ф.Бэкон и Т.Гоббс.