<<
>>

Человеческая душа

1. В любом человеческом обществе одной из фундаментальных идей, пронизывающих каждую деталь людской деятельности, является общее понятие статуса индивидуальных членов группы, какое бы место в сравнении с другими людьми они ни занимали.

По мере того как общества вступают на путь цивилизации, их члены признают друг в друге индивидов, способных к одним и тем же наслаждениям и страданиям, переживающих сходные чувства, подверженных страстям, испытывающих наде- жду и страх, стремящихся к одинаковым целям. Благодаря способностям интеллекта могут быть определены характерные черты человеческой личности, установлены типичные представления о том, что такое истина и ложь, добро и зло, красота и безобразие. Жизнь любого человека наполнена безотчетными и преходящими переживаниями такого рода, и потому он вправе предположить, что го же самое переживают и другие люди.

Но на ранних стадиях цивилизации такие переживания и убеждения не являются чем-то сверхобычным. Они не вызывают размышлений, не подвергаются анализу. Соответственно неизменными остаются и стандартные формы бытия, связанные с тем, как люди оценивают сами себя. Забота одного человека о другом или подчинение одного другому, взаимное расположение или вражда—все это принимается как нечто совершенно естественное, что не могло бы быть иначе. Просто есть некая организация общественной жизни и имеются мнения о ней, которые мало-помалу превращаются в неоспоримые объяснения всего сущего.

Мы рассмотрим более поздние стадии, когда цивилизация достигает своей нынешней высоты, период, охватывающий не более трех тысяч лет. В это время появляются мыслители, возникает и получает некоторое определение понятие долга. Наконец, появляется понятие psyche, то есть души (nnnd). В процессе постепенного становления это великое понятие поначалу было некой отмычкой, раскрывающей тайну всех загадочных явлений природы.

У Природы, как пишет Литтон Стрэчи, есть два самых очевидных свойс і ва: красота и сила1. Понятие красоты возникает в человеческой душе позднее, чем понятие силы. На заре развития мысли силы Природы выступают как духи—грубые, жестокие, но снисходящие к мольбам. Но в обыденном сознании и на последующих стадиях развития цивилизации божества предстают воплощениями самых примитивных жестокостей, которыми наполнена жизнь человеческого рода. Прогресс религии определялся осуждением жестокости богов, тогда как краеугольный камень идолопоклонства заключен в стремлении задобрить господствующие божества.

Благородный протест против этой жестокости становится фактором человеческой жизни, когда он начинает основываться на постепенно растущем чувстве критицизма, вытекающего из понимания красоты, интеллектуаль- ного превосходства и чувства долга. Мораль производна от других факторов опыта, иначе чувство долга было бы бессодержательным и потому не могло бы побуждать к действию. Чистая мораль, возникающая как бы из вакуума, невозможна. Опыт — это в первую очередь жизненные страсти: любовь, симпатия, ярость, вместе с аналогичными влечениями, а во-вторых, более тонкие, специфические человеческие переживания красоты, умственной изощренности, которыми можно сознательно наслаждаться. Здесь понятие умственной изощренности—это нечто более широкое, чем понятие истины, к которому излишне часто прибегают в таких случаях. В сложных сооружениях, воздвигаемых из тончайших до неуловимости сплетений мысли, есть некая величественность, которую нельзя ставить в прямолинейную зависимость от вопроса об истине. Хотелось бы назвать это «красотой». Но красота ума, сколько бы ее ни воспевали словами, уместными по отношению к чувственно воспринимаемой красоте,—это все же только метафора. То же самое можно сказать о моральной красоте. Все три типа красоты — чувственная, интеллектуальная и моральная — причастны высшему идеалу удовлетворения, способствуя его реальному осуществлению, и в этом смысле этот идеал есть та красота, которой наслаждается вселенский Эрос.

В европейской мысли действительным выражением критической неудовлетворенности сущим была иудейская и греческая интеллектуальная традиция, подобно оводу будоражащая цивилизацию.

Ее наиболее адекватным воплощением в смысле тонкости и определенности заключенных в ней вопросов стали диалоги Платона. Мы находим у него и критику обыденных представлений о божествах, воспетых поэтами,— он ведь даже предлагал изгнать всех поэтов,—и анализ способностей, скрытых в человеческой душе. Религия Платона основана на его концепции божества, в которой главное внимание обращено на формы вечной красоты, а его социальная теория — на его представлениях о человеке, в котором природное соединено с божественным. Иудеи и греки заложили основу интеллектуального анализа критического неприятия сущего; но основная ценность этого анализа заключена не в самой критике, но в той надежде на лучшее, которая питала их устремления к совершенству.

