<<
>>

Глава 22 ОБЪЕКТИВНОЕ РАССМОТРЕНИЕ ИНТЕЛЛЕКТА

Существуют два совершенно различных способа рассмотрения интеллекта, основанных на различии точек зрения, которые, как они ни различны, все-таки должны быть приведены к взаимному согласию.

- Один способ - субъективный, который, исходя изнутри и принимая сознание как данное, показывает нам, посредством какого механизма мир в нем отображается и как он строится из материала, поставляемого чувствами и рассудком. Создателем этого метода следует считать Локка; Кант довел его до значительно большего совершенства, и этому методу посвящена также наша первая книга вместе с дополнениями к ней.

Противоположный этому способу рассмотрения интеллекта - способ объективный, который исходит извне и считает своим предметом не собственное сознание человека, а данных во внешнем опыте и сознающих самих себя и мир существ, а затем исследует, каково отношение их интеллекта к остальным их качествам, в силу чего он [интеллект] возможен, почему он необходим и что он им дает. Точка зрения этого способа рассмотрения эмпирическая: мир и населяющие его животные существа принимаются как просто данные и служат исходным пунктом. Следовательно, этот способ прежде всего зоологический, анатомический, физиологический и становится философским только посредством соединения с первым способом и полученной таким образом более высокой точкой зрения. Единственной имеющейся до сих пор основой для него мы обязаны зоотомам и физиологам, прежде всего французским. Здесь надо назвать в первую очередь Кабаниса, чья замечательная работа "Des rapports du physique au moral" открыла для этого метода новую эру в области физиологии. Одновременно работал знаменитый Биш?, задача которого была, однако, гораздо шире. Следует упомянуть и Галля, хотя он и не достиг своей главной цели. Невежество и предрассудки послужили поводом к обвинению этого направления в материализме, потому что его представители, строго придерживаясь опыта, не знали нематериальной субстанции, души.

Новейшие успехи в области физиологии нервной системы благодаря исследованиям Чарльза Белла, Мажанди, Маршалла Галла и других обогатили также материал этого способа рассмотрения и внесли в него ряд исправлений. Философия, которая, подобно философии Канта, полностью игнорирует эту точку зрения на интеллект, окажется односторонней и поэтому недостаточно полной. Она оставляет между нашим философским и нашим физиологическим знанием необозримую пропасть, которая никогда не позволит нам обрести удовлетворение.

Хотя к этому способу рассмотрения относится все то, что я сказал о жизни и деятельности мозга в двух предшествующих главах, а также все пояснения, данные в работе "О воле в природе" под рубрикой "Физиология растений", и часть указаний, находящихся под рубрикой "Сравнительная анатомия", следующее ниже изложение результатов моего исследования в общих чертах отнюдь не будет излишним.

Резкий контраст между двумя противопоставленными друг другу методами рассмотрения интеллекта будет наиболее очевидным, если, доведя это различие до его высшего выражения, понять следующее: то, что одни непосредственно признают глубоким мышлением и живым созерцанием и рассматривают как свой материал, другим представляется не чем иным, как физиологической функцией внутренней части организма, мозга; более того, можно с полным правом утверждать, что весь объективный мир, столь безграничный в пространстве, столь бесконечный во времени, столь непостижимый в своем совершенстве, по существу представляет собой лишь известное движение или состояние студенистого вещества в черепе. И тогда мы с изумлением спрашиваем: что же такое этот мозг, функция которого такой феномен всех феноменов? Что такое материя, которая может быть так рафинирована и потенцирована, чтобы составить подобное студенистое вещество, раздражение нескольких частиц которой становится условием и носителем существования объективного мира? Страх перед такими вопросами привел к гипостазированию простой субстанции, нематериальной души, которая лишь обитает в мозгу.

Мы же без всякого страха говорим: и эта студенистая масса, как каждая вегетативная или животная часть организма, представляет собой органическое образование, подобное всем остальным менее значительным образованиям, родственным ему, которые живут в более дурном обиталище, в головах наших неразумных братьев вплоть до низших из них, едва способных к восприятию, однако эта органическая студенистая масса - последний продукт природы, уже предполагающий все остальные. Но в себе и вне представления мозг, как и все другое - воля. Ибо быть для другого значит быть представляемым, быть в себе - это воление; на этом и основано, что на чисто объективном пути мы никогда не достигаем глубины вещей, и когда мы пытаемся проникнуть в нее извне и эмпирически, она всегда превращается в наших руках также в нечто внешнее - сердцевина дерева уподобляется в этом смысле его коре, сердце животного - его шкуре, бластодерма и желток яйца - его скорлупе. Напротив, на субъективном пути глубина вещей доступна нам в каждое мгновение: мы обнаруживаем ее как волю прежде всего в нас самих и по аналогии с нашим собственным существом оказываемся способны разгадать загадку и других существ, проникаясь уверенностью, что бытие в себе, независимо от его познаваемости, т.е. от его представ- ляемости в интеллекте, мыслимо только как воление.

Если мы теперь вернемся, насколько это возможно, к объективному постижению интеллекта, то обнаружим, что необходимость или потреб- ность в познании вообще возникает из множественности и раздельного бытия существ, т.е. из индивидуации. Ибо если представить себе, что есть только одно-единственное существо, то очевидно, что оно не нуждается в познании, ибо нет ничего, что было бы отлично от него самого и чье существование оно должно было бы воспринимать лишь опосредствованно, посредством познания, т.е. посредством образа и понятия. Оно само было бы уже все во всем и тем самым ему ничего бы не оставалось познавать, т.е. не оставалось бы ничего чуждого, что могло бы быть воспринято как предмет, объект.

