<<
>>

Романтическая реакция

В моей последней лекции описывалось влияние узкой и действенной схемы научных понятий на XVIII в., который унаследовал ее от своего предшественника. Та схема явилась порождением ментальности, которая рассматривала себя конгениальной августинианской теологии.

Протестантский кальвинизм и католический янсенизм представляли человека беспомощным перед лицом всесильной божьей благодати; научная схема того времени представляла человека беспомощным перед лицом неподвластного ему устройства природы. Божественный механизм и механизм материи были монстрами, рожден- ными ограниченной метафизикой и ясным логическим интеллектом. XVII в. также имел своих гениев и очищал мир от путаных мыслей. XVIII столетие с безжалостной действенностью продолжило работу по такому очищению. Научная схема продержалась дольше теологической. Человечество вскоре утратило интерес к всесильной благодати, но быстро воздало должное сведущей инженерной мысли, рожденной наукой. Джордж Беркли уже в первой четверти XVIII в. развернул свою философскую критику всего фундамента научной системы. Ему не удалось поколебать основное направление мысли. В моей последней лекции я развивал параллельную линию аргументации, которая идет к такой системе мышления, что подводит под природу представление не о материи, а об организме. В настоящей лекции я выдвигаю в качестве главной задачи рассмотрение того, как оппозиция механизма и организма предстает в контексте конкретных форм культурного мышления, современной образованности. Конкретное мировоззрение человека именно в литературе получает свое выражение. Соответственно, если мы рассчитываем проникнуть во внутренний мир мышления некоторого поколения, нам следует обратиться к литературе, в особенности к ее конкретным формам, к поэзии или драматургии.

Мы сразу обнаруживаем, что западные народы развили в себе в чрезвычайно высокой степени ту особенность, которую принято обычно рассматривать как специфическую черту китайцев.

Часто удивляются тому, что китаец может использовать одновременно две религии: для некоторых случаев конфуцианство, а для иных — буддизм. Я не знаю, действительно ли китайцы так поступают, не знаю также и того, насколько эти два подхода в действительности несовместимы. Но без сомнения, нечто подобное верно в отношении западных народов, и в данном случае имеющиеся два похода и в самом деле несовместимы. Научный реализм, базирующийся на механизме, объединяется с непоколебимой верой в природу человека и высших животных, якобы представляющую собой самоорганизующийся организм. Эта радикальная несовместимость, лежащая в основании мышления Нового времени, несет ответственность за большую часть нерешительности и неустойчивости, которые характеризуют нашу цивилизацию. Сказать, что это сбивает с толку мышление, было бы слишком сильно. Таящаяся в основании несовмести- мость ослабляет его. Кроме всего прочего, мы уже почти забыли о существовании высшего совершенства, поиск которого занимал людей в Средние века. Они поставили перед собой задачу достижения идеального гармонического понимания. Мы же удовлетворяемся поверхностными регулярностями, к которым мы приходим из разных и. произвольных начал. Например, индивидуальная деяте- -льность европейских народов предполагает физические действия, направленные к конечным причинам. Но наука, которую они используют в своей деятельности, основана на философии, утверждающей, что физическая причинность есть высший тип причинности и что физические причины надо отделить от конечных. На этом абсолютном противоречии не принято останавливаться. Фактически оно скрывается под лживой словесной маской. Разумеется, в XVIII в. мы находим знаменитый тезис Пэлея о том, что механизм предполагает Бога, являющегося творцом природы. Но еще до того, как Пэлей сформулировал свой тезис в этой окончательной форме, Юм резко возразил, что обнаруженный таким образом Бог будет тем, кто сконструировал этот механизм. Иными словами, механизм в конечном счете предполагает механика, но не механика вообще, а того, кто занят именно этим механизмом.
Единственным способом смягчения механизма является открытие его противоположности самому себе.

Как скоро мы оставляем апологетическую теологию и обращаемся к обычной литературе, мы обнаруживаем, что, как можно было ожидать, она в основном просто игнорирует научное мировоззрение. Применительно к большей части литературы можно сказать, что ее авторы о науке и не слыхали. Вплоть до наших дней почти все писатели с головой погрузились в литературную традицию классической и ренессансной литературы. Для большинства ни философия, ни наука интереса не представляют, и их умы прошли специальную тренировку, чтобы воспитать в себе эту незаинтересованность.

Это общее утверждение допускает исключения, и, даже если ограничиться английской литературой, они относятся к ряду великих имен: следует иметь в виду также и значительное косвенное влияние науки.

Мы поймем одну из сторон той сбивающей с толку несовместимости, если рассмотрим некоторые из тех великих серьезных поэм, которые в силу своего общего характера приобрели дидактический смысл. Это «Потерянный рай» Мильтона, «Опыт о человеке» Попа, «Прогулка» Вордсворта, «В память» Теннисона. Мильтон, хотя и .писал после Реставрации, выразил теологический мотив более раннего времени, не затронутый влиянием научного материализма. Поэма Попа представляет собой реакцию на первый период признанного триумфа науки, который оказал воздействие на обыденное сознание последующего 60-летия. Вордсворт в целом выражал сознательный протест против ментальности, рожденной XVIII в. Последняя означала не что иное, как восприятие научных представлений во всей их полноте. Вордсворта не отягощало какое- либо интеллектуальное противоречие. Моральное неприятие— вот что двигало им. Он чувствовал, что что-то утрачено и это утраченное заключает в себе то, что важнее всего. Теннисон был выразителем попыток угасающего во второй четверти XIX в. романтизма войти в контакт с наукой. К тому времени две составляющие мышления Нового времени обнажили свои фундаментальные расхождения, предоставив идущие в разрез друг с другом интерпретации природного порядка и человеческой жизни.