2. Настоящими героями этой книги являются интеллектуальные силы, с которыми связан процесс преобразо- вания исторических эпох. Их можно условно разделить на два типа: к одному отнесем общие идеи, ко второму— понятия, обладающие высокой степенью специфичности. Среди идей высшей общности — понятия о природе вещей, о возможностях, открываемых человеческим обществом, о конечных целях, которыми руководствуется человек в своем поведении. В любую мировую эпоху, отмеченную высокой человеческой активностью, в ее кульминационные моменты и среди сил, ведущих к ним, можно обнаружить некое глубокое космическое воззрение, неявно принимаемое и выражающееся в мотивах каждодневных действий. Эта глубинная космология выразима только частично, а частности подобных выражений перерастают в более узкие проблемы, вокруг которых возникают жестокие столкновения людей. Идейная борьба какой-либо эпохи главным образом ведется именно вокруг этих частных проблем вторичного характера, тогда как все согласны с первыми принципами, столь очевидными, что они, кажется, даже не требуют выражения, и столь общими, что вряд ли их можно и выразить. Для каждой эпохи есть некая общая форма форм мышления: как воздух, которым мы дышим, эта форма так прозрачна, так вездесуща и так явно необходима, что только напряженными усилиями мы приходим к ее осознанию.

За примером такого выражения нам надо спуститься с высоты наибольшей общности.

Пусть это будет сфера политической теории; рассмотрим в ней различия воззрений, характерных для классической Средиземноморской цивилизации. Возьмем различия между Периклом и Клеоном, Платоном и Александром Великим, Марием и Суллой, Цицероном и Цезарем. Как бы ни были они значительны, все эти люди сходились в одном фундаментальном воззрении, лежащем в основе всей политической теории этой эпохи. Сквозь все формы эллинской, эллинистической и римской цивилизаций — тех цивилизаций, которые мы называем «классическими»,— проходит общепринятая идея необходимости громадного числа рабов для выполнения тех обязанностей, которые считались недостойными цивилизованного человека. Иначе говоря, цивилизованное общество в то время не могло само себя обеспечивать. В социальную структуру должен был входить варварский субстрат, за счет которого обеспечивалось существование цивилизованной верхушки. Это убеждение в том, что сложная городская цивилизация тре- бует рабской основы, было настолько всеобщим, проявляющимся и на практике, и в неявных ее предпосылках, что можно предположить его исток в некоторых глубинных причинах, обусловивших возникновение ранних стадий цивилизованной жизни. Египтянам был нужен стройматериал, поэтому они пленили евреев. Смешение языков при постройке Вавилонской башни—сомнительное событие для историка, усматривающего в нем только древнюю легенду, но в этой легенде заключена, по меньшей мере, правильная мысль, указывающая на смешение народов, во множестве своем рабов, составлявших рабочую силу при строительстве городов.

И все же в политических учениях древнего мира не было ни одного вопроса, который можно было бы считать навсегда разрешенным. Возьмите любую проблему, обсуждавшуюся Платоном: она сохраняет свое жизненное значение и по сей день. Однако есть и решающее различие между античными и современными политическими теориями. Ведь мы расходимся с древними как раз в том, в чем все они были согласны. Тогда предпосылкой политической теории было Рабство, теперь такой предпосылкой является Свобода.

В то время наиболее проницательные умы замечали противоречие между доктриной рабства и очевидностью морального протеста против вопиющих фактов социальной практики; в наши дни современные социальные размышления путаются в противоречиях, когда пытаются примирить доктрину свободы с иным множеством не менее очевидных фактов, немыслимых, ошеломляющих, но выступающих несомненными признаками все той же ненавистной жестокой необходимости. И все- таки, при всех подобных оговорках, Свобода и Равенство — неизбежные предпосылки современного политического мышления, к которому примешивается некая доза неудовлетворенности этими предпосылками; и точно так же Рабство было предпосылкой античного политического мышления, также испытывавшего некоторую неудовлетворенность. И для тех, и для других мыслителей величайшим авторитетом был Бог: то, что не находило оправдания с земной, могло быть истиной с божественной точки зрения. Но древние и современные мыслители, сталкиваясь с этим вопросом, идут как бы в противоположных направлениях.