Напротив, при множественности существ каждый индивид находится в состоянии изоляции от всех других и из этого возникает необходимость познания. Нервная система, посредством которой животный индивид сознает прежде всего самого себя, ограничена его кожей; однако возвышаясь в мозгу до интеллекта, она преступает эту границу посредством формы своего познания, причинности, и для нее возникает созерцание как сознание других вещей, как образ существ в пространстве и времени, изменяющихся в соответствии с причинностью. - В этом смысле было бы правильнее сказать "только разное познается разным", чем как говорил Эмпедокл: "только подобное подобным", - что представляет собой очень неопределенное и многозначное положение; правда, возможны и такие точки зрения, исходя из которых, оно истинно, как, укажем на это попутно, и с точки зрения Гельвеция, который столь же прекрасно, сколь метко замечает: "И n'y a que Г esprit qui sente Г esprit: c'est une corde qui ne fremit qu'ik Г unison"100; что совпадает со сказанным Ксенофаном: sapien- tem esse oportet eum, qui sapientem agniturus sit101, - и таит в себе большую сердечную боль.

Но с другой стороны, мы знаем, что и наоборот, множественность однородного становится возможной только посредством времени и пространства, следовательно, посредством форм нашего познания. Пространство возникает лишь тогда, когда познающий субъект смотрит вовне: оно - тот способ, каким субъект воспринимает нечто как отличное от себя. Но мы только что видели, что познание вообще обусловлено множественностью и различием. Следовательно, познание и множественность, или индивидуация, связаны друг с другом, так как они обусловливают друг друга. - Из этого можно прийти к выводу, что по ту сторону явления, в области сущности в себе всех вещей, которой должны быть чужды время и пространство, а поэтому и множественность, не может быть и познания21 Поэтому "познание вещей в себе" в самом строгом смысле слова невозможно уже потому, что там, где начинается сущность вещей в себе, познание исчезает, а также потому, что всякое познание по существу распространяется только на явления.

Ибо познание проистекает из ограничения, которое делает его необходимым для того, чтобы раздвинуть границы.

Для объективного рассмотрения мозг - цветение организма; поэтому свое высшее развитие он получает лишь там, где организм достигает высшего совершенства и сложности. Из предыдущей главы мы, однако, узнали, что организм - это объективация воли; к ней должен поэтому относиться и мозг как часть организма. Далее, из того, что организм есть только зримость воли, следовательно, в себе есть сама воля, я вывел, что каждое состояние организма одновременно и непосредственно аффицирует волю, т.е. ощущается как приятное или болезненное. Но при более высоком развитии нервной системы вследствие усиления чувствительности возникает возможность того, что в более благородных, т.е. объективных органах чувств (зрении, слухе), свойственные им, очень слабо выраженные состояния ощущаются, не аффицируя сами по себе и непосредственно волю, т.е. не будучи болезненными или приятными, и таким образом проникают в сознание как сами по себе безразличные, лишь воспринятые ощущения. В мозгу же это усиление чувствительности достигает такой высокой степени, что возникает даже реакция на полученные чувственные впечатления, которая исходит не непосредственно из воли, а представляет собой по существу спонтанную функцию рассудка, образующую переход от непосредственно воспринятого чувственного ощущения к его причине, вследствие чего, поскольку мозг одновременно создает форму пространства, возникает созерцание внешнего объекта. Поэтому точку, где от ощущения на сетчатке, составляющего еще просто состояние тела, а тем самым воли, рассудок совершает переход к причине этого ощущения, которую он посредством своей формы пространства проецирует вовне как отличную от субъекта, - можно рассматривать как границу между миром как волей и миром как представлением, или как место зарождения последнего. У человека эта спонтанная деятельность мозга, в последней инстанции предоставляемая .волей, идет дальше простого созерцания и непосредственного постижения каузальных отношений, а именно доходит до образования из этих созерцаний абстрактных понятий, до оперирования ими, т.е.

до мышления, в котором состоит разум. Поэтому мысли находятся дальше всего от состояний тела, которые, поскольку тело есть объективация воли, могут, в органах чувств, усилившись, сразу же переходить в боль. В соответствии со сказанным, представление и мысль могут рассматриваться и как расцвет воли, поскольку они возникают из высшего совершенства и возвышения организма, а организм в самом себе и вне представления есть воля. Конечно, в моем объяснении существование тела предполагает мир представления, поскольку и воля как тело или как реальный объект есть только в этом мире представления; и с другой стороны, представление так же предполагает тело, так как оно возникает только посредством функции его органа. То, что лежит в основе всякого явления, единственно в самом себе сущее и изначальное в нем, есть исключительно воля, ибо именно она принимает посредством упомянутого процесса форму представления, т.е. вступает во вторичное существование предметного мира или в познаваемость. - До Канта философы, за немногими исключениями, подходили к объяснению процесса нашего познавания не с того конца. Они исходили из так называемой души, сущности, внутренняя природа и особая функция которой состоит в мышлении, причем в мышлении отвлеченном, оперирующем одними понятиями, которые тем полнее принадлежат душе, чем дальше они от созерцания. (Здесь я прошу обратиться к примечанию в конце § 6 моего конкурсного сочинения об основе морали.) Эта душа непонятным образом попала в тело, где она испытывает в своем чистом мышлении только помехи уже от чувственных впечатлений и созерцаний, еще в большей степени от желаний, возбуждаемых ими и, наконец, от аффектов, даже страстей, которые возникают из этих впечатлений и созерцаний, тогда как собственная и изначальная среда этой души - чистое абстрактное мышление, и когда она предоставлена ему, ее предметами служат только universalia, врожденные понятия и aeternas veritates102, а все созерцаемое остается глубоко под ней. Этим объясняется и презрение, с которым еще теперь профессора философии упоминают о "чувственности" и "чувственном", видя в них даже главный источник безнравственности, тогда как именно чувства, создавая вместе с априорными функциями интеллекта созерцание, служат самым чистым и невинным источником всех наших знаний, из которого все наше, мышление только и черпает свое содержание. Поистине можно подумать, что эти господа понимают под чувственностью мнимое шестое чувство французов. - Таким образом в процессе познавания его самый последний продукт, абстрактное мышление, делали первым и изначальным, рассматривали, как было сказано, всю проблему с обратного конца. - Так же, как, согласно моему учению, интеллект возникает из организма, а тем самым из воли, и без нее, следовательно, не мог бы существовать, так он без воли не находил бы материала и занятия, ибо все познаваемое есть лишь объективация воли.