Поэма Теннисона представляет собой блестящий пример того блуждания, которое было уже отмечено мной. В ней выражены противоположные взгляды на мир, и каждый из них побуждает к согласию с ним с помощью апелляций к фундаментальным интуициям, представлявшимся необходимыми. Теннисон проникает в саму сердцевину этой трудности. Его приводит в смятение механистическое понимание природы:

И звезд, она шептала, безрассуден бег.

Эта строка прямо выявляет все философское содержание, кроющееся в поэме. Каждая молекула движется механически. Человеческое тело является совокупностью молекул. Поэтому и человеческое тело движется механически, и, значит, действия тела не основаны ни на какой индивидуальной ответственности. Если мы с самого начала допускаем, что бытие молекулы совершенно детерминировано независимо от влияния разума, присущего всему человеческому организму, и если мы, далее, принимаем, что безрассудное действие покоится на общих механических закономерностях, то данный вывод будет неизбежным. Но психический опыт является производным от телесных действий, включая и внутренние действия. Соответственно, самостоятельное фукционирование ума за- ключается в порождении им хотя бы некоторых устойчивых впечатлений и накоплении их независимо от внутренних или внешних телесных действий.

В таком случае мы имеем две возможные теории сознания. Можно отрицать, что ум способен снабжать себя впечатлениями иного рода, чем те, которые порождаются телом, или можем признать это.

Если мы не соглашаемся допустить возможность иных, внетелесных впечатлений, то вся индивидуальная моральная ответственность оказывается невозможной. Если же мы допускаем ее, то человек может нести отве- ственность за действия своего тела. Ослабление мышления в Новое время может быть проиллюстировано тем, как эта ясная постановка вопроса снимается в поэме Тен- нисона. Она присутствует лишь скрытно, как скелет в шкафу. Поэт касается едва ли не всех религиозных и научных проблем, но той тщательно избегает, ограничиваясь лишь случайным намеком.

Данная проблема была в центре дискуссий в момент выхода поэмы.

Джон Стюарт Милль отстаивал концепцию детерминизма. В этой концепции желания обусловлены мотивами, а мотивы находят выражения в терминах их условий, включая состояния сознания и состояния организма.

Очевидно, что эта концепция не спасает от дилеммы, рожденной радикальным механизмом. Ибо если желание оказывает действие на телесные состояния, то в таком случае молекулы тела не обладают чисто механическим движением. Если же желание не оказывает влияния на телесные состояния, то разум остается в неудобном положении.

Концепция Милля принималась многими, особенно среди ученых, поскольку она якобы позволяла некоторым образом согласиться с радикальной доктриной механического материализма и в то же время смягчить его парадоксальные следствия. В действительности же она ни на что подобное не была способна. Либо молекулы тела движутся мехнанически, либо нет. Если они движутся механически, то ментальные состояния не имеют никакого отношения к движениям тела.

Я в точности воспроизвел аргументацию, поскольку вопрос и в самом деле весьма прост. Продолжавшаяся дискуссия представляет собой просто источник путаницы. Вопрос о метафизическом статусе молекул не обсуждался.

Утверждение, что они являются всего лишь формулами, не имеет отношения к делу. Ибо формула, по-видимому, обозначает некоторое положение дел. Если же они ничего не обозначают, то вся доктрина механизма лишается смысла, и вопрос снимается. Но если формулы имеют некоторый смысл, то спор уже ведется по поводу того, что же они в действительности означают. Традиционным способом преодоления данной трудности, а не просто отбрасывания ее является обращение к некоторой форме того, что в наше время называют «витализмом». Эта концепция может служить реальным компромиссным вариантом. Она допускает способность механизма объять всю неодушевленную природу и предполагает, что он частично смягчается применительно к живым существам. Я чувствую, что данная теория является компромиссом неудовлетворительного характера.

Разрыв между живой и неживой материей слишком неопределен и проблематичен для принятия столь произвольного допущения, включающего некоторым образом представление о существенном дуализме реальности.

Я отстаиваю концепцию, согласно которой все учение материализма применимо лишь к весьма абстрактным сущностям, продуктам логической интуиции. Конкретные стабильные сущности—это организмы, и структура целого влияет на характер различных зависимых организмов, которые входят в это целое. Если взять животное, то ментальные состояния входят в структуру всего организма и тем самым изменяют структуру зависимых организмов, последовательно доходя до исходных мельчайших организмов, таких, как электроны. И тем самым электрон как элемент живого тела отличается от электрона, существующего вне его, в силу природы самого тела. Электрон движется механически как внутри, так и вне тела, но внутри тела он движется в соответствии с тем характером, которым он обладает, находясь в нем, так сказать, в соответствии с общей структурой тела, которая включает и ментальные состояния. Но принцип изменения имеет абсолютно универсальную природу применительно ко всей материи и никоим образом не специфицирован в отношении живого. В последующих лекциях будет показано, что эта концепция предполагает отрицание традиционного научного материализма и обоснование альтернативной концепции организма.

Я не стану анализировать детерминизм Милля, поско- льку это находится за пределами плана этих лекций. Предшествовавшая дискуссия была предназначена для демонстрации того обстоятельства, что и детерминизм, и свободная воля обладают некоторым смыслом, к которому не имеют отношения трудности, рожденные механическим материализмом или компромиссным витализмом. Концепцию, проводимую в этих лекциях, я назову теорией органицистского механицизма. Согласно этой теории, молекулы могут механически двигаться в соответствии с общими законами, но внутренние свойства молекул различаются в зависимости от общих органических структур ситуаций, в которые данные молекулы попадают.

Расхождение между материалистическим механизмом науки и моральными интуициями, которые предпосылаются конкретным событиям жизни, лишь частично обрело свое подлинное значение в ходе исторического развития. Разные голоса следующих друг за другом эпох, к которым принадлежат уже упомянутые поэмы, примечательным образом отражаются в их начальных строках. Мильтон завершает свое введение такого рода молитвой:

Чтоб с глубиной великих доказательств Предвечный Промысл мог я согласить И оправдать пути Господни к людям.

