<<
>>

ЕМУ ЖЕ О ВОСПИТАНИИ НАРОДА

Воре, 15 августа 1769 г.

Я жду Вас в Воре; Ваши советы по поводу издания «О человеке» мне будут полезны. Я хочу закончить эту работу и оставить первую половину ее такой, какой я ее создал, чтобы ответить критикам «Об уме».

Я знаю, что публика воздала мпе должное и что она вообще довольно одобрительно относится к моим принципам. Но хо- рошо бы вернуться к написанному п добавить приложение о религиозных суевериях более ясное, чем я сделал в моем первом сочинении. Аллегории бесполезны. Просвещение распространяется с каждым днем. Нужно ясно говорить людям пстину, их и так уж обманывают довольно долго. Я не предпринимаю никаких мер предосторожности, кроме того, что изменяю свой стпль и скрываю свое ИМЯ.

Зачем, если борешься с заблуждениями, подвергаться риску быть избитым мошенниками, которые их распространяют? Жан-Жак не знал, что говорил, когда утверждал, что порядочный человек должен отвечать за свое произведение. Порядочный человек не должен писать ничего такого, что заставляло бы его краснеть. Но что за необходимость подвергать опасности свой покоіі и свое счастье ради глупой славы слыть автором книги, в которой рассматривается лишь общественное благо? Не заключается ли общественное благо, которое может делать частное лицо при наших нынешнпх формах правления, в том, чтобы разрушать пагубные предрассудки и раскрывать борющиеся с ними истины? Какое значение имеет имя смелого писателя, который берется за столь трудную задачу? Разве благодетель себе подобных не может выступать ИНКОГНИТО? И следует ли подвергать себя бесполезному риску стать жертвой зависти современников?

Вы меня спрашиваете, хорошо ли давать образование народу. А почему образование могло бы принести вред? Если некоторые люди заинтересованы в том, чтобы обманывать, никто не заинтересован в том, чтобы быть обманутым. Значит, нужно предоставить всем наибольшую свободу обсуждать «за» и «протпв».

Это единственно верное средство помешать обману и попыткам обманывать. Эти общие положения ясны. Опасны ли онп на практике?

Прежде всего обратите внимание на то, что довольно бесполезно противиться прогрессу просвещения: он неизбежен. Чтобы ограничить его определенными рамками, деспотический гений Ришелье мог себе представить только академии, где умы, так сказать связанные, обладали бы лишь свободой воспарять тогда, когда это удобно покровителю, который их содержит. К счастью, наши лучшие философы не дали поймать себя в эту ловушку. Некоторые из них проникли в состав академий, но благодаря осмотрительному поведению онп добились того, чтобы терпели смелость их идей. Если академии не распространили человеческие знания, то они по крайней мере не повредили им, как университеты.

Заметьте, что древние народы, хотя и не имели сословия учителей, никогда не считали, что невежество является благом; пусть Цезарь и Цицерон осмеливались в римском сенате говорить о щекотливых истинах, но в нашем столь своеобразном обществе их сочли бы дерзкими и в самой Англии подвергли бы публичному порицанию.

Заметьте еще, что у тех народов, у которых поддерживалось невежество, было больше всего фанатизма, всевозможных преступлений и сопротивления хорошим законам, когда деспотам или их министрам приходила в голову фантазия их вводить. Невежество — это самый беззаконный из тиранов; нужны столетия, чтобы от него избавиться, в то время как для просвещенного народа достаточно небольшого периода революции, чтобы вернуть себе все свои права на свободу. Не этого добиваются правительства. Они благоприятствуют просвещению до определенного предела, после чего они хотели бы его задержать. Но это совсем не в их власти. Его можно задержать лишь при помощи множества притеснений, озлобляющих умы, вызывающих ропот, придающих язвительность тайным сочинениям и делающих их благодаря этому более опасными.

Как действовала наша нынешняя полиция? Мелочными предписаниями, бесполезными преследованиями, которые способствовали распространению и росту известности запрещенных книг.

Своими запретами и порицаниями она создала лишь исключительные привилегии для глупости.

Таким образом, оказывается, что только должностные лица, прелаты, кюре п священники считают себя заинтересованными в невежестве народа, для того чтобы лучше его обманывать и при помощи этого спокойнее им управлять. Я прекрасно понимаю, что они надеются выиграть, отупляя народ, чтобы его подчинить; но я не вижу, почему невежественный раб будет полезнее для счастья своего господина или униженный народ будет больше способствовать росту величия своего государя.

Говорят: образованный народ сутяжлив. Действительно, крестьянин, умеющий читать,— сутяга. Но если бы все умели читать так же хорошо, как он, то разве од- ни посягали на права других посредством дорогостоящих тяжб, исход которых всегда сомнителен?