Однако не только созерцание внешнего мира или осознание других вещей обусловлены мозгом и его функциями, но и самосознание. Воля в самой себе бессознательна и остается таковой в большинстве своих проявлений. Для того чтобы она осознала себя, должен появиться вторичный мир, мир представления, подобно тому как свет становится зримым только благодаря отбрасываемым его телам, а без этого, не оказав никакого действия, затерялся бы во тьме. Так как воля для постижения своих отношений к внешнему миру создает в животном индивиде мозг, только в нем и возникает сознание собственного Я как субъекта познания, который воспринимает вещи как существующие, Я как волящее. В высочайшей степени усилившаяся в мозгу, но рассеянная по различным его частям чувствительность должна прежде всего концентрировать все лучи своей деятельности, как бы сосредоточить их в фокусе, который, однако, окажется не снаружи, как в вогнутых зеркалах, а внутри, как в выпуклых: с помощью этой точки она проводит линию времени, на которой поэтому должно появиться все, что чувствительность себе представляет, и которая есть первая и самая существенная форма познания, или форма внутреннего чувства. Этот фокус всей деятельности мозга и есть то, что Кант называл синтетическим единством апперцепции; лишь посредством нее воля сознает самое себя, ибо этот фокус мозговой деятельности, или познающее, воспринимает себя как тождественное своей собственной основе, из которой он вышел, т.е. волящему, и так возникает Я. Однако этот фокус мозговой деятельности остается прежде всего только субъектом познания и как таковой способен быть только холодным и безучастным зрителем, просто направляющим и советником воли, а также, не сообразуясь с ней, с ее благом и болью, чисто объективно воспринимать внешний мир. Но как только он обращается внутрь, он узнает как основу собственного явления волю и поэтому сливается с ней в сознании Я. Этот фокус мозговой деятельности (или субъект познания) как неделимая точка, правда, прост, но поэтому ещё не есть субстанция (душа), он - просто состояние. То, чье состояние он сам есть, может быть познано им только косвенно, как бы в отражении, но прекращение этого состояния не следует рассматривать как уничтожение того, чье состояние оно есть. Это познающее и сознающее Я относится к воле, к основе его явления, как изображение в фокусе вогнутого зеркала к самому зеркалу и подобно этому изображению обладает лишь обусловленной даже, собственно говоря, мнимой реальностью. Будучи отнюдь не абсолютно первым (как учил, например, Фихте), это Я в сущности третично, поскольку оно предполагает организм, а организм - волю. - Я признаю, что все здесь сказанное, собственно говоря, только образ и подобие, а в некоторой своей части гипотетично; однако мы стоим здесь у предела, которого едва достигают мысли, не говоря уже о доказательствах. Поэтому я прошу сравнить все это с тем, что я подробно изложил по данному предмету в двадцатой главе.