(Перевод Г. Дашевского)

Если основываться на многих современных критиках, писавших о Мильтоне, то мы могли бы вообразить, что «Утраченный рай» и «Обретенный рай» были написаны как серия экспериментов с белым стихом. Мильтон, конечно, иначе представлял себе смысл своей работы. «Оправдать пути Господни к людям»— вот что было его главнейшей задачей. К той же идее он возвращается в «Атлете Самсоне»:

Путь Господа правдив И пред людьми оправдан.

(Перевод Г. Дашевского)

Мы отмечаем солидную долю религиозной убежденности, не затронутой наступающей лавиной научных достижений. Подлинная дата публикации «Утраченного рая» находится за пределами той календарной эпохи, к которой эта поэма принадлежит. Это лебединая песня уходящего мира непоколебимой религиозной веры.

Сравнение «Опыта о человеке» Попа с «Утраченным раем» демонстрирует изменение тона английской мысли в 50-е или 60-е ггч которые отделяют эпоху Мильтона от эпохи Попа. Мильтон в своей поэме обращается .к Богу. Поэма Попа адресована лорду Болингброку:

Внемли, Сент-Джон! Оставим дольний хлам Ничтожеству, а гордость королям И проследим (хоть слишком краток срок И смерть подводит сразу же итог) Путь человека средь миров и стран; Вот лабиринт, в котором виден план.

(Перевод В. Микушевича)

Сравните веселую уверенность Попа:

Вот лабиринт, в котором виден план

с мильтоновским

Всеведущее провидение К благой приводит цели нас.

Но на что следует обязательно обратить внимание, так это на то, что Поп, подобно Мильтону, остался не затронутым тем великим смятением, которое поглотило Новое время. Мильтон следовал замыслу рассмотреть способы общения Бога с человеком. Двумя поколениями позже мы находим Попа, который так же уверен, что просвещенные методы новой науки предоставляют человеку план, способный служить точной картой «великого лабиринта».

«Прогулка» Вордсворта — следующая английская поэма, посвященная тому же предмету. Написанное в прозе предисловие говорит нам, что это фрагмент предполагаемой более обширной работы, представляемой как «Философская поэма, содержащая представления о человеке, природе и обществе». Очень характерна начальная строка поэмы:

То было лето, ввысь поднялось солнце!

(Перевод Г. Дашевского)

Итак, романтическая реакция началась не с Бога и не с лорда Болингброка, а с природы. Здесь мы можем наблюдать сознательный протест против настроя, свойственного всему XVIII в. Последний подходил к природе с помощью абстрактного научного анализа, тогда как Вордсворт противопоставил научным абстракциям целостную конкретность своего опыта.

Между «Прогулкой» и поэмой Теннисона «В память» лежит поколение, пережившее религиозное возрождение и научный прогресс. Сначала поэты разрешали стоящую перед ними дилемму тем, что игнорировали ее. Теннисон еще не знал этого хода. Поэтому его поэма начинается так:

Христе — Жизнь, Истина, Стезя, Пускай от нас укрыт твой лик, Всяк с верою к тебе приник. Там веря, где узнать нельзя.

(Перевод Г. Дагиевского)

Здесь изначально обнаруживает себя смятение ума. XIX в. был веком смятения, и эта характеристика не применима ни к каким его предшественникам в Новое время. В более ранние времена друг другу противостояли разные лагеря, глубоко расходившиеся в понимании тех вопросов, которые считались фундаментальными. Но, за исключением отдельных дезертиров, каждый лагерь характеризовался единством взглядов. Значение поэмы Теннисона в том, что она точно выражает настрой, свойственный более позднему периоду. Каждый индивид обнаруживал несогласие с самим собой. Ранее всякий глубокий мыслитель был ясным мыслителем: Декарт, Спиноза, Локк, Лейбниц. Они в точности знали, что хотели сказать, и говорили это. В XIX в. иные из глубоких мыслителей среди теологов и философов были великими путаниками. Их позиция выражалась при помощи несовместимых концепций, а их попытки примирить их друг с другом вели к неизбежной путанице.

Мэтью Арнольд был поэтом, который еще больше, чем Теннисон, выразил это настроение индивидуального смятения, столь характерное для этого века. Сравните с поэмой «В память» заключительные строки арнольдов- ского стихотворения «Доувер Бич»:

И вот мы здесь, как на ночной равнине, Когда солдаты бьются наобум. Перемешав гул битвы, бегства шум.

(Перевод Г. Дагиевского)

Кардинал Ньюмен в своей «Апологии pro vita sua» отмечает это как особенность Пусея, великого англиканского церковного деятеля. «Он был неподвластен какой-либо интеллектуальной путанице». В этом отношении Пусей напоминал Мильтона, Попа и Вордсворта в отличие от Теннисона, Клаф, Мэтью Арнольда и самого Ньюмена.

(

Применительно к английской литературе, как и можно было ожидать, наиболее интересную критику научного мышления мы находим у тех лидеров романтического протеста, которые были современниками и наследниками эпохи Французской революции. К данной школе в английской литературе принадлежали такие глубочайшие мыслители, как Кольридж, Вордсворт и Шелли. Ките дает собой пример литературного явления, не затронутого наукой. Мы можем пренебречь попыткой Кольриджа дать явную философскую формулировку своих идей. Она оказала некоторое влияние на его поколение, но в этих лекциях я намерен указать на те фрагменты мышления прошлых эпох, которые сохранились на века. Но даже в рамках этого ограничения мы вынуждены выбирать. Для наших целей Кольридж имеет значение лишь в силу своего влияния на Вордсворта. Поэтому мы остановимся на Вордсворте и Шелли.