Он — непокорный. Что за необходимость в том, чтобы ои позволял себя столь легко угнетать мошенникам всякого рода? Припомним ответ моего егеря, когда я упрекнул его в том, что он заставляет мучиться кроликов, которых он принес в своей сумке. «Сударь,— сказал он,— они скверные, они не дают себя убить».

Он — маловер. Охотно верю. Почему священник, который дает ему в проповедях столько наставлений, так мало убеждает его своим примером? Должен ли народ обладать большими достоинствами, чем его наставники? Можно ли вменять ему в вину, что он рассуждает так же плохо, как и те, кто своим поведением опровергает истину религии, провозглашаемую ими в своих речах? Здравый смысл народа говорит ему достаточно внятно, что убеждает хорошо тот, кто убежден сам. И без излишних обсуждений он полагает, что истинное убеждение заключается не столько в красноречии слов, сколько в красноречии дел. Разве нет основания остерегаться трусов, расхваливающих отвагу?

Он — дерзок. Почему стараются унижать, презирать и угнетать его? Почему хотят присвоить себе власть быть безнаказанно несправедливыми с ним? Мне нравится благородный ответ одного знатного англичанина, которому с запальчивостью возражал крестьянин.

«Как! — сказал ему один француз. — Вы сносите дерзость ваших крестьян!» — «Я не только ее сношу, — ответил он, — но я ее ценю: это признак того, что они не нуждаются во мне и сознают свое равенство со всеми другими людьми».

Ничего нельзя ждать от невежественного народа, который не сознает своего достоинства и не умеет пользоваться своим разумом. Кто более счастлив — султан, повелевающий отупевшими рабами, или король Англии, заставляющий подчиняться себе свободных людей?

С большим ли удовольствием отдыхает глаз путешественника на пустынных равнинах Азии, чем на гористых местностях Швейцарии? Горстка обученных и свободных греков заставляла трепетать огромные армии великого царя. Лишь благодаря уничтожению рабства народы восстановили свою силу и ощутили новую жизнь. Более просвещенная храбрость удвоила их энергию и умножила источники их счастья.

Невежественный человек — это раб, он чахнет и тер- зается угрызениями совести, связанный по рукам и ногам всеми оковами суеверия. Не все ли равно для человека, у которого есть родина, пожертвовать долгой или короткой жизнью, если она прошла среди наслаждений, которые должно было ему доставить свободное развитие его способностей?

Значит, совершенство политики, равно как и разума, состоит в том, чтобы сообщить людям, что они свободны. Быть может, со злом соседствует добро. Нужно их взвесить. Я сказал быть может, так как убежден, что это — общее место, а общие места почти всегда ошибочны. Ничто так хорошо не устраняет зло, как добро, и хороший закон не может породить затруднений, если только он не единственный, иначе говоря, если только он не сопровождается всеми законами, в основе которых лежит истинный принцип или его естественные следствия. Видели ли когда- нибудь народ, восставший против разумных законов?

Разве плохо, что те, кто хочет его угнетать, знают, что народ осведомлен о средствах, которые дают законы против угнетения? Служители религии, которые не рассчитывали бы на глупое легковерие, сделали бы свои поучения не такими нелепыми и более осторожными.

Всякий человек, который желает быть только справедливым, не будет опасаться иметь в качестве подчиненных образованных людей. Словом, когда некого дурачить, когда нет страстей и интересов, которые нужно скрывать, и когда не ставится цель навязать их из высокомерия или по капризу, тогда не боятся просвещения и здравого смысла народа.

Вы видите, насколько важно для счастья людей основывать его на природе и распространять просвещение, которое заставляет его лучше познать это счастье. Его проникновение в мир не может быть опасно ввиду медлительности, с которой оно распространяется. Вы видели в чем причины этого, читая последнюю часть моего сочинения, которая, как я полагаю, лучшая и наиболее интересная. Я не боялся говорить обо всем; мне нужно было меньше соблюдать предосторожности, чем в книге «Об уме». Моя мысль более свободна. Вы это заметили по стилю, я меньше отделывал детали и переходы. Хотя правительство мало просвещено, французы учатся, и они больше не дети. Им начинает нравиться истина без прикрас.