Хотя таким образом сущность в себе каждого существа состоит в его воле, а познание вместе с сознанием как вторичное добавляется лишь на более высоких ступенях явления, мы все-таки видим, что различие, которое присутствие сознания и различная его степень полагают между существами, чрезвычайно велика и чревата последствиями. Субъективное существование растения следует представлять себе как слабую аналогию и тень удовольствия и неудовольствия, и даже при этой чрезвычайно слабой степени сознания растение знает только о себе, и не ведает ничего о том, что находится вне его. Напротив, уже ближайшее к нему низшее животное вследствие высоких и точнее специфицированных потребностей вынуждено распространить сферу своего существования за пределы своего тела. Это происходит посредством познания: такое животное обладает смутным восприятием ближайшей среды, в которой оно обретает мотивы для своих поступков, направленных на самосохранение. Благодаря этому возникает среда мотивов и это - объективно существующий во времени и пространстве мир, мир как представление, сколь ни слабым, смутным и едва брезжущим не предстает это первое и низшее его отображение. Но по мере того как на возрастающих ступенях животных организмов мозг все более совершенствуется, отображение мира становится все отчетливее, все шире и глубже. Это развитие мозга, следовательно, интеллекта и ясности представления на каждой из этих восходящих ступеней - следствие все растущих и усложняющихся потребностей этих проявлений воли. Они всегда должны служить поводом к этому, ибо без необходимости природа (т.е. объективировавшаяся в ней воля) ничего не создает, а уж тем более- сложнейший из ее продуктов, совершенный мозг; вследствие своей lex parsimoniae: natura nihil agit frustra et nihil facit supervacaneum103. Она дала каждому животному органы, необходимые для его сохранения, оружия, необходимые для борьбы, как я это подробно показал fc работе "О воле в природе" под рубрикой "Сравнительная анатомия". И в такой же мере она предоставила каждому важнейший направленный вовне орган, мозг с его функцией - интеллектом. Чем сложнее становилась в ходе развития организация животного, тем многообразнее и специальнее определялись и его потребности и тем труднее становилось получить то, что служило их удовлетворению, тем более что это зависело от случайности. Тогда потребовались больший кругозор, более точное восприятие, более правильное различение вещей внешнего мира во всех его обстоятельствах и соотношениях. Поэтому мы и видим, что способность представления и ее орудия - мозг, нервы и органы чувств становятся тем совершеннее, чем выше мы поднимаемся по лестнице животного царства, и по мере развития церебральной системы внешний мир предстает в сознании все отчетливее, многообразнее и совершеннее. Восприятие внешнего мира требует теперь все большего внимания и последнее, наконец, достигает такой степени, что иногда отношение восприятия к воле следует на миг вообще упускать из виду, чтобы оно происходило чище и правильнее. Вполне выражено это лишь у человека: только у него совершается чистое обособление познания от воления. Это важный пункт, которого я здесь только касаюсь,чтобы указать его место и вернуться к нему в дальнейшем. - Однако и этот последний шаг в развитии и совершенствовании мозга и тем самым и росте познавательных способностей природа делает, как и все другие шаги, только вследствие выросших потребностей, т.е. на службе воли. Хотя то, к чему она стремится и чего достигает в человеке, по существу то же и не более того, что составляет ее цель и в животном, - питание и размножение, но вследствие организации человека средства для достижения этой цели настолько разрослись, увеличились и специфицировались, что достижение этой цели потребовало несравненно более высокого уровня интеллекта, чем тот, который он имел на предшествующих ступенях, - во всяком случае, это [развитие интеллекта] было самым простым средством для достижения цели. Поскольку же интеллект представляет собой по своей сущности орудие, которое может быть применено для самого разнообразного употребления и для самых различных целей, природа, верная своему духу бережливости, не могла удовлетворить им одним все требования ставших столь многообразными потребностей; поэтому она вывела человека в мир без какого-либо покрова, без орудий защиты или нападения, с относительно ничтожной мускулатурой при большой хрупкости и слабой способности выносить неблагоприятные влияния и лишения, полагаясь на данное человеку великое орудие, к которому она присоединила еще только руки как наследие от непосредственно предшествующей человеку ступени, от обезьяны. Благодаря проявившемуся здесь преобладанию интеллекта не только безгранично увеличилось восприятие мотивов, их многообразие и вообще горизонт целей, но чрезвычайно усилилась и отчетливость, с которой воля сознает самое себя, как следствие наступившей ясности всего сознания, которая, поддерживаемая способностью к абстрактному познанию, доходит теперь до рассудительности. Вследствие этого, а также вследствие необходимо предпосланной в качестве носителя такого столь высокого интеллекта стремительности воли наступило усиление всех аффектов, появилась даже возможность страстей, животным, собственно, неведомых. Ибо порывистость воли растет вместе с возвышением интеллигенции, именно потому, что оно в сущности всегда сопровождается ростом потребностей и настойчивых требований воли, к тому же они служат опорой друг другу. Порывистость характера всегда связана с большей энергией биения сердца и кровообращения, которые физически усиливают деятельность мозга. С другой стороны, ясность интеллигенции посредством более живого восприятия внешних обстоятельств усиливает вызываемые ими аффекты. Поэтому телята, например, позволяют без сопротивления уложить их в повозку и увезти, а львята, когда их уводят от львицы, становятся неспокойны и с утра до вечера непрерывно рычат; дети же в подобном положении кричали бы и мучались беспредельно. Живость и порывистость обезьян связаны с их уже значительно развитым интеллектом. На этом отношении воли и интеллекта основано и то, что человек вообще способен испытывать гораздо большие страдания, чем животное, но и большую радость от удовлетворенных и отрадных аффектов. Более высокий интеллект заставляет его сильнее, чем это свойственно животному, ощущать скуку, но этот же интеллект, если он у данного индивида совершенен, становится неисчерпаемым источником развлечений. В целом, следовательно, проявление воли в человеке относится к проявлению воли в животном высших уровней, как извлеченный тон к его взятой на две-три октавы ниже квинты. Но и между животными различных видов различия в интеллекте, а тем самым и в сознании, очень велики и достигают самого различного уровня. Простой аналог сознания, который мы приписываем даже растению, относится к еще более глухой субъективной сущности неорганического тела примерно так, как сознание животных низших видов к этому qimsi-сознанию растения. Бесконечные градации сознания можно представить себе в виде различной скорости точек, находящихся на неодинаковом расстоянии от центра вращающегося диска. Но самым верным и, как учит наша третья книга, естественным образом этой градации служит гамма во всей ее длине, начиная от самого низкого до самого высокого тона. Между тем степень бытия существа определяет степень его сознания. Ибо непосредственное бытие субъективно; объективное бытие существует в сознании другого, следовательно, лишь для этого сознания, и поэтому опосредствованно. По степени сознания существа столь же различны, сколь одинаковы они по воле, поскольку она есть общее во всех них.

Однако то различие, которое мы установили между растением и разными видами животных, существует и между людьми. И здесь вторичное, интеллект, обосновывает посредством зависящей от него ясности сознания и отчетливости познания фундаментальное и неизмеримое различие во всем характере бытия, а тем самым в его уровне. Чем выше сознание человека, тем более отчетливы и связаны его мысли, тем яснее созерцания, тем проникновеннее чувства. Это придает всему особую глубину: умилению, грусти, радости и горю. Ординарные тупицы неспособны даже к настоящей радости: они живут своей глухой жизнью. Если для одного человека его сознание дает в скудном восприятии внешнего мира только то, что связано с его собственным существованием и мотивами, которые должны быть восприняты для его сохранения и увеселения, то для другого оно - camera obscura104, в которой предстает макрокосм:

Он чувствует, что в его мозгу

Мир малый некий созревает,

Как в нем живет он и трепещет,

И он желал бы из себя его исторгнуть105.