3. Развитие идеи сущностных прав людей, принадлежащих им по самой природе,—яркий пример для истории идей. Само возникновение этой идеи и ее действенное распространение можно рассматривать как триумф — правда, не такой уж однозначный — поздней стадии цивилизации. На этом примере можно понять, как вообще возникают и распространяются общие идеи.

Великая классическая цивилизация характеризуется двумя особенностями. Во-первых, ей свойственна кульминация рабства: в период возвышения Римской империи рабство достигает своего пика и по своей необходимости, и по числу рабов, и по отвратительности своих проявлений, и по социальной опасности. В более ранних и более простых обществах рабство могло сойти за некую удачу, случайно выпавшую немногим якобы избранным народам или немногим индивидам. Но за тысячелетний путь классической цивилизации она выработала критерий: быть цивилизованным—значит быть рабовладельцем. Пусть некоторые рабовладельцы были добрыми, другие— жестокими, скорее всего большинство из них были просто обыкновенными.

На платоновском пиру хозяин по имени Агафон выведен как воплощение благочестивых добродетелей как по отношению к своим гостям, так и по отношению к своим рабам. Добрыми хозяевами рабов выступают Цицерон и Плиний-младший в своей переписке. Но в целом обширные имения римских богачей были неоспоримыми доказательствами несправедливости, на которой зиждилась античная цивилизация. Подлинным именем Богатства была Жестокость. Когда это зло достигало апогея, оно либо подправлялось введением некоторых новых принципов, либо вело к распаду общества. Для классической цивилизации эти возможности не были взаимоисключающими: имело место и то, и другое.

Теперь перейдем ко второй особенности классического периода. Впервые в истории в это время возникли моральные принципы, подвергавшие эффективной критике всю систему рабства. Афиняне были рабовладельцами, но, по- видимому, они гуманизировали институт рабства. Платон был аристократом по рождению и по убеждениям, и он должен был иметь собственных рабов. Но некоторые его диалоги нельзя прочесть без тяжелого чувства от заключенной в них мысли о неизбежной деградации человечества. Правоведы-стоики Римской империи предлагали юридические реформы, главным образом мотивируя их принципом, согласно которому человек обладает правами по самой своей природе. Но ни гуманные рабовладель- цы, ни вдохновенный Платон, ни здравомыслящие правоведы не начинали поход против самого рабства. Они принимали его как порядок вещей. Рабство предполагалось присущим самой структуре общества, и этим ставился предел всем обобщениям. Допускались лишь такие отклонения, которые выглядели убедительными только потому, что сама жизнь убеждала согласиться с ними.

Здесь перед нами первая стадия вхождения в жизнь великих идей. Они начинаются с умозрительных догадок в умах небольшой группы одаренных людей. Затем они понемногу воплощаются в действиях ряда вожаков, выполняющих особые функции в социальной структуре. Возникает литература, описывающая вдохновляющие возможности некоторой общей идеи и незначительность ее разрушительного воздействия на привычные устои общества. Идея способствует проведению некоторых преобразований, но социальная система в целом сохраняет иммунитет от нового принципа. Идея становится в ряд других интересных понятий, имеющих лишь ограниченную сферу применимости.

Но в общей идее всегда кроется опасность для существующего порядка. Совокупность ее возможных частных воплощений в различных общественных начинаниях постепенно образует программу реформ. И вот в какой-то момент тлеющий огонек, зажженный человеческими страданиями, охватывает пламенем эту программу: наступает период быстрых перемен, освещенный пламенем этих идей. Когда-то учение о достоинстве человеческой природы быстро нашло отклик в умах римских чиновников, что способствовало некоторому улучшению правления и побудило таких людей, как Марк Аврелий, подняться на высоту своей задачи. Учение обладало силой морального достоинства, но общество в целом было слишком невосприимчиво к его революционному применению. Шесть столетий идеал интеллектуального и морального величия человеческой души завоевывал древний средиземноморский мир. Он определенным образом изменил моральные устои человечества, преобразовал религиозные воззрения, и все же он не смог покончить с пороками цивилизации, в рамках которой он возник и возвысился. Это был еще слабый проблеск зари нового устройства жизни.