Вордсворт был страстно погружен в природу. О Спинозе говорили, что он был опьянен Богом. По поводу Вордсворта также верно то, что он был опьянен природой. Но он был мыслящим, начитанным человеком, с философскими интересами и даже здравым до обыденности. Кроме того, он был гением. Он вредил своей популярности тем, что не любил науку. Мы все помним его издевку над беднягой, которого он как-то обвинил в том, что тот занимался наблюдениями и собирал гербарий на могиле своей матери. Можно цитировать пассаж за пассажем из его работ, выражающие подобное отвращение. В этом смысле свойственная ему идея может быть кратко выражена его собственной фразой: «Чтобы расчленить, мы убиваем».

В этом последнем пассаже он показывает, на каких идейных предпосылках покоится его критика науки. Он обвиняет науку в том, что она погрязла в абстракциях. Его постоянной темой служит указание на то, что важные природные явления не подвластны научному методу. Тем самым обретает важность вопрос о том, что именно, согласно Вордсворту, не может быть выражено средствами науки. Я задаюсь этим вопросом, исходя из интересов самой науки, поскольку одной из исходных установок этих лекций является протест против стабильности и неизменности научных абстракций. Но было бы совершенно неверно сказать, что Вордсворт отдавал на откуп науке неорганическую природу и был убежден, что именно живой организм обладает некоторыми свойствами, недоступными научному анализу. Разумеется, он понимал, что в некотором смысле живые существа, без сомнения, отличаются от неживых вещей. Но это не главное. Он был поглощен громадой холмистого ландшафта. Его темой была природа в целом, он, так сказать, был погружен в загадочность окружающих его вещей, целостность присутствия которых накладывается на каждый отдельный предмет, рассматриваемый нами как существующий сам по себе. Вордсворт всякий раз схватывает целостность природы в образе любого отдельного предмета. Поэтому-то он и смеется вместе с нарциссами, и находит в первоцвете «мысли, глубокие до слез».

Величайшая поэма Вордсворта — это, безусловно, его первая книга «Прелюдии». Она пронизана этим чувством одержимости природой. Эту идею выражает серия величественных пассажей, слишком длинных для цитирования. Разумеется, Вордсворт—это поэт, который пишет стихи и не претендует на сухие философские сентенции. Но едва ли можно более ясно выразить чувство природы, демонстрирующее переплетенность объемлющих целост- ностей, каждая из которых наполнена модальным присутствием других.

Явления природы в небесах И на земле! И вы, холмов виденья! И Души мест пустынных! Неужели Расхожая надежда в вас жила, Когда меня в моих младых забавах Вы посещали много лет подряд В лесах, в горах, на камне, на коре- Повсюду оставляя отпечатки Страстей и страха, заставляя землю, Ее распространившуюся гладь, Подобно морю, волноваться счастьем. Восторгами, боязнью и тоской?

(Перевод Г. Дашевского) Я хотел подчеркнуть, цитируя таким образом Вордсворта, что мы забываем о том, сколь неестественно и парадоксально видение природы, которое современная наука навязывает нашему мышлению. Вордсворт в силу высоты своего гения выражает конкретную фактуру нашего опыта, те факты, которые научный анализ искажает. Не кажется ли вам, что унифицированные понятия науки имеют смысл лишь внутри узких ограничений, слишком узких, быть может, и для самой науки?

Шелли относился к науке совершенно иначе, чем

Вордсворт. Он любил ее и никогда не уставал поэтически выражать навеваемые ею мысли. Она символизировала для него веселье, мир и свет. То чем были холмы для юного Вордсворта, тем для Шелли была химическая лаборатория. К сожалению, литературные исследователи Шелли в этом смысле очень плохо поняли его. То, что они стремились рассматривать как случайную странность, фактически было частью основного содержания его ума и пронизывало поэзию Шелли от начала и до конца. Если бы Шелли родился веком позже, XX столетие увидело бы среди своих химиков нового Ньютона.

Чтобы оценить подлинное значение Шелли, необходимо понять погруженность его ума в научные представления. Об этом говорит вся его лирика. Я возьму только одну его поэму, четвертый акт^го «Прометея раскованного». Земля и Луна ведут разговор на языке точной науки. Воображение Шелли направляется физическими экспериментами. Например, восклицание Земли

Паров воздушных торжеству предела нет!

представляет собой поэтическую транскрипцию «расширяющейся силы газов», как она обозначается в научных книжках. Опять же возьмем строфу о Земле:

Вращаюсь я под пирамидой ночи. Она горит в лазури гордым сном, Глядит в мои восторженные очи, Чтоб я могла упиться торжеством; Так юноша, в любовных снах вздыхая, Лежит под тенью прелести своей И нежится, и слышит песни Рая.

(Перевод К. Бальмонта)

Эта строфа могла быть написана лишь тем, кто имел перед своим внутренним взором определенную геометрическую диаграмму, диаграмму, которую я часто по долгу службы показывал студентам-математикам. В качестве доказательства обратите особое внимание на последнюю строку, которая дает поэтический образ света, окружающего пирамиду ночи. Эта идея не может прийти в голову тому, кто незнаком с данной диаграммой. И вся эта поэма, и другие его стихи пронизаны подобного рода иллюзиями.

И все же поэт, который так симпатизирует науке и так погружен в ее идеи, не обращает никакого внимания на концепцию вторичных качеств, образующую основу научных представлений. Для Шелли природа сохраняет свою красоту и краски. Природа в понимании Шелли, в сущности, представляет собой органическую природу, живущую во всей целостности нашего перцептуального опыта. Мы так привыкли игнорировать следствия традиционной доктрины науки, что нам трудно заметить критическое к ним отношение, которое подспудно содержится в поэзии Шелли. Если кто-то и мог всерьез придерживаться критической позиции такого рода, то им был Шелли.

