<<
>>

Жар

Всякий раз начало какой-нибудь болезни давало мне урок> показывая» с каким выверенным тактом» осторожно и ловко заявлялось ко мне это злосчастье. Оно решительно не хотело поднимать шум.
Все начиналось с едва заметных пятнышек на коже» с легкой тошноты. Болезнь» казалось» привыкла терпеливо ждать до тех пор» пока врач не приготовит ей квартиру для постоя. Врач приходил» осматривал меня и объяснял» как важно» чтобы дальнейших событий я дожидался» лежа в кровати. Читать он мне запрещал. А у меня и так-то находились дела поважней. Пока голова еще оставалась мало-мальски ясной» я мысленно перебирал все» что должно со мной случиться. На глаз прикидывая расстояние от кровати до двери» я гадал» долго ли еще мой голос сможет его одолевать. Мне мерещилась ложка» на краешке которой теснились мамины просьбы» и виделось» как ложка» бережно поднесенная к моим губам» вдруг показывала свою истинную сущность» резко вливая мне в рот горькое лекарство. Как человек во хмелю» бывает» все что-то подсчитывает» воображая» будто делает это лишь ради самопроверки: способен ли еще? — так вот пересчитывал я солнечных зайчиков» плясавших на потолке моей комнаты» или все новыми и новыми пучками располагал веточки на обоях. Болел я часто. Наверное» поэтому у меня появилась черта» которую все принимают за терпеливость» но на самом деле она ничуть не похожа на добродетель: обыкновение смотреть на то» как постепенно приближается ко мне что-нибудь очень важное; вот так же приближались к моей кровати часы болезни. Из-за этого свойства я» где-нибудь путешествуя» не испытываю чудесной радости» что разом налетает» когда наконец подходит поезд» которого ты долго» томительно ждал; по этой же причине моей страстью стало делать подарки; ведь радостное удивление человека» получившего подарок» я» даритель» предвижу заранее. Более того» привычка к долгому ожиданию» которое поддерживает тебя» словно подушки — больного» моя склонность издали вглядываться в то» что еще только ждет впереди» обернулась во взрослой жизни новой стороной: женщины казались мне тем красивее» чем спокойней и чем дольше я их дожидался.
Кровать» в обычные дни бывшая местом самого уединенного и покойного существования» во время болезни обретала публичное достоинство и почтенность. Надолго переставала она быть местом моих уединенных вечерних занятий: чтения взахлеб и игры со свечкой. Под подушкой уже не лежала книга» которую я каждую ночь последним усилием туда заталкивал» начитавшись вопреки запретам. Не случалось за эти недели и потоков лавы с крохотными пожарами» расплавлявшими стеарин. Наверное» болезнь не отнимала у меня» в сущности» ничего» кроме этой игры» я забавлялся ею в молчании» с замирающим дыханием» и неизменно сопровождал ее сокровенный страх — предвестник другого страха» в более поздние времена бывшего спутником такой же игры на такой же границе ночи. Болезнь должна была прийти» чтобы очистить мою совесть. И совесть становилась чистой» как каждая пядь гладкой простыни» дожидавшейся меня вечером на свежей постели. Стелила мне обычно мама. Сидя на диване» я смотрел» как она взбивает подушки» встряхивает одеяло» и думал о тех вечерах» когда после ванны мне подавали на особом подносе легкий ужин. Под глазурью фарфорового подноса» среди плетей лесной малины прокладывала себе путь женщина» старавшаяся удержать на ветру знамя с девизом: «На восток или на запад поезжай — дома лучше» чем в гостях» не забывай!» И воспоминание об ужине в кровати и о листьях малины были тем приятнее» что тело» казалось» навсегда распростилось с низкой потребностью в пище. Зато оно жаждало историй. Мощное течение» переполнявшее их» пронизывало тело» сметая болезнь» как сор и щепки. Боль была плотиной» которая задерживала течение рассказа лишь ненадолго; окрепнув» оно размывало плотину боли и уносило ее в бездну забвения. Мама» ласково гладя» разравнивала ложе этому потоку. Я любил ее ласку: в маминой руке жили истории» которые она соглашалась мне рассказать. И озарялось светом то немногое» что я с тех пор знаю о своих предках. Припоминались то карьера кого-нибудь из предков» то жизненные правила дедушки» словно они должны были разъяснить мне» что я поступил бы неосмотрительно» из-за своей ранней смерти лишившись крупных козырей» которые оказались у меня на руках благодаря предкам.
Насколько близко я очутился от смерти» мама проверяла два раза в день. Она осторожно подходила с термометром к окну или к лампе и обращалась с тонкой стеклянной трубочкой так» словно в ней заключена моя жизнь. Позднее» когда я подрос» представление о том» что в теле живет душа» было для меня не более хитрой загадкой» чем загадка стеклянной трубочки термометра» в которой» по моему убеждению» была заключена вечно ускользавшая от взгляда нить жизни. Измерения утомляли. После них мне больше всего хотелось побыть одному и повозиться с моими подушками. Потому что горы подушек я полюбил еще тогда» когда о настоящих горах и холмах не имел понятия. А тут я был в сговоре с могучими силами» создающими горы и холмы. Иногда я устраивал так» что в моей горной стене раскрывалась пещера» и заползал внутрь. Укрывшись с головой одеялом» я старался уловить в темном жерле хоть какой-нибудь звук» изредка бросая в эту безмолвную пасть слова» которые возвращались оттуда сложившимися в истории. Порой и мои пальцы не оставались в стороне» они показывали представления или играли в «магазин»: за прилавком — это были соединенные средние пальцы — два мизинца усердно кланялись покупателю» которым был я сам. Но все слабей становилось желание следить за их игрой, слабели и силы. А под конец я уже почти без интереса наблюдал за движениями моих пальцев, которые, словно ленивый и злокозненный сброд, копошились в неведомом, охваченном пламенем городе. Отважиться помешать им — какое там! Даже если эти две шайки объединились, не замышляя чего- то ужасного, все равно не было ни малейшей уверенности, что они не уйдут, каждая своей дорогой, тайком, как пришли. Дорога же иногда была запретной, а в конце дороги долгожданный отдых сулил заманчивые видения: призраков, которые витали в огневой пелене, заволакивающей все под опущенными веками. Ибо, несмотря на всю заботу или любовь, комната, где находилась моя кровать, оставалась в стороне от жизни нашего дома. Надо было дожидаться вечера. Тогда дверь отворялась, и от порога ко мне плыла лампа под покачивающимся округлым колоколом, и мне казалось: это золотой шар жизни, что закручивал вихрем каждый час дня, впервые отыскал путь в мою комнату, будто в какой-то дальний закуток.
И еще до того как вечер удобно и уютно располагался у меня, начиналась новая жизнь — вернее, старая жизнь моего болезненного жара вдруг расцветала под светом лампы. Раз уж приходилось лежать в кровати, я мог получить кое-что полезное от света, что другим так просто не давалось. Постельный режим, а также близость стены, у которой стояла кровать, я использовал, чтобы почтить свет тенями на стене. Теперь уже на обоях шли все спектакли, какие я разрешал играть пальцам, и они были еще неопределенней, солидней и сдержанней. «Веселые детки не боятся вечерних теней, — так было написано в книжке, посвященной играм, — тени служат им для забавы». Дальше шли щедро снабженные рисунками указания, следуя которым можно было показать на стене горного козла и гренадера, лебедя и зайчика. Самому мне мало что удавалось, кроме разинутой волчьей пасти. Зато уж была она громадная, раскрытая так широко, что могла принадлежать, конечно, только волку Фенриру [14], и этого разрушителя мира я выпускал на волю в моей комнате, где за меня самого вела войну детская болезнь. А потом она уходила. Приближавшееся выздоровление, словно роды, разрешало узы, которыми в очередной раз нестерпимо больно меня стянул жар. Все чаще прислуга являлась в моей жизни вместо мамы, по ее поручению. А однажды утром, после долгого перерыва, еще совсем слабый, я вновь затрепетал в ритме выколачивания ковров, который опять врывался в окна, и проникал он в детское сердце глубже, чем в сердце мужчины — голос возлюбленной. Выколачивание ковров — говор городских низов, настоящих взрослых людей, эти речи никогда не умолкали и не уклонялись от существа дела, порой не спешили с ответом, однако лениво, приглушенно на все отзывались, порой же ни с того ни с сего пускались галопом, как будто там, внизу, спешили, опасаясь дождя. Болезнь уходила так же неприметно, как вначале привязывалась. Но когда я почти уже забывал о ней, она посылала свой последний привет из моего школьного табеля. Там на нижней строке указывалось общее число пропущенных уроков. Эти, пропущенные, не казались мне серыми, однотонными, как те, которые я посетил, напротив, они были словно разноцветные нашивки на груди солдата-инвалида. И самая запись: «Отсутствовал на ста семидесяти трех уроках» — в моих глазах была тем же, что длинная планка с почетными наградами.
<< | >>
Источник: Беньямин, Вальтер. Берлинское детство на рубеже веков. 2012