4. К середине этого периода прогресса и упадка возникает христианство. В своей начальной форме это была религия неистового энтузиазма и практически невыполни- мых моральных требований. Эти идеальные требования донесла до нас литература, возникшая почти одновременно с началом этой религии. Они легли в основу беспримерной программы преобразований, которая и стала частью дальнейшей эволюции западной цивилизации. Прогресс человечества можно определить как процесс социального преобразования, делающий первоначальные идеалы христианства все более осуществимыми в жизни членов этого общества. Если бы общество в его нынешнем состоянии буквально последовало моральным заветам Евангелий, это привело бы к его немедленной гибели.

Христианство быстро усвоило платоновскую доктрину человеческой души. Эта философия и эта религия были конгениальны друг другу по содержанию учения; хотя, естественно, религиозное учение было в значительно большей мере приспособлено к частным вопросам, чем философское. Здесь мы встречаемся с примером принципа, которому подчиняется история идей. Должна быть некоторая общая идея в своей первоначальной формулировке, поначалу не вполне последовательно, но все же осуществляемая немногими людьми во всем своем объеме или, возможно, никогда не выражаемая адекватно в общем виде с достаточной убедительностью. Убеждающая сила идеи зависит от случайностей гения: например, от шанса появления такого человека, как Платон. Но рано или поздно, осознанно или бессознательно общая идея все же находит свое особое выражение. При этом она может утратить блистательность своей общности, зато выиграть в своей конкретной приближенности к условиям данного исторического периода. В этом состоит ее скрытая движущая сила, благодаря которой идея способна вести за собой людей и, даже пряча свое лицо под маской, звать их к действию, обращаясь к встревоженному сознанию века. Сила этого призыва в том, что в ограниченности частного поступка проступает величие глубочайшей истины, касающейся самой природы вещей, той истины, до которой человечество должно дорасти, чтобы ощутить ее, даже если она еще не получила удачного выражения.

Величие христианства — как величие любой общечеловеческой религии—в его этике «промежуточного времени» (interim ethics). Основатели христианства и его первые последователи верили, что конец света близок. Отсюда — та страстная искренность, с какой они предавались власти своих моральных абсолютов, нисколько не заботясь о со- хранности общественного устройства: ведь крах этого устройства был несомненен и недалек. Поэтому для них не имела смысла «неосуществимость» идеалов в земной жизни; напротив, именно здравый смысл повелевал полностью сосредоточиться на предельных идеях. Только максимальные цели должны были быть достигнуты, промежуточные— не принимались в расчет.

Эта мысль в большей мере влияла на формирование цуха первых христиан, чем на основания самой христианской религии. Это позволяло первым христианам пронести в полной чистоте свои основные идеи. Но религия как таковая возникала уже в более спокойной атмосфере, хотя и весьма чуткой к религиозным эмоциям, а также не без примеси апокалиптических настроений. Галилейские крестьяне. принимая во внимание климат их страны и простоту жизни, не были ни богатыми, ни бедными; они были необыкновенно интеллектуальны благодаря привычке изучать исторические и религиозные записи, постоянно углубляться в них; кроме того, протекторат Римской империи освободил их от забот по внутреннему устройству и внешней безопасности своего края. На них не лежала ответственность за поддержание этой сложной системы. Собственное их общество было самым простым, они не вникали в условия возникновения, процветания и сохранения Империи. Они не вникали даже в то, чем могла бы быть полезной для них эта Империя. Смена прокураторов была подобна смене времен года, одни были лучше, другие — хуже, но и времена года, и прокураторы входили в некий неизбежный порядок вещей.

Образ жизни этих крестьян был идеальной почвой, на которой мог произрасти идеал отношений между разумными существами — идеал незлобивости, взаимного прощения, доброты и рассудительности, идеал, для которого милосердие было выше судейских разбирательств. В мире, где властвовал бы этот идеал, человек мог быть прощен семьдесят раз по семь, тогда как в реальном мире, где царили Ирод и римские кесари, даже семикратное прощение было только сказочной мечтой. Но народ Галилеи не был скован дисциплиной римских легионов, он был далек от чиновничьих распрей между имперскими инспекциями и местными проконсулами, он не вникал в сложность правовой системы, подчинившей себе всю практическую жизнь от холмов Шотландии до месопотамских топей. Благость и простота жизни в сочетании со счастливым неве- дением дали человечеству самый драгоценный инструмент прогресса — далекую от практической осуществимости этику христианства.

Так возник образец, легко выразимый в притчах, понятных каждому и не подвластных кривотолкам. Этот образец стал мерой несовершенства человеческого общества. И если раньше образы, рожденные фантазией галилеян, были только грезами о несбыточном мире, теперь им выпало разнести по свету тревогу духа.