Разница в существовании людей, которая вызывается градацией в их интеллектуальных способностях в ее крайних точках, столь велика, что в сравнении с ней разница между королем и поденщиком представляется ничтожной. И здесь, как у животных разных видов, обнаруживается связь между порывистостью воли и уровнем интеллекта. Гениальность обусловлена страстным темпераментом; мыслить гения флегматичного по своему характеру невозможно; создается впечатление, что необычайно стремительная, следовательно, с силой требующая воля была необходима, чтобы природа могла дать соответственный ей возвышающийся над обычным уровнем интеллект; физиологически же с этим связана бблыпая энергия, с которой артерии действуют на мозг и усиливают его набухание. Правда, другое и несравненно более редкое условие гениальности - количество, качество и форма мозга. Флегма- тики, как правило, имеют очень посредственные духовные способности, и северные, хладнокровные и флегматичные народы в целом заметно уступают в этом отношении южным, живым и страстным; впрочем, как метко заметил Бэкон106, если уж северянин одарен природой, он может достигнуть такой высоты, которой не достигнуть южанину. Поэтому столь же нелепо, сколь распространенно, исходить в сравнении духовных способностей различных наций из людей великого духа, ибо это значит доказывать правило исключениями. Надо судить по большинству каждой нации, ибо одна ласточка не делает весны. - Здесь следует еще заметить, что именно страстность, которая служит признаком гениальности, связанная с живым восприятием вещей, в практической жизни, где выступает воля, особенно при внезапных событиях, вызывает такое возбуждение аффектов, что затрудняет и путает действия интеллекта, тогда как флегматик, сохраняя полное обладание своими, правда, значительно меньшими способностями, достигает большего, чем величайший гений. Таким образом, страстный темперамент благоприятствует изначальным свойствам интеллекта, а флегматичный - пользованию им. Поэтому подлинный гений способен только к теоретическим свершениям, для которых он может выбрать соответствующее время и дождаться его; это будет временем, когда воля полностью бездействует и ни одна волна не омрачает светлого зеркала восприятия мира; напротив, в практической жизни гений неловок, к ней он непригоден, поэтому большей частью несчастен. Таков Тассо у Гёте107. Подобно тому как подлинная гениальность зиждется на абсолютной силе интеллекта, которая достигается ценой соответствующей ей чрезвычайной страстности духа, превосходство в практической жизни, создающее полководцев и государственных мужей, основано на относительной силе интеллекта, а именно, на той ее степени, которая может быть достигнута без слишком большой возбудимости страстей и страстности характера и поэтому способна устоять в бурных событиях. Здесь достаточно твердой воли и непоколебимого духа при наличии дельного и трезвого рассудка; а то, что выходит за эти пределы, только приносит вред, ибо слишком большое развитие интеллекта служит препятствием твердости характера и решительности воли. Поэтому выдающиеся люди такого типа не столь необычны и встречаются во сто раз чаще, чем названные выше, и мы обнаруживаем великих полководцев и великих министров во все времена, как только внешние обстоятельства благоприятны их деятельности; напротив, великие поэты и философы заставляют себя ждать целыми столетиями; впрочем, человечество может довольствоваться и этим столь редким их появлением, так как остаются их творения, которые существуют не только для настоящего, как дела практических деятелей. - Вышеупомянутому закону бережливости природы вполне соответствует, что она предоставляет духовное превосходство очень немногим, а гениальность - это наиболее редкое из всех своих исключений; огромную же массу человеческого рода она наделяет только такими духовными способностями, которые требуются для сохранения индивида и рода. Их большие и все увеличивающиеся благодаря самому их удовлетворению потребности человеческого рода делают неизбежным, что значительная часть людей проводит свою жизнь в грубом физическом и совершенно механическом труде, - так для чего же им живой дух, пы-лкая фантазия, утонченный рассудок, глубокая проницательность? Это только сделало бы их ни к чему не пригодными и несчастными. Поэтому природа была наименее расточительна с самым драгоценным из того, что она произвела. Исходя из этой точки зрения, нам следовало бы, чтобы не выносить неправильных суждений, вообще формировать наши ожидания в зависимости от духовных свершений людей и рассматривать, например, ученых, которых в большинстве случаев делают таковыми лишь внешние обстоятельства, прежде всего как тех, кого природа, собственно говоря, предназначила к земледелию; даже профессоров философии надлежало бы оценивать по такому же критерию, и тогда оказалось бы, что их дела соответствуют всем справедливым требованиям. - Следует заметить, что на юге, где жизненная нужда меньше обременяет людей и оставляет больше досуга, духовные способности людей, даже толпы, становятся более гибкими и тонкими. Интересно, что в физиологическом отношении перевес массы головного мозга над массой спинного мозга и нервов, который, по тонкому замечанию Земмеринга107а, служит подлинным ближайшим критерием для степени интеллигенции как животных разных видов, так и человеческих индивидов, одновременно усиливает непосредственную подвижность и гибкость членов, так как вследствие большого неравенства отношения зависимость всех двигательных нервов от мозга становится сильнее; к этому присоединяется еще и то, что качественное совершенство большого мозга распространяется и на мозжечок, управляющий движениями; благодаря этим двум обстоятельствам все произвольные движения становятся легкими, быстрыми и ловкими и вследствие того, что вся активность концентрируется в исходной точке, возникает то, что Лихтенберг108 хвалит в Гаррике, говоря: "казалось, что он присутствует во всех мышцах своего тела". Поэтому тяжеловесность в движениях тела указывает и на тяжеловесность мыслей и так же, как неопределенность черт лица и тупой взгляд, считаются признаком отсутствия духовных способностей, как у индивидов, так и у наций. Другим симптомом данного физиологического соотношения служит то, что многие люди, как только их беседа со спутником приобретает известную связь, вынуждены сразу остановиться, ибо, как только перед их мозгом ставится задача связать несколько мыслей, у него уже не остается силы, чтобы сохранять с помощью двигательных нервов движение ног: до такой степени у них все дано в обрез.