Более того, Шелли и Вордсворт полностью едины в понимании всепроникающего присутствия природы. Вот начальная строфа его стихотворения под названием «Монблан»:

Нетленный мир бесчисленных созданий Струит сквозь дух волненье быстрых вод; Они полны то блесток, то мерцаний, В них дышит тьма, в них яркий свет живет; Они бегут, растут и прибывают, И отдыха для их смятенья нет; Людские мысли свой неверный свет С их пестротой завистливо сливают. Людских страстей чуть бьется слабый звук. Живет лишь вполовину сам собою; Так иногда в лесу, где мгла вокруг, Где дремлют сосны смутною толпою, Журчит ручей среди столетных гор, Чуть плещется, но мертвых глыб громада Молчит, и даже стонам водопада Не внемлет, спит. Шумит сосновый бор, И спорит с ветром гул его протяжный, И светится широкая река Своей красой величественно-важной, И будто ей скала родна, близка: Она к ней льнет, ласкается и блещет И властною волной небрежно плещет.

(Перевод К. Бальмонта)

Шелли писал эти строки, явно имея в виду некоторую форму идеализма, кантианство, берклианство или платонизм. Но как бы вы ни реконструировали его позицию, в ней всегда будет присутствовать выразительное сопри- частие к объемлющей унификации, образующей само природное бытие.

Беркли, Вордсворт и Шелли представляют собой интуитивный отказ воспринимать всерьез абстрактный материализм науки.

В трактовках природы Вордсвортом и Шелли мы обнаруживаем интересные отличия, которые позволяют глубже рассмотреть те конкретные вопросы, за анализ ко- торых мы взялись. Шелли мыслит себе природу как изменяющуюся, распадающуюся, трансформирующуюся как бы по волшебству. Листья влекутся западным ветром, Подобно духам в их волшебном беге.

Воображение Шелли занимают превращения воды, что он и описывает в стихотворении «Облако». Стихотворение говорит о бесконечном, вечном, неуловимом изменении вещей:

И, изменяясь, я не могу погибнуть.

Неуловимость изменения — важная черта природы; изменение не только может быть выражено как перемещение, это—изменение внутреннего свойства. Шелли делает акцент именно на последнем—на изменении, которое неуничтожимо.

Вордсворт родился среди холмов, в основном лишенных леса и поэтому мало изменяющихся от смены времен года. Он поглощен могучим постоянством природы. Для него изменение выступает как случайное, идущее вразрез фундаментальной стабильности:

Рушится молчание морское

У Гебрид, средь островов далеких.

Всякая схема анализа природы должна учесть эти два обстоятельства—изменение и пребывание. А также еще и третье обстоятельство, которое я назову вечностью. Гора пребывает в стабильном состоянии. Но когда по истечении веков она разрушается, она исчезает. Даже если появится вновь такая же гора, это будет новая гора. Цвет же вечен. Он сопутствует времени так же, как дух. Он приходит и уходит. Но когда он возвращается, перед нами тот же цвет. Он ни живет, ни сохраняется. Он лишь появляется когда нужно. Гора так относится к пространству и времени, как это свойственно для цвета. В предыдущей лекции я в основном рассматривал, как относятся к пространству-времени те вещи, которые в данном смысле слова являются вечными. Это было необходимо сделать до того, как мы перейдем к рассмотрению вещей, которые пребывают.

Нам также следует вспомнить об исходном моменте нашего рассуждения. Я придерживаюсь мнения, что философия является основой абстрактного мышления. Она выполняет двоякую функцию. Во-первых, философия гармонизирует абстракции, приписывая им их подлинный от- носительный статус абстракций, и, во-вторых, она дополняет их, непосредственно сравнивая их с более конкретными интуициями о мире и тем самым способствуя формированию более полных схем мышления. Именно в отношении этого сравнения и обретают такую важность свидетельства великих поэтов. То, что они дошли до нас, свидетельствует о том, что они выражают глубинные интуиции человечества, проникшие в конкретную фактуру всеобщего. Философия не является одной из наук с присущей ей узкой схемой абстракций, которые она разрабатывает и совершенствует. Это обзор наук, руководимый специальными целями их гармонизации и дополнения. И для решения данных задач философия использует не только данные отдельных наук, но также и свое собственное обращение к конкретному опыту. Она противопоставляет наукам конкретность факта.

Литература XIX в., в особенности английская поэзия, свидетельствует о диссонансе между эстетическими интуициями человечества и механицизмом науки. Шелли живо представил нам неуловимость тех вечных объектов, которые заключают в себе чувство, и глубину их воздействия на более простые организмы. Вордсворт опоэтизировал природу как сферу устойчивых длительностей, внутри себя несущих чрезвычайно важную идею. Для него вечные объекты также представляют собой

Тот свет, что на земле иль в море не виден никогда.

И Шелли, и Вордсворт представляют выразительные доказательства того, что природа неотделима от ее эстетических смыслов и что эти смыслы порождаются, так сказать, накоплением всеобъемлющего присутствия целого в составляющих его частях. Тем самым поэты одаряют нас концепцией, согласно которой философия природы должна иметь дело по крайней мере с шестью следующими понятиями: изменение, ценность, вечные объекты, длительность, организм, проникновение.

Мы видим, что литературное движение романтизма в начале XIX в., так же как берклианский философский "идеализм столетием раньше, отказалось ограничивать себя материалистическими понятиями ортодоксальной теоретической науки. Мы не знаем также, что, когда наши лекции достигнут XX в., мы обнаружим в самой науке движение в сторону реорганизации ее понятий, направляемое внутренне присущей ей тенденцией развития.