Еще по теме Жар:

  1. ИЗБА
  2. ВВЕДЕНИЕ 4 Влияние воздуха на нравы людей
  3. ПРЕПОДОБНЫЙ АНТОНИЙ ОТКРЫЛ УЧЕНИКАМ О МОНАШЕСТВЕ ПОСЛЕДНИХ ВРЕМЕН
  4. ИВАН-ЦАРЕВИЧ И СЕРЫЙ ВОЛК
  5. СЕСТРИЦА АЛЁНУШКА И БРАТЕЦ ИВАНУШКА
  6. 19. [ПОУЧЕНИЯ САНАТКУМАРЫ]
  7. Река Ждановка
  8. 18. [ДВЕ БЕСЕДЫ УДДАЛАКИ СО СВОИМ СЫНОМ]
  9. КАК СПРЯТАТЬ АВИАНОСЕЦ?
  10. Болезнь — это здоровье
  11. 2. [ТОЖДЕСТВО ДЫХАНИЯ И БРАХМАНА]
  12. 3. ПАРМЕНИД
  13. ЧТО ТАКОЕ ТЕПЛО И СВЕТ ОГНЯ
  14. ПТИЦА-ФЕНИКС
  15. [ГИМН ПЕРВООСНОВЕ ВСЕГО СУЩЕГО]
  16. Схематические символы
  17. А.А. Зализняк О «Велесовой книге»
  18. Святитель Алексий
  19. ВВЕДЕНИЕ 3