Из всего этого объективного рассмотрения интеллекта и его происхождения следует, что он предназначен для понимания целей, на достижении которых основаны индивидуальная жизнь и размножение, а отнюдь не для того, чтобы сообщать о существующей независимо от познающего сущности в себе вещей и мира. Что для растения - восприимчивость к свету, вследствие которой оно в своем росте поворачивается к нему, то по своему характеру для животного и тем более для человека - познание, степень которого увеличивается настолько, насколько это соответствует потребностям каждого из этих существ. У всех них восприятие - это понимание их отношения к другим вещам и отнюдь не предназначено для того, чтобы отражать подлинную, действительно реальную сущность этих вещей в сознании познающего. Интеллект, происходя из воли, предназначен служить ей, следовательно, воспринимать мотивы: к этому он предназначен, и тенденция его носит чисто практический характер. Это остается в силе и в том случае, если понимать метафизическое значение жизни как этическое, ибо мы видим, что и тогда познание человека относится только к его поступкам. Подобная существующая только для практических целей способность познания всегда будет по самой своей природе постигать только отношения вещей друг к другу, но не их подлинную сущность, такую, как она есть в себе. Считать комплекс этих отношений действительной и в себе самой существующей сущностью мира, а то, как они предстают по предобразованным в мозгу законам, - вечными законами бытия всех вещей и соответственно этому строить онтологию, космологию и теологию - было, собственно говоря, той исконной ошибкой, с которой покончил Кант в своем учении. Здесь наше объективное и поэтому преимущественно физиологическое рассмотрение интеллекта идет навстречу его трансцендентальному рассмотрению и выступает даже в известном смысле как его априорное понимание, так как исходя из точки зрения, находящейся вне кантовского рассмотрения, позволяет генетически и поэтому необходимо познать то, что Кант, отправляясь от фактов сознания, показывает только фактически. Ибо вследствие нашего объективного рассмотрения интеллекта мир как представление, простирающийся в пространстве и времени и закономерно движущийся по строгому правилу причинности, оказывается лишь физиологическим феноменом, функцией мозга, которая совершает все это, правда, под действием известных внешних раздражений, но все-таки по своим собственным законам. Конечно, заранее должно быть ясно, что все связанное с самой этой функцией, т.е. происходящее посредством нее и для нее, никоим образом не следует считать свойствами независимо от нее существующих и совершенно от нее отличных вещей в себе; все это - лишь способ проявления самой этой функции, которая может только в некоторой степени модифицироваться тем, чтб существует совершенно независимо от нее и приводит ее в движение в качестве раздражения. И как Локк приписал все, что воспринимается посредством ощущения, органам чувств, чтобы отказать в этом вещам в себе, так Кант с той же целью и следуя по тому же пути доказал, что все, делающее возможным созерцание, а именно пространство, время и причинность, есть функция мозга; правда, он не пользовался этим физиологическим терми- ном, к которому неизбежно ведет нас наше предпринятое с противоположной стороны рассмотрение. Кант пришел на своем реалистическом пути к тому, что все познаваемое нами, - только явления. Что это загадочное выражение, собственно говоря, означает, становится ясным из нашего объективного, генетического рассмотрения интеллекта: это - мотивы для целей индивидуальной воли, такие, как они представляются в созданном ею для этого интеллекте (который сам, объективно, является как мозг), и эти мотивы, насколько можно проследить их сцепление, дают в своей связи объективно протяженный во времени и пространстве мир, называемый мною миром как представлением. При этом исчезает и то неприятное следствие кантовского учения, которое возникает из того, что поскольку интеллект познает не вещи как они существуют сами в себе, а лишь явления и вследствие этого создает паралогизмы и необоснованные гипостазы посредством "софистики не людей, а самого чистого разума и даже самый мудрый из людей не в состоянии отделаться от них и разве только после больших усилий может остеречься от заблуждений, но не в силах избавиться от непрестанно дразнящей его и насмехающейся над ним видимости"109, - создается впечатление, будто наш интеллект предназначен для того, чтобы вводить нас в заблуждение. Ибо данное здесь объективное понимание интеллекта, которое принимает во внимание и его генезис, делает понятным, что предназначенный исключительно для практических целей, он - лишь среда мотивов, тем самым выполняет свое предназначение, если верно изображает их, и что если мы из комплекса и закономерности объективно предстающих нам явлений пытаемся конструировать сущность вещей самих в себе, то делаем это на свой страх и риск. Мы знаем, что изначально не обладающая познанием и действующая во мраке сила природы, которая, поднявшись до самосознания, открывается ему как воля, достигает этой ступени лишь посредством создания животного мозга и познания в качестве его функции, в результате чего в этом мозгу и возникает феномен созерцаемого мира. Но видеть в этом феномене мозга с неизменно присущей его функциям закономерностью пребывающую независимо от него, до него и после него объективную сущность в себе самой мира и вещей в нем - очевидно, скачок, на который ничто не дает нам права. Из этого mundus pheanomenon110, из этого возникающего при столь многообразных условиях созерцания почерпнуты между тем все наши понятия, все их содержание взято только из него или во всяком случае в связи с ним. Поэтому, как говорит Кант, они пригодны только для имманентного, а не для трансцендентного употребления; а это означает, что наши понятия, наш первичный материал мышления, а тем более возникающие посредством их связи суждения, не соответствуют задаче мыслить сущность вещей и истинную связь мира и бытия; такая попытка аналогична желанию выразить стереоскопический объем тела в квадратных дюймах. Ибо наш интеллект, изначально предназначенный только для того, чтобы указывать индивидуальной воле ее мелкие цели, постигает лишь отношения вещей и не проникает в их глубину, в их собственную сущность: таким образом, он - лишь поверхностная сила, которая задерживается на поверхности вещей и постигает только species transitivas111, а не их истинную сущность. Этим объясняется, что мы не можем полностью понять и постигнуть ни одной вещи, даже самой простой и ничтожной, - в каждой из них остается нечто полностью необъяснимое. - Именно потому, что интеллект - продукт природы и рассчитан только на достижение ее целей, христианские мистики очень метко назвали его "светом природы" и отвели ему границы, ибо природа - объект, для которой только он есть субъект. В основе этого выражения уже лежит, собственно, та мысль, из которой возникла "Критика чистого разума". То, что мы непосредственно; т.е. некритическим прямым применением интеллекта и его данных, не можем понять мир и, размышляя о нем, все больше запутываемся в противоречиях, объясняется тем, что интеллект, следовательно, сознание, есть уже вторичное, просто продукт, созданный в ходе развития сущности мира, - мир, следовательно, предшествовал ему, и интеллект появился в конце этого развития, как прорыв к свету из глубокой тьмы бессознательного стремления, сущность которого предстает в одновременно возникающем благодаря этому самосознании как воля. То, что предшествовало познанию как его условие, то, посредством чего познание только и становится возможным, следовательно, его основа, не может быть непосредственно постигнуто познанием, так же, как глаз не может видеть сам себя. Предмет познания - только предстающие на поверхности вещей отношения между одним существом и другим, и он оказывается таковым только посредством аппарата интеллекта, а именно его форм - пространства, времени и причинности. Именно потому, что мир создал себя без помощи познания, вся его сущность не проникает в познание, а оно уже предполагает существование мира, вследствие чего происхождение мира не находится в области его познания. Таким образом, познание ограничено отношениями между тем, что уже существует, и тем самым достаточно для индивидуальной воли, для служения которой оно только и возникло. Ибо интеллект, как уже было показано, обусловлен природой, лежит в ней, принадлежит ей и поэтому не может противостоять ей как нечто совершенно чуждое, чтобы просто объективно и полностью вобрать в себя всю ее сущность. При благоприятных условиях он может понять все в природе, но не саму природу, во всяком случае не непосредственно.