Мы, однако, не сможем продолжать, пока не установим, направляется ли данная перестройка идей объективистскими или субъективистскими предпосылками. Под субъективистскими предпосылками я подразумеваю убеждение, что характер нашего непосредственного опыта есть результат перцептивных особенностей субъекта опыта. Иными словами, я имею в виду, что, согласно этой теории, восприятие не является частичным видением комплекса вещей, в целом независимых от акта познания, но оно есть просто выражение индивидуальных особенностей когнитивного акта. Соответственно, то общее, что роднит множество когнитивных актов между собой, есть мышление, которое связано с ними. Итак, хотя налицо общий мир мышления, соотнесенный с чувственным восприятием, но мир, являющийся общим предметом нашего мышления, отсутствует. То же, о чем мы мыслим, есть общий всем нам мир понятий, который безразличным образом приложим к индивидуальному опыту каждого из нас, хотя такой опыт является сугубо личностным. Подобный концептуальный мир обретает свое полное выражение в уравнениях прикладной математики. Это крайне субъективистская позиция. Имеется, разумеется, и компромиссная позиция, согласно которой наш перцептуаль- ный опыт не говорит нам об объективном мире, а воспринимаемые вещи суть лишь образы того, как дан этот мир для нас, и не несут в себе свойств самого этого мира.

Имеется также и объективистская позиция. Это вера в то, что действительно воспринимаемое нашими чувствами представляет собой фрагмент объективного, общедоступного мира и что этот мир является совокупностью вещей, включающих и наши познавательные акты. Те, кто полагает, что воспринимаемые вещи следует отделять от нашего знания о них, занимают промежуточную позицию. Насколько здесь можно говорить об отношении зависимости, вещи определяют возможность познания, а не наоборот. Но дело в том, что действительно непосредственно воспринимаемые вещи принадлежат объективному миру, который шире познания, хотя и включает в себя его. Компромиссные субъективисты скажут, что воспринимаемые вещи принадлежат объективному миру лишь опосредованным образом в силу зависимости субъекта. Объективисты полагают, что воспринимаемые вещи и познающий субъект принадлежат объективному миру в равной степени. В этих лекциях я представляю очерк того, что я рассматриваю как основоположения объективистской философии, приспособленной к требованиям науки и конкретному опыту человечества. Не вдаваясь в детальную критику тех проблем, которыми отягощен субъективизм в любой своей форме, я приведу три основные причины того, что он не заслуживает доверия. Одна причина вытекает из непосредственного любопытства, характерного для состояния перцептивной неопытности. Она возникает из любопытства по поводу нашего существования внутри мира цветов, звуков и других чувственных объектов, относящихся в пространстве и времени к таким пребывающим объектам, как камни, деревья и человеческие тела. Мы представляем самих себя элементами этого мира в том самом смысле, что и другие воспринимаемые нами вещи. Но субъективист, даже умеренный компромиссный субъективист, представляет этот мир, описанный таким зависимым от нас образом, какой прямо отрицается неискушенным восприятием. Я полагаю, что высшим аргументом является свидетельство неискушенного восприятия, и потому я делаю такой акцент на поэзии. Я считаю, что наш чувственный опыт дает знание о том, что существует вне и независимо от нашей субъективности, тогда как субъективисты считают, что в этом опыте мы познаем лишь самих себя. Даже компромиссный субъективист ставит наше я между миром знания и объективным миром, существование которого он все же признает. Мир, который мы знаем, полагает он, есть внутреннее напряжение нашего я под воздействием объективного мира, лежащего за ним.

Во-вторых, субъективизм не заслуживает доверия потому, что исходит лишь из одной части содержания опыта. История говорит нам о прошлых эпохах, когда, насколько известно, на Земле не было никаких живых существ. Мы также знаем о бесчисленных звездных системах, детальная история которых остается за пределами нашего познания. Рассмотрим хотя бы Луну и Землю. Что происходит в глубине планеты и на другой стороне Луны? Наши восприятия ведут к выводу, что что-то происходит в звездах, что-то происходит внутри Земли, что- то происходит на другой стороне Луны. Они также говорят нам о том, что в давние времена также нечто происходило. Но все эти вещи, которые кажутся несомненно имевшими место, либо не познаны в деталях, либо реконструируются дискурсивным образом. Перед лицом этого содержания нашего личного опыта трудно верить в то, что воспринимаемый мир является свойством нашего я. Мой третий аргумент основан на инстинкте действия. Подобно тому как нам кажется, что чувственное восприятие дает нам знание о гом, что находится за пределами я, так и в отношении действий нам кажется, что оно порождает неосознанное стремление к выходу за собственные пределы. Деятельность выходит за пределы я в познанный трансцендентный мир. Именно здесь обретают свою важность конечные причины. Ведь речь идет не о той деятельности, что подгоняется сзади и заключается в недоступный для знания мир компромиссного субъективиста. Это деятельность, направленная на определение целей в познанном мире, и постольку она есть деятельность, выходящая за пределы я и вместе с тем остающаяся, в рамках познанного мира. Из этого следует, что мир как познанный объект выходит за пределы познающего его субъекта.

Субъективистская позиция обрела популярность среди тех, кто занимался философской интерпретацией недавних теорий относительности в физике. Зависимость чувственного мира от воспринимающего индивида представала как простой способ выражения некоторых рассматриваемых значений. Разумеется, за исключением тех, кто, будучи довольным самим собой, ничего не видел вокруг, как отшельник в пустыне, все остальные стремились отстоять некоторый вариант объективистской позиции. Я не понимаю, как коллективный мир мышления может существовать без коллективного мира восприятия. Я не аргументирую это положение подробно, но если не допускать трансцендентности мысли или трансцендентности чувства, то трудно понять, как этот субъективист собирается избавить себя от одиночества. И компромиссный субъективист не получит никакой поддержки от своего непознаваемого мира, взятого в качестве основания.

