<<
>>

Истина и смерть.

Опасность истины больше, чем просто опасность. Вся истина в целом это смерть — таким представляется Ницше его знание. Но то, что здесь подразумевается, он пытается выразить при помощи различных символов, непосредственно не проясняя.

Ницше уже давно усмотрел в некоем мифическом символе совпадение предельного познания с погружением в жуткую бездну разрушительной противоестественности: «Эдип — убийца своего отца, муж своей матери, Эдип — отгадчик загадок сфинкса! Что говорит нам таинственная троичность этих роковых дел? .

что там, где пророческими и магическими силами разбиты ... чары природы,— причиной этому могла быть лишь необычайная противоестественность . ибо чем можно было бы понудить природу выдать свои тайны, как не тем, что победоносно противостоит ей, т. е. совершает нечто противоестественное? . тот, кто разрешил загадку природы . должен был нарушить и ее священнейшие законоположения, как убийца своего отца и муж своей матери. Мало того, миф как бы таинственно шепчет нам, что мудрость . есть противоестественная скверна, что тот, кто своим знанием низвегает природу в бездну уничтожения, на себе испытывет это разложение природы» (РТ, 90).

В утопической форме Ницше создает концепцию «трагического исхода познания», вызываемого познанием заката человечества — если бы единственной исключительной целью для человека могло оставаться познание истины, то несомненно, что принесение в жертву всего человечества было бы соразмерно этой цели. Проблемой было бы, «какой инстинкт познания мог бы заставить человечество жертвовать собой, чтобы умереть со светочем предвосхищающей мудрости в очах! Может быть, если когда-нибудь целью познания будет поставлен братский союз с жителями других планет, и в течение нескольких тысячелетий будут сообщать свое знание от звезды к звезде; может быть, тогда восторги познания подымутся на такую головокружительную высоту!» (УЗ, 35).

На вопрос, разве человек, будучи частью человечества, хотел бы заполучить вместе с истиной смерть, ответ применительно к данной утопии должен был бы гласить, что он мог бы рискнуть принять смерть, а не непосредственно желать этого.

«Может быть даже, что человечество погибнет от страсти познания! . Наш инстинкт познания слишком силен для того, чтобы мы могли еще ценить счастье без познания или счастье сильного, стойкого самообмана . Мы все лучше согласимся на закат человечества, чем на отказ от познания» (УЗ, 190-191).

Но когда далее задается вопрос: «Позволено ли принести человечество в жертву истине?», то молодой Ницше отвечает: «Пожалуй, это невозможно ... Если бы это было возмож- но, то это была бы хорошая смерть и освобождение от жизни. Но никто, не впадая в некий самообман, не может так твердо верить, что обладает истиной ... На вопрос, позволено ли принести человечество в жертву самообману, приходится отвечать отрицательно» (10, 209). Позднее, после радикального скачка в мысли Ницше, будет сказано: «Мы ставим опыт с истиной! Быть может, человечество погибнет от этого! Ну что ж!» (12, 410).

Отказываясь от крайностей утопии, Ницше опробует идею о несовместимости вот-бытия и истинности: «быть может, даже одно из основных свойств вот-бытия заключается в том, что полное его познание влечет за собой гибель» (ПТСДЗ, 271; перевод данного фрагмента исправлен — пер.). Тогда истиной было бы уничтожение иллюзий — «великое средство победы над человечеством (его саморазрушения!)» (14, 270). Истина как безусловный долг была бы для мира агрессивно-разрушительной (10,208). Если имеет силу положение: «Истина убивает — и убивает даже самое себя (поскольку познает, что ее фундамент — заблуждение)» (10, 208),— то за ним должно последовать и такое: «„Воля к истине" — это могло бы быть скрытой волей к смерти» (ВН, 664).

Однако свой непосредственно уходящий в глубину опыт природы познания, которое несет при своем осуществлении смерть, Ницше пытался передать не в форме таких, преимущественно еще отвлеченных, конструкций, но в песнях, включающих в себя неожиданное просветление, либо в отдельных, несущих печать молниеносного озарения, но тут же обрывающихся тезисах:

Сущность познания, как ее видит Ницше, парадоксальным образом имеет основу в том, что познание берет начало в любви, но в случае успеха упраздняет любовь: «Познающему требуется соединение с вещами, но он видит, что он от них отделен — в этом состоит его страсть».

При этом он оказывается вовлечен в двойное движения, уничтожающее его либо вещи для него. Либо все для него должно «раствориться в познании» («стремление все превратить в дух»), «либо он растворяется в вещах» («его смерть и пафос таковой») (12, 6).