Как ни обескураживающе для метафизики это существенное ограничение интеллекта, вытекающее из его свойств и происхождения, оно имеет, однако, и другую, очень утешительную сторону. Оно лишает непосредственные данные прйроды их безусловной значимости, в утверждении которой заключается подлинный натурализм. Поэтому хотя природа и представляет нам все живое как происходящее из ничего и после эфемерного существования навсегда возвращающееся в ничто; хотя природа как будто находит удовольствие в возможности беспрес- танно создавать, чтобы беспрестанно уничтожать, и неспособна сотворить ничего устойчивого; хотя мы поэтому должны признать в качестве единственно пребывающего материю, которая, не возникая и не исчезая, порождает все из своего лона, вследствие чего и само ее наименование как будто произошло из mater rerum112, а наряду с ней - и как отца вещей - и форму, которая столь же мимолетна, как материя постоянна, изменяется каждое мгновение и может сохраняться лишь пока она паразитически цепляется за материю (то за одну, то за другую ее часть) и как только теряет эту опору, сразу же. погибает, о чем свидетельствует гибель палентериев и ихтиозавров, - мы, правда, должны признать все это неподдельным свидетельством природы, но тем не менее ввиду объясненного выше происхождения интеллекта и связанных с этим его свойств мы можем не считать это свидетельство безусловной истиной, а рассматривать его как истину совершенно условную, которую Кант метко определил как таковую, назвав ее явлением в отличие от вещи в себе. - Если несмотря на это существенное ограничение интеллекта, все-таки окольным путем, а именно посредством далеко идущей рефлексии и искусного сочетания направленного вовне объективного познания с данными самосознания, удается достигнуть известного понимания мира и сущности вещей, то это понимание будет только очень ограниченным, всецело опосредствованным и относительным, а именно параболическим переведением в формы познания, следовательно, неким quadam prodire tenus113, в котором неизбежно останется много нерешенных проблем. - Основной ошибкой старого уничтоженного Кантом догматизма во всех его формах было то, что он исходил из познания, т.е. из мира как представления, выводя и строя из его законов сущее вообще и принимая этот мир представления с его законами как нечто просто данное и абсолютно реальное, между тем как все бытие этого мира совершенно относительно и представляет собой лишь результат или феномен лежащей в его основе сущности в себе; другими словами, эта ошибка заключалась в том, что онтология конструировалась из материала, достаточного только для дианойологии. Кант открыл субъективно обусловленный и поэтому всецело имманентный, непригодный для трансцендентного применения характер познанияt из собственной закономерности познания и поэтому метко назвал свое учение критикой разума. Он пришел к этому отчасти благодаря тому, что выявил значительный, всецело априорный момент всякого познания, который в качестве полностью субъективного искажает объективность; отчасти же благодаря тому, что ему представляется, будто основные положения чисто объективного познания, будучи продуманы до конца, ведут к противоречиям. Однако он поторопился признать, что помимо объективного познания, т.е. помимо мира как представления, нам ничего не дано, кроме совести, из которой он конструировал то немногое, что еще оставалось от метафизики, а именно моральную теологию, приписав ей только практическую, а не теоретиче- скую значимость. Он не заметил, что хотя объективное познание, или мир как представление, действительно дает нам только явления наряду с их феноменальной связью и регрессом, тем не менее наша собственная сущность необходимо принадлежит и миру вещей в себе, ибо должна корениться в ней; поэтому даже если эти корни не могут быть извлечены и выявлены, некоторые данные все-таки должны быть нами достигнуты для уяснения связи мира явлений с сущностью вещей в себе. Здесь, следовательно, и пролегает путь, продвигаясь по которому, я пошел дальше Канта и проведенной им границы, все время оставаясь при этом в области рефлексии, т.е. добросовестности, и не прибегая к беспочвенным ссылкам на интеллектуальное созерцание или абсолютное мышление, характерным для периода псевдофилософии, существовавшего между Кантом и мной. Кант исходил в своем доказательстве недостаточности разумного познания для постижения сущности мпра из познания как факта, который дает наше сознание, следовательно, действовал в этом смысле a posteriori. Я же, как в этой главе, так и в моей работе "О воле в природе", пытался показать, чтб есть познание по своей сущности и своему происхождению, а именно что оно - нечто вторичное, предназначенное для индивидуальных целей, из чего следует, что оно должно быть недостаточным для проникновения в сущность мира; таким образом, я a priori достиг той же цели. Однако познать что-либо полностью и всецело невозможно, если не обойти этот предмет кругом и не вернуться с другой стороны к исходной точке. Поэтому и здесь, рассматривая важную основную истину, следует идти не только от интеллекта к познанию мира, как это делал Кант, но и, как сделал это здесь я, от принятой наличности мира к интеллекту. Тогда это в широком смысле слова физиологическое исследование послужит дополнением к идеологическому, по терминологии французов, или, правильнее, трансцендентальному исследованию Канта.