Различие между реализмом и идеализмом не совпадает с различием между объективизмом и субъективизмом. И реалисты и идеалисты могут исходить из объективистской позиции. Они оба могут согласиться с тем, что данный в чувственном восприятии мир является коллективным миром, выходящим за пределы индивидуального реципиента. Но объективный идеалист, начиная анализировать вопрос о том, какова присущая миру реальность, обнаруживает, что с каждым ее элементом некоторым не- избежным образом связана когнитивная ментальность. Такую позицию реалист отрицает. Поэтому эти два типа объективистов не обнаруживают своего единства до тех пор, пока дело не коснется последних проблем метафизики. Их весьма многое объединяет. Именно поэтому в последней лекции я сказал, что принимаю точку зрения предварительного реализма.

В прошлом предполагали, что принятие классического научного материализма с его концепцией простого местонахождения является неизбежностью, и это привело к искажению объективистской точки зрения. Так, понятие вторичных качеств, обозначающее чувственные объекты, было связано с субъективистскими принципами. Такая половинчатая точка зрения становится легкой добычей субъективистского критицизма.

Если же мы намерены включить вторичные качества в интерсубъективный мир, то следует предпринять весьма решительную реорганизацию наших фундаментальных понятий. Очевидным фактом опыта является то, что наши образы внешнего мира с необходимостью зависимы от событий, происходящих внутри тела. Предпринимая соответствующие воздействия на тело, можно заставить человека воспринимать или не воспринимать едва ли не все, что угодно. Некоторые люди используют такую форму выражения своих впечатлений, словно тело, мозг и нервы являются единственными реальными вещами, а весь мир — полностью воображаемым. Иными словами, они говорят о теле с объективистской точки зрения, а об остальном мире — базируясь на субъективистских принципах. Это не проходит, особенно если вспомнить, что речь идет о том, как экспериментатор воспринимает тело иного человека, которое в этом случае рассматривается как данное.

Но мы должны согласиться, что тело является организмом, состояния которого управляют нашим познанием мира. Единство перцептуального поля поэтому должно быть единством телесного опыта. Осознавая телесный опыт, мы тем самым должны осознавать моменты всего пространственно-временного мира, отражающегося в жизни тела. Это — решение той проблемы, которую я поставил в своей последней лекции. И теперь я не стану повторяться, разве что напомню вам, что моя теория предполагает абсолютное отрицание понятия простого местонахождения как основного способа включения ве- щей в пространство-время. В некотором смысле можно сказать, что всё во все времена находится везде. Ибо всякое место включает некоторый аспект самого себя, присущий любому иному месту. Итак, каждая пространст- венновременная точка зрения отражает в себе весь мир.

Если вы попробуете представить эту концепцию с помощью общепринятых взглядов на пространство и время, предполагающих простое местонахождение, то получите грандиозный парадокс. Но если вы помыслите это в терминах нашего непосредственно-наивного опыта, то получите просто транскрипцию очевидного факта. Вы воспринимаете вещи, находясь в некотором месте. Ваше восприятие происходит там, где находитесь вы, и оно полностью зависит от того, как функционирует ваше тело. Но это функционирование тела в некотором месте представляет вашему познанию какой-то аспект удаленного окружения, и это постепенно переходит в общее знание о том, что существуют внешние предметы. Если такое познание сообщает нам знание о трансцендентном мире, то это должно происходить потому, что жизнь тела объединяет в себе аспекты вселенной.

Эта концепция в высшей степени согласуется с живым выражением личного опыта, которое мы обнаруживаем у одаренных богатым воображением поэтов-натуралистов типа Вордсворта или Шелли. Всеохватывающая непосредственность природного присутствия стала для Вордсворта навязчивой идеей. То, что эта теория в действительности делает, так это лишает познавательную деятельность статуса необходимого субстрата, подлежащего единству опыта. Это единство теперь преобразовано в единство события. Познание может сопровождать данное единство и равным образом отсутствовать в нем.

И здесь мы возвращаемся к великому вопросу, который был поставлен перед нами при исследовании поэтического видения Вордсворта и Шелли. Этот вопрос расширился до группы вопросов. Что представляют собой пребывающие вещи, если отличать их от вечных объектов, такие, как цвет и форма? Как они возможны? Каков их статус и значение в мире? И следовательно, каков статус текучей стабильности природного порядка? Итоговый ответ связывает природу с некоторой более глобальной реальностью, образующей ее основание. Эта реальность появляется в истории мышления под многими именами:

Абсолют, Брахма, Божественный Порядок, Бог. В этой лекции у нас не будет места для перечня высших метафизических истин. Я считаю, что суммарное заключение, делающее скачок от нашего убеждения в существовании такого природного порядка к простому допущению того, что существует высшая реальность, которая неким необъяснимым способом привлекается для устранения недоумений, приводит к тому, что рациональность категорическим образом лишается своих прав. Нам следует искать, нельзя ли объяснить природу из нее самой. Я имею в виду, что истинное утверждение о том, что представляют собой вещи, может содержать нечто, объясняющее, почему они таковы. Можно ожидать, что это нечто относится к таким глубинам, которые находятся за пределами всего того, что мы можем ясно себе представить. В определенном смысле все объяснение должно завершаться чем-то лишенным оснований. Мое требование состоит в том, что отсутствие оснований у некоторого положения дел, с которого мы начинаем наше рассуждение, | должно раскрыть те же универсальные принципы реальности, что мы смутно улавливаем в запредельных для ясной интуиции сферах. Природа являет себя в качестве иллюстрации философии организмической эволюции объектов, подверженных воздействию определенных условий. Примерами таких условий являются измерения пространства, законы природы, последние длящиеся сущности типа атомов и электронов, иллюстрирующих эти законы. Но сама природа этих сущностей, сама природа их пространственности и темпоралыюсти должна представлять произвольность этих условий как результат более обширной эволюции, выходящей за пределы самой природы и внутри которой природа является лишь ограниченным модусом.