Первая возможность (растворить все в познании) обретает свой высший опыт в «Ночной песне» (ТГЗ, 75). Эта «песнь влюбленного» есть плач Ницше от одиночества, плач в сознании светлой истины, когда он не любим и уже не может любить, но терзается в готовности воли клюбви, в каком-то неопределенном, бесприютном, угрюмом любовном томлении: «Я — свет; ах, если бы быть мне ночью!... Но я живу в своем собственном свете, я вновь поглощаю пламя, что исходит из меня. Я не знаю счастья берущего . Ночь: ах, зачем я должен быть светом! И жаждою тьмы! И одиночеством!» (ТГЗ, 75—76). Здесь обретает голос неслыханный опыт, пережитый Ницше, который «из-за преизбытка света и власти, из-за своей солнечной натуры обречен не любить» (ЭХ, 751). Это истина, которая остается при себе самой и в себе самой осуществляется.

Таковы муки, причиняемые истиной, этим изнуряющим светом, словно сущность ее не преображается в чистом духе, но застывает в некоем призрачном существовании того, чего уже нет.

Но и вторую возможность (раствориться в вещах — смерть) Ницше в том же контексте затронул посредством некоего символа. Он говорит о «Ночной песне»: «Ответом на такой дифирамб солечного уединения в свете была бы Ариадна . Кто, кроме меня, знает, что такое Ариадна!» (ЭХ, 752).

Ариадна, лабиринт, Минотавр, Тесей и Дионис, ко всей этой мифической сфере Ницше с загадочной многозначительностью вновь и вновь прибегает, когда хочет коснуться последних тайн истины: истина есть смерть или то воодушевляемое страстью к истине иное, которое опять-таки оборачивается смертью.

Цель и удел познающего — лабиринт, из переходов которого убежать невозможно и где ждет гибель от рук Минотавра. Кто потому покушается на полную независимость познания «без надобности, тот доказывает, что он, вероятно, не только силен, но и смел до разнузданности.

Он вступает в лабиринт, он в тысячу раз увеличивает число опасностей, которые жизнь сама по себе несет с собою; из них не самая малая та, что никто не видит, как и где он за- блудится, удалится от людей и будет разорван на части каким-нибудь пещерным Минотавром совести. Если такой человек погибает, то это случается так далеко от области людского уразумения, что люди этого не чувствуют и этому не сочувствуют,— а он уже не может больше вернуться назад» (ПТСДЗ, 265). Презрительно отворачивается этот новый независимый философ от прежних философов, учивших пути к счастью и добродетели: «Ведь куда, в какую сторону отходит наш брат, становясь философом . становясь призраком!? Не для того ли он это делает, чтобы освободиться от добродетели и счастья? — Мы по природе слишком счастливы, слишком добродетельны, чтобы не было маленького искушения в том, чтобы стать философами — т. е. имморалистами и авантюристами . У нас есть собственный интерес к лабиринту, мы домогаемся знакомства с господином Минотавром» (16, 437). Философ «из года в год и день и ночь проводит время наедине со своей душой в интимных ссорах и диалогах, . сидя в своей пещере — а она может быть и лабиринтом, но также и золотым рудником» (ПТСДЗ, 400).

Такова истина, она заводит в лабиринт и бросает во власть Минотавра. Потому у познающего имеется еще и совершенно иная цель: «Человек в лабиринте никогда не ищет истины, но всегда разыскивает только свою Ариадну, что бы он нам ни говорил» (12, 259). Поиски истины наводят на то иное по отношению к ней, что само подобно истине, но не представляет собой ни одну из истин, постигаемых в качестве таковых. Что такое Ариадна, Ницше не сказал или не смог сказать.

Однако и она сама опять-таки оборачивается у Ницше смертью. Подобно тому как только что она была ответом на «солнечное одиночество в свете», на эту чистую, отделенную от бытия духовность, благодаря возможности растворения в ее сущности или спасения в лабиринте истины, так теперь она, скорее, олицетворяет крушение поисков Тесеем истины: «Ариадна, сказал Дионис, ты — лабиринт, Тесей заблудился в тебе, у него нет больше нити; что спасет его теперь от того, чтобы его не сожрал Минотавр? То, что сожрет его, будет страшнее Минотавра», и Ариадна отве- чает: «Такова моя последняя любовь к Тесею — я погублю его» (14, 253).

Но и это еще не последнее слово Ницше.