ВОЛЬТЕРУ

Можете не сомневаться, что я послал бы Вам экземпляр моего сочинения в тот же день, как оно вышло, если бы знал, где Вас застать; но одни говорили, что Вы в Мангейме, другие — что в Берне, а я Вас ждал в Делисе, чтобы послать Вам эту проклятую книгу, навлекшую на меня жестокие преследования20*. Я нахожусь в одном из своих имений в тридцати лье от Парижа. Вы знаете, что книга изъята, что в настоящее время я не могу послать Вам экземпляр ее, так как протпв меня настроены очень резко и следят за каждым моим действием. Я произвел отречения, которых добивались мои противники, но это нисколько не отвратило грозу, грохочущую сейчас сильнее, чем когда-либо. Я осужден в Сорбонне, может быть, я буду осужден на собрании духовенства. Я не очень-то уверен в своей личной безопасности и в том, что мне не придется покинуть Францию. Итак, читайте меня. Вспоминайте, читая меня, слова Горацпя: Res est sacra, miser21*. Я буду надеяться, что моя книга покажется Вам заслуживающей уважения. Но какое сочинение может удостоиться того, чтобы снискать Ваше расположение? Высота, которая отделяет Вас от всех других писателей, не должна позволить Вам заметить какую-либо разницу между ними. Как только я смогу, я пошлю Валі свое сочинение как дань уважения, которую каждый автор должен отдавать своему учителю, советуя Вам, однако, перечитать лучше наименьшую из Ваших брошюр, чем мою in-quarto.

<< | >>
Источник: КЛОД Адриан ГЕЛЬВЕЦИЙ. Сочинения в 2-х томах. Том 2. 1974

Еще по теме ЕМУ ЖЕ О ВОСПИТАНИИ НАРОДА:

  1. ПОКАЗ НАРОДНОГО ГЕРОИЗМА В ЗАЩИТЕ ОТЕЧЕСТВА, БРАТСКОЙ ВЗАИМОПОМОЩИ НАРОДОВ, БОРОВШИХСЯ ПРОТИВ ИНОЗЕМНОГО ИГА,—НЕОБХОДИМОЕ УСЛОВИЕ ВОСПИТАНИЯ УЧАЩИХСЯ В ДУХЕ ПАТРИОТИЗМА И ДРУЖБЫ НАРОДОВ
  2. § 2. Новые формы духовного образования и воспитания народа в конце XIX— начале XX в.
  3. ИЗУЧЕНИЕ ТРУДОВЫХ ТРАДИЦИЙ СОВЕТСКОГО НАРОДА, РОЖДЕННЫХ В БОРЬБЕ ЗА ПОСТРОЕНИЕ СОЦИАЛИЗМА,— ФАКТОР НРАВСТВЕННОГО ВОСПИТАНИЯ
  4. ИЗУЧЕНИЕ БОРЬБЫ НАРОДОВ НАШЕЙ СТРАНЫ ПРОТИВ ИНОЗЕМНЫХ ЗАХВАТЧИКОВ —ВАЖНОЕ СРЕДСТВО ВОСПИТАНИЯ ПАТРИОТОВ И ИНТЕРНАЦИОНАЛИСТОВ
  5. РАСКРЫТИЕ ЗНАЧЕНИЯ ТРУДОВЫХ ПОДВИГОВ СОВЕТСКОГО НАРОДА КАК РЕШАЮЩЕГО УСЛОВИЯ ПОСТРОЕНИЯ ЗРЕЛОГО СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА — ВАЖНОЕ СРЕДСТВО НРАВСТВЕННОГО ВОСПИТАНИЯ УЧАЩИХСЯ
  6. РАСКРЫТИЕ ВОЗРАСТАЮЩЕЙ РОЛИ НАРОДНЫХ МАСС В ТРЕХ РОССИЙСКИХ РЕВОЛЮЦИЯХ, ПОДВИГА ГЕРОЕВ ОКТЯБРЯ — ВАЖНОЕ СРЕДСТВО ВОСПИТАНИЯ ШКОЛЬНИКОВ НА РЕВОЛЮЦИОННЫХ ТРАДИЦИЯХ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ И НАРОДА
  7. ВОСПИТАНИЕ УЧАЩИХСЯ НА РЕВОЛЮЦИОННЫХ, БОЕВЫХ И ТРУДОВЫХ ТРАДИЦИЯХ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ И НАРОДА ПРИ ИЗУЧЕНИИ ГЕРОИЧЕСКОЙ БОРЬБЫ СОВЕТСКОЙ РЕСПУБЛИКИ В ГОДЫ ИНОСТРАННОЙ ВОЕННОЙ ИНТЕРВЕНЦИИ И ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ
  8. РАЗДЕЛ X О могуществе воспитания; о способах усовершенствовать его; о препятствиях и путях про- гресса этой науки. О легкости, с какой можно будет по устранении этих препятствий наметить план идеального воспитания
  9. ПАВЕЛ И ПРЕДШЕСТВУЮЩЕЕ ЕМУ РАЗВИТИЕ
  10. " С НАРОДОМ ИЛИ ПРОТИВ НАРОДА?