Текучесть вещей, переход одной вещи в другую являются всеобщим фактом, имманентным самой природе реальности. Такой переход не есть простое линейное чередование отдельных сущностей. Как бы мы ни фиксировали некоторую последнюю сущность, всегда существует более узкое измерение того, что предпосылается первому акту выбора. И так же существует всегда более широкое измерение, в которое этот выбор постепенно переходит, выходя за пределы самого себя. Универсальный аспект природы представлен эволюционной экспансией. Те единства или целостности, которые я называю событиями, есть ак-

І

туализация того, что возникает. Как следует характеризовать то, что таким образом возникает? Имя «событие», данное такого рода целостности, привлекает внимание к имманентно преходящему вместе с актуальным единством. Но это абстрактное слово («событие») недостаточно для характеристики реальности события как оно есть. Минутное размышление покажет нам, что никакая идея сама по себе не может быть самодостаточной. Ибо всякая идея, которая обретает свой смысл в некотором событии, должна представлять нечто, участвующее в процессе самого осуществления (данного события). Поэтому ни одно слово не будет адекватным. И наоборот, ничем не следует пренебрегать. Вспоминая поэтическое изложение нашего конкретного опыта, мы сразу же видим, что элемент ценности (value), обладания ценностным смыслом, бытия в себе и для себя не должен быть утрачен ни при каком рассмотрении события как чего-то, обладающего наиболее конкретной актуальностью. «Ценность» — слово, используемое мной для обозначения внутренней реальности события. Ценность—это то, что насквозь пронизывает поэтическое видение природы. Нам следует лишь перевести в саму структуру осуществления события ту ценность, которую мы с такой готовностью узнаём, рассматривая человеческую жизнь. В этом секрет совершаемого Вордсвортом поклонения природе. Осуществление тем самым представляет само по себе достижение ценности. Но такой вещи, как чистая ценность, не существует. Ценность есть результат ограничения. Определенная конечная сущность есть способ выбора, который образует форму реализации, и вне такого оформления в индивидуальный факт нет никакой реализации. Простой сплав всего, что имеет место, является неопределенным ничто. Спасение реальности — в упрямых, непоколебимых, фактичных сущностях, которые могут быть лишь тем, чем они являются. Ни наука, ни искусство, ни творчество не могут освободиться от упрямых, непоколебимых, ограниченных фактов. Текучесть вещей обретает смысл в самосохранении того, что навязывает себя миру в форме определенного осуществления ради самого себя. То, что пребывает, является ограниченным, неподатливым, нетерпимым, заражающим собой свое окружение. Но оно не самодостаточно. В его собственную природу входят элементы всех вещей. Оно является собой, лишь объединяя вместе и вмещая в свои ограниченные рамки более широкое целое,

в котором оно обнаруживает себя. Проблема эволюции представляет собой проблему развития пребывающих гармоний, относящихся к пребывающим формам ценности, которые погружаются в более высокие качества вещей, выходя за свои собственные пределы. И наоборот, оно является собой лишь в силу того, что наделяет своими элементами то же самое окружение, в котором оно тем самым находит себя. Эстетическое достижение вплетено в ткань осуществления. Пребывание некоторой сущности представляет достижение ограниченного эстетического успеха, хотя, если мы выйдем в созерцании за его пределы к его внешним следствиям, оно может быть предоставлено в качестве эстетической неудачи. И даже внутри себя оно может представлять конфликт между успехом более низкого уровня и неудачей более высокого ранга. Конфликт же предвещает собой крах. Дальнейшее обсуждение вопроса о природе пребывающих объектов и условий, которых они требуют, будет уместно в связи с рассмотрением концепции эволюции, доминировавшей во второй половине XIX в. Вопрос, который я постарался прояснить в этой лекции, состоит в том, что натуралистская поэзия романтического возрождения была протестом против исключения ценности из сущности факта, протестом, заявляемым от лица органицистского видения природы. В этом смысле романтическое движение может быть понято как возрождение берклианского протеста, который был провозглашен столетием раньше. Романтическая реакция была протестом от лица ценности.

<< | >>
Источник: Уайтхед А.. Избранные работы по философии — М.: Прогресс. (Философская мысль Запада).. 1990

Еще по теме Романтическая реакция:

  1. Рыцарский идеал и его социальная роль. Новое рыцарство: мечта о героизме и о любви. Странствующие рыцари. Путы и турниры. «Pasd'armes» и романтическая мизансцена. Антирыцарская реакция. Дамп Аббат и «Маленький Жан де Сентре»
  2. Конфликт и романтическая любовь
  3. / РОМАНТИЧЕСКИЙ ПАФОС (РОМАНТИКА)
  4. Скорость химических реакций
  5. Вторая реакция
  6. Глава 20 ЦЕПНАЯ РЕАКЦИЯ
  7. 20. Реакция полимеризации. Полиэтилен
  8. Реакции на стресс
  9. 49. Реакция поликонденсации. Углеводы
  10. Первая реакция
  11. 1.9. Аллергические реакции
  12. 6.2. ГЕТЕРОТИПИЧЕСКИЕ РЕАКЦИИ
  13. КОЛЕБАНИЕ ЭФФЕКТИВНОГО ПОТЕНЦИАЛА РЕАКЦИИ
  14. ПОРОГ РЕАГИРОВАНИЯ И ВОЗБУЖДЕНИЕ РЕАКЦИИ
  15. 6.1. ГОМОТИПИЧЕСКИЕ РЕАКЦИИ
  16. Оперантная реакция (ответ)
  17. Цепная реакция