Дионис это, скорее, новая истина, когда Тесей впадает в «абсурд», т. е., становясь фанатиком истины, начинает искать ее во что бы то ни стало. Хотя Ницше как Тесей теряется в лабиринте Ариадны, Ницше как Дионис становится истиной, покрывающей собой и смерть и жизнь, истиной, исходя из которой теперь он говорит Ариадне: «Я твой лабиринт» (8, 432)7. Является ли Дионис истиной там, где тьма, сама принадлежа к истине, спасает и преодолевает ее, потому что парадоксальные перипетии поисков истины в круге живого сводятся к некоему бытию, которое только теперь, в Дионисе, истинно? Всякое понятийное, и даже собственно опытное восприятия того, о чем Ницше здесь уже не говорит, прекращается. Ариадна как «ответ на солнечное одиночество в свете», Ариадна как помощь в лабиринте истины, Ариадна сама как лабиринт, Ариадна, лабиринтом для которой становится Дионис — это позиции, при которых она как символ в равной степени остается загадкой.

В конце концов Ницше говорит: последняя истина есть смерть. Заратустра есть символ, ибо возвещение его высшей истины, совершенство его натуры, судьба необходимости — все это разом есть закат Заратустры. Хочет ли человек смерти постольку, поскольку она истина, и сторонится ли он ее лишь постольку, поскольку она неистина? Бесконечная двусмысленность смерти в истине и истины в смерти остается у Ницше непроясненной.

<< | >>
Источник: Карл Ясперс. Ницше. Введение в понимание его философствования, СПб, Издательство «Владимир Даль».. 2003

Еще по теме Истина и смерть.:

  1. Внутреннее состояние русского общества от смерти Ярослава I до смерти Мстислава Торопецкого (1054—1228)
  2. Смерть автора как "смерть Бога"
  3. Педди и Кэмпбелл в Судане. — Ричти и Лайон в Феццане. Денем, А у дни и Клаппертон в Феууане и в стране Тиббу. — Озеро Чад и реки, впадающие в него. — Кукава и главные города Борну. — Мандара. — Набег на феллахов.— Поражение арабов и смерть Бу-Халума.— Логгун. — Смерть Тула.— Дорога на Кано. — Смерть доктора Аудни. — Кано. — Сокото. — Султан Белло. — Возвращение в Европу
  4. ПРЕДИСЛОВИЕ К ИЗДАНИЮ СОЧИНЕНИЯ МАРИЯ НИЗОЛИЯ «ОБ ИСТИННЫХ ПРИНЦИПАХ И ИСТИННОМ МЕТОДЕ ФИЛОСОФСТВОВАНИЯ ПРОТИВ ПСЕВДОФИЛОСОФОВ»
  5. ПРЕДИСЛОВИЕ К ИЗДАНИЮ СОЧИНЕНИЯ МАРИЯ НИЗОЛИЯ «ОБ ИСТИННЫХ ПРИНЦИПАХ И ИСТИННОМ МЕТОДЕ ФИЛОСОФСТВОВАНИЯ ПРОТИВ ПСЕВДОФИЛОСОФОВ»
  6. ИСТИНА ЖИЗНИ И ИСТИНА СЛОВА
  7. ИСТИНА АНГЛИЙСКАЯ, ИСТИНА ЕВРОПЕЙСКАЯ
  8. Оборона Страны Басков. — Новое наступление на Уэску и смерть Лукача. — Наступление у Сеговии. — Смерть Молы. — Последний этап кампании у Бильбао. — Принято решение сопротивляться. — Милиция отступает в город. — Падение Бильбао.
  9. ПРОБЛЕМА СМЕРТИ.
  10. Смерть палача
  11. 9.1. СМЕРТЬ И СВЕТ
  12. СМЕРТЬ
  13. Второе путешествие Клаппертона. — Прибытие в Бадагри. — Иорцба и сто- лица ее Катунга. — Бусса. — Попытки собрать точные сведения о смерти Мунго Парка. — Области Ниффе, Гуари и Зегзег. — Прибытие в Кано. — Дебуар. — Смерть Клаппертона. — Возвращение Лендера на побережье. —? Такки в Конго. — Боидич у негров ашанти. — Мольен у истоков Сенегала и Гамбии. — Майор Грей. — Кайе в Тимбукту. Лен г у истоков Нигера.— Ричард и Джон Лендеры в устье Нигера. — Кайо и Леторзек в Египте, Нубии и в оазисе Сива.
  14. ПОСЛЕ «СМЕРТИ БОГА»
  15. О приготовлении к смерти
  16. СМЕРТЬ ПРОЗРЕНИЯ
  17. ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ
  18. 18. Любовь и смерть.
  19. 13.2. Смертьи бессмертие
  20. 9.1. МИСТИКА СМЕРТИ