Выше, чтобы не обрывать нить изложения, я отложил пояснение одного затронутого там пункта, а именно следующего: по мере того как в восходящем ряду животных интеллект все более развивается и совершенствуется, познание все отчетливее обособляется от воления и становится благодаря этому чище. Существенное по этому вопросу можно найти в моей работе "О воле в природе" под рубрикой "Физиология растений", к которой я, чтобы не повторяться, отсылаю читателя, добавляя лишь несколько замечаний. Поскольку растение не обладает ни возбудимостью, ни чувствительностью и воля объективируется в нем только как пластичность и способность к воспроизведению, у него нет ни мышц, ни нервов. На самой низкой ступени животного царства* у зоофитов, в частности у полипов, мы еще не различаем эти две составные части обособленными, но предполагаем их наличие, хотя и в состоянии слияния, так как видим такие движения зоофитов, которые совершаются не просто под действием раздражений, как у растений, а под действием мотивов, т.е. вследствие известного восприятия; именно поэтому мы счи- таем эти существа животными. В той мере, в какой в восходящем ряду животных нервная и мышечная системы все отчетливее обособляются друг от друга, пока первая у позвоночных животных и наиболее совершенно у человека не разделится на органическую и церебральную нервные системы, а последняя в свою очередь не сформируется как чрезвычайно сложный аппарат большого мозга и мозжечка, продолговатого и спинного мозга, церебральных и спинномозговых нервов, пучков чувствительных и двигательных нервов, из которых только большой мозг вместе с примыкающими к нему чувствительными нервами и пучками спинномозговых нервов предназначен для восприятия мотивов из внешнего мира, все же остальные части - только для передани их мышцам, где прямо проявляется воля, - в такой же мере в сознании все отчетливее обособляется мотив от акта воли, который он вызывает, следовательно, представление от воли; благодаря этому объективность сознания все увеличивается и представления выступают в нем все отчетливее и чище. Но по существу оба эти обособления - лишь одно, рассмотренное нами здесь с двух сторон, с объективной и субъективной, или сначала в сознании других вещей, а затем в самосознании. На степени этого обособления основано по сути дела различие и градации в интеллектуальных способностях как между животными разных видов, так и между людьми: степень этого обособления служит мерой интеллектуального совершенства этих существ. Ибо от нее зависит ясность сознания внешнего мира, объективность созерцания. В приведенном выше месте я показал, что животное воспринимает вещи лишь постольку, поскольку они служат мотивами для его воли, и что даже самые умные животные редко преступают эту границу, ибо их интеллект еще слишком связан с волей, из которой он вышел. Напротив, даже самый тупой человек воспринимает вещи в некоторой степени объективно, познавая в них не только то, что имеет отношение к нему, но и кое-что из того, что они представляют собой по отношению к самим себе и к другим вещам. Но лишь у очень немногих людей интеллект доходит до такой степени, что они могут чисто объективно подвергнуть какую-либо вещь проверке и вынести о ней суждение: "это я должен сделать, это я должен сказать, этому я должен поверить" - такова цель, к которой прямолинейно стремится при каждом поводе их мышление и где их рассудок находит желанный покой. Ибо для слабого ума мыслить столь же невыносимо, как для слабой руки поднимать тяжесть, оба они спешат отдохнуть. Объективность познания, прежде всего созерцательного, имеет бесчисленные степени, которые основаны на энергии интеллекта и на его обособлении от воли и высшая степень которых - гениальность; в ней постижение внешнего мира становится настолько чистым и объективным, что в отдельных вещах непосредственно открывается даже больше, чем они сами, а именно сущность всего их рода, т.е. идея Платона; объясняется это тем, что воля здесь совершенно исчезает из сознания. В этом пункте данное, исходящее из физиологических принципов исследование примыкает к предмету нашей третьей книги, следовательно, к метафизике прекрасного, где подробно рассмотрено собственно эстетическое восприятие, в своей высшей степени присущее лишь гению как состояние чистого, т.е. полностью свободного от воли и именно поэтому всецело объективного познания. В соответствии со сказанным возрастание интеллигенции от самого смутного животного сознания до сознания человека представляет собой продвижение в обособлении интеллекта от воли, которое полностью, только в виде исключения, присуще гению: поэтому гениальность можно определить как высшую степень объективации познания. Столь редко встречающееся условие гениальности - это значительно ббльшая мера интеллигенции, чем та, которая требуется для служения составляющей ее основу воле; этот освобождающийся остаток и есть то, что действительно обнаруживает мир, т.е. постигает его вполне объективно и сообразно с этим создает, творит, размышляет.

<< | >>
Источник: Артур Шопенгауэр. Том 2. О воле в природе. 1993

Еще по теме Глава 22 ОБЪЕКТИВНОЕ РАССМОТРЕНИЕ ИНТЕЛЛЕКТА:

  1. Научное рассмотрение художественного произведения и его задачи Объективное и субъективное в литературоведении
  2. Глава 11 Структурные, функциональные и генетические теории мышления (интеллекта) человека
  3. Глава 5* ОБ ИНТЕЛЛЕКТЕ БЕЗ РАЗУМА
  4. Глава 15 О СУЩЕСТВЕННЫХ НЕДОСТАТКАХ ИНТЕЛЛЕКТА
  5. Глава 4 ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ, ЕГО РИСКИ И НЕПРЕДСКАЗУЕМОСТЬ
  6. Глава 55 ЧТО СОТВОРЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ НЕ ПОСТИГАЕТ БОЖЕСТВЕННУЮ СУБСТАНЦИЮ
  7. Глава 16* О ПРАКТИЧЕСКОМ ПРИМЕНЕНИИ ИНТЕЛЛЕКТА И О СТОИЦИЗМЕ
  8. ГЛАВА IV О СУХОСТИ ЭТОГО ПРЕДМЕТА И О ТРУДНОСТЯХ В ЕГО РАССМОТРЕНИИ
  9. ГЛАВА XX ЭКСКУРСЫ ЛЮДЕЙ и пх открытая В ЦАРСТВАХ ИНТЕЛЛЕКТА БЫЛИ ВСЕГДА ПОЧТП ОДНП И ТЕ ЖЕ
  10. Глава XVIII О СИСТЕМЕ МАЙЕ, ЗАКЛЮЧИВШЕГО НА ОСНОВЕ РАССМОТРЕНИЯ РАКУШЕК, 4 ЧТО РЫБЫ БЫЛИ ПЕРВЫМИ ПРЕДКАМИ ЛЮДЕЙ
  11. Глава 3 Проблемы научного исследования психических явлений. Как добиться верности, правдоподобности, объективности знаний, получаемых в ходе исследования?
  12. Нарушение интеллекта
  13. ИНТЕЛЛЕКТ
  14. ИНТЕЛЛЕКТ ВЛАСТИ
  15. 81 . ТЕОРИЯ ИНТЕЛЛЕКТА
  16. Представление об интеллекте
  17. 8.2. Понятие интеллекта
  18. ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ ТИП ИНТЕЛЛЕКТА
  19. Интеллект.
  20. Интеллект. Инстинкт. Интуиция