5. Этические идеалы — высший пример сознательно формулируемых идей как движущей силы, ведущей общество от одного состояния к другому. Поселяясь в умах людей, они жалят как оводы или светят как маяки. Сознательная сила таких идей противоположна бессмысленным силам, таким, как наводнения, нашествия варваров или машины. Величайшие перемены в мире происходят под совместным воздействием этих сил, исходящих от физической и от духовной стороны мира. Физическая природа может вызвать наводнение, но для системы орошения полей нужен ум.

Этические идеалы великих религий, таких, как христианство, являя собой возвышенный взгляд на всеобщее, все же выступают лишь как частные случаи платоновского всеобщего. Отчасти эти этические прозрения выступают как конкретизации метафизического учения к жизненным проблемам. В таком случае этический принцип выступает в форме притчи, поясняющей высшую всеобщность, от которой он произведен. Поэтому в моральных кодексах всех религий находят отражение характерные психические особенности и уровни цивилизованности их приверженцев. Вне конкретного анализа ее последователей, на индивидуальном или типологическом уровнях, не может быть понята ни одна религия. Религиозные идеи — это общие понятия, кокретизированные до значительной степени. Иногда в них воплощаются высокая красота и привлекательность, иногда — попятное движение к варварской жестокости. О святости религии, как и о святости отдельного человека нельзя судить только по их внешним проявлениям. Однако мы видим, как множество конкретных понятий—правовых, политических, этических, религиозных — приобретают силу, способную приводить в движение жизнь людей, черпая свое величие в разнообразии таинственных проявлений человеческой души, устремленной к источнику всей гармонии. Расска- зать об этом движении—значит рассказать и о преступлениях, заблуждениях, святотатствах. Великие идеи приходят в мир в обнимку со злом, в дурной компании. Но их величие переживает века, оно придает силу человечеству в его медленном восхождении.

В Средние века институционализированному христианству выпала честь стать движущей силой на пути к величайшим прозрениям. К сожалению, оно разделило судьбу всех социальных институтов, приспособившись к своей культурной среде. Вместо того, чтобы быть орудием прогресса, оно стало инструментом консерватизма. После недолгого периода энергичного содействия прогрессу и Реформация примирилась с ролью, превращающей религию в идолопоклонство. Церковный истеблишмент занял место в ряду консервативных сил общества. Вскоре он превратился в массивную подпорку того, что Клемент некогда назвал «всеобщей традицией» («communal custom»). Но идеалы, силой которых церковь обращала в свое учение верующих, оставались по своему смыслу критикой существующей жизненной практики.

Последующий взлет идеи внутренне присущего человеческой душе величия связан со скептическим гуманизмом XVIII в. Эту эпоху называют Веком Разума и Прав Человека. Эпоха великих французских мыслителей изменила предпосылки цивилизованного мира, его философию, науку и взгляды на общество. Корни этой эпохи уходят в английскую мысль XVII в., к Фрэнсису Бэкону, Исааку Ньютону и Джону Локку. Она также вдохновлялась идеями Английской революции XVII в. Но английская мысль всегда несла на себе печать ограниченности островного государства. Французы же, напротив, расширяли, проясняли, поднимали свои идеи до уровня всеобщего образца для других народов. Эти идеи приобрели всемирный характер, хотя находились и такие люди, как Эдмунд Берк, увидевший в них нечто пригодное только для одного народа или даже для одного острова.

Но идеи Джона Локка сохранили свое значение и в Англии. Их влияние усилилось общим увлечением доктринами свободы, нашедшими воплощение в английском обычном праве. Даже тори в парламенте говорили тогда с акцентом вигов. Британское правительство было первым правительством в мире, сделавшим два решительных шага к отмене рабства. Два парламента определили эту новую политику: парламент тори, состоявший из аристокра- тов-землевладельцев, и парламент вигов, в который входили евангелически настроенные банкиры и торговцы. Первый шаг—запрет использования рабского труда в Англии с 1808 г., второй—выкуп и освобождение всех рабов в британских доминионах в 1833 г. Последняя акция обошлась в 20 миллионов фунтов, и это в период серьезных финансовых затруднений.

Английская нация отнеслась к этой проблеме достаточно просто. Но в сознании эпохи действия английского правительства вызвали предвкушение близкой победы того самого не слишком устойчивого альянса философии, права и религии, который некогда добился первых успехов в реформах римской имперской системы. Мы уже отмечали, что в обыденном сознании великая идея уподобляется призрачному океану, набегающему на берега человеческой жизни волнами последовательных воплощений. Медленно, будто во сне, волны делают свое дело, подтачивая утесы окаменевших обычаев. Но седьмая волна несет революцию—«И откликнулись все народы». В последней четверти XVIII в. рождается Демократия, получившая свои первые воплощения в Америке и во Франции; в конечном счете именно Демократия освободила рабов. В современном мире Демократия имеет более глубокий смысл, чем в античности. Наконец, XIX в. открыто поставил проблему рабства. В Европе прогнивший институт рабства медленно сдавал свои позиции: от рабовладения к крепостничеству, от крепостничества к феодализму, от феодализма к аристократии, от аристократии к юридическому равенству, от юридического равенства к жизненным возможностям, зависящим от действительных способностей человека. Но проблема рабства не была снята вовсе, напротив, она приобрела новые и опасные формы в связи с колонизацией африканских племен европейскими и арабскими странами.

И все же современная Демократия в XIX в. набралась мужества открыто и основательно подойти к проблеме рабства. Мы видим, как все же медленно работают идеи: ведь две тысячи лег прошло с основания платоновской Академии, со времен реформ, предлагавшихся римскими правоведами-стоиками, со времен составления Евангелий. Великая программа реформ, завещанная классической цивилизацией, одержала еще одну победу.

6. Общие идеи столь медленно воплощаются в жизнь не только из-за недостатков человеческой природы. Здесь есть проблема, сложности которой часто не замечают нетерпеливые искатели истины. Она заключается в следующем: может быть, вообще нельзя устранить некое социальное зло, не разрушив при этом тот общественный строй, который положил это зло в свою основу, ту цивилизацию, которая зависит от него. И тогда, возможно, прав тот адвокат, который скажет, что нам неведомы пути устранения зла, на которых мы не столкнулись бы с еще худшим злом другого вида.

Такие аргументы обычно имеют в виду, хотя не высказывают явно. Даже мудрейшие из мудрых не могли бы предвидеть все, что связано с неизведанными формами общественных отношений. Природа человека так сложна, что кабинетные планы развития общества в глазах государственного деятеля стоят не больше клочка бумаги. Прогресс медленно движется, и каждый его шаг должен быть выверен. Нетрудно вообразить, что мог бы сказать в защиту рабства Цицерон, если бы эта проблема обсуждалась в его время. Власть Рима, сказал бы он, единственная надежда человечества. Разрушьте Рим, где вы найдете непоколебимость римского Сената, железный порядок легионов,'мудрость законоведов, узду на своеволие черни, восприимчивую бережность к греческой учености? Но он не стал бы говорить все это. Его гений возвысился бы до пророчества и продиктовал ему строки Вергилия о миссии Вечного Города.

Нам в точности известны взгляды на ту же самую проблему и христианских, и языческих правоведов, епископов и священников, живших на протяжении пяти столетий после Цицерона. Среди них были государственные умы, превосходившие Цицерона практической проницательностью и не уступавшие ему в моральной чуткости. Они вводили тщательно продуманные юридические ограничения власти рабовладельцев и выступали в защиту некоторых важных прав рабов. Но они оставляли неприкосновенным сам институт рабства. Основа эллинской и римской цивилизаций оставалась нетронутой в течение более чем семи столетий после Платона. Рабы были мучениками, чей тяжкий труд создавал возможность прогресса. Есть известная скульптура скифского раба, оттачивающего нож. Тело его согнуто, но взор устремлен ввысь. Образ этот пережил века, напоминая нам о том, чем мы обязаны миллионам страдальцев в далеком прошлом.

Зададимся вопросом: могло ли какое-нибудь движение за отмену рабства разрушить Древний Рим времен Цицерона и Августа? Вспомним, что на протяжении всей истории классической цивилизации основы общественного строя едва выдерживали давящую на них тяжесть: войны между государствами, осаду варваров, политические потрясения, пороки рабской системы. В период между рождением Цицерона и вступлением на престол Августа, обладавшего непререкаемой властью, вся структура общества уже почти рухнула, еще не выполнив своего предназначения. Даже еще несколько раньше она была почти обречена, а спустя несколько столетий наступил последний кризис. Поэтому вряд ли стоит сомневаться в том, что какое-то энергичное усилие, направленное против единственной известной в то время общественной системы, привело бы к ее непосредственной отмене. Может быть, богам было бы лучше спуститься на землю, но было бы глупо не замечать их, когда это уже произойдет.

Представим, что в середине XIX в. шок, в котором очутились конфедераты в ходе Гражданской войны в Америке, охватил бы всю Северную Америку и всю Европу. Опора прогрессивной цивилизации была бы утрачена. Можно порассуждать о том, что когда-нибудь она вновь возродилась бы, но знать наверное мы этого не можем. В древнем мире эти опасности были неизмеримо большими.

7. Сказанное в предыдущем параграфе можно обобщить. Тогда придем к следующему: проведение реформ не доказывает морального превосходства поколения реформаторов. Конечно, нужно, чтобы это поколение обладало энергией реформаторской деятельности. Но условия могут меняться: то, что возможно сегодня, становится невозможным завтра. Нельзя думать, что великая идея только и ждет доброго дядю, который позаботится воплотить ее в практику. Это детский взгляд на историю идей. Идеал, чтобы укорениться в жизни, нуждается в росте постепенно возникающих всеобщих традиций, способных удержать на себе груз его практических воплощений.

Коренная перестройка социальной теории—от предпосылки рабства к предпосылке свободы — зависит от многих факторов. Мы уже говорили об одном из главных факторов — скептическом гуманизме XVIII в., основными представителями которого были Вольтер и Руссо, а кульминацией — Французская революция.

В некотором смысле, в особенности если брать гума- низм как всемирное движение, религия оставалась в его тени. Но в одном из направлений этого движения религиозные мотивы были основными движущими силами. В англосаксонском мире, как в самой Англии, так и в Америке, во всю силу действовали общества «религиозного возрождения» уислианских протестантов. Социальное значение этого исторического эпизода рассмотрено в работах выдающегося французского историка Эли Га- леви. Конечно, проповедники-методисты стремились помочь спасению душ верующих в ином, лучшем мире, но неожиданно для самих себя они дали новое русло страстям, бушевавшим в посюстороннем мире. Это движение было столь же бедно новыми идеями, сколь необычайно насыщено яркими эмоциями. Оно стало первым значительным указанием на все более расширяющуюся пропасть между традициями теологии и современным интеллектуальным миром. От ранних греческих теологов к Иеремии и Августину; от Августина к Фоме Аквинату; от Фомы к Лютеру, Кальвину, Суаресу; от Суареса к Лейбницу и Локку—каждое значительное религиозное движение сопровождалось стремлением найти для него высшее разумное оправдание. Можно не соглашаться с теологами—да и невозможно согласиться с ними со всеми разом,— но нельзя упрекнуть их в том, что они якобы не желали найти себе поддержку в рациональной аргументации. Вспомним искусство аргументации средневековых мыслителей, знаменитые 97 тезисов Лютера, созданный Кальвином институт, Тридентский Собор, заседавший 18 лет, как формулировал свои доводы рассудительный Гукер и то же самое делали арминиане и кальвинисты.

Грандиозное методистское движение более чем заслужило похвалы в свой адрес. Но оно не смогло обратиться к какой-либо значительной ителлектуальной традиции, которая объяснила бы их способ понимания. Возможно, они избрали лучший путь, доверившись здоровому чутью. Как бы то ни было, но в истории идей это стало примечательным событием, когда западное духовенство было поколеблено в своем доверии к конструктивному разуму. Впоследствии некоторые ученые и критические философы последовали примеру методистов.

В эпоху английской аристократии методисты обращались к непосредственному сознанию тружеников и мелких торговцев. В Америке они обращались к замкнутым общинам первопроходцев, занятых столь тяжелым трудом.

Их проповеди вселяли надежду, страх, эмоциональное облегчение, духовноепросветление.Онитормозили вспышки революционных идей. Но как ни оценивать эти проповеди, им нельзя отказать в одном, весьма значительном достоинстве. Они сделали живой реальностью понятие братства людей и высокого предназначения человека. Они высвобождали ту действенную силу, которая впоследствии сделало рабство невозможным у передовых народов.

Для истории идей большая опасность заключается в соблазне чрезмерного упрощения. Верно, что методисты вызвали ту последнюю волну народного чувства, которая обеспечила успех движению против рабства. Но движение методистов преуспело потому, что оно возникло в подходящий исторический момент. Здесь мы уже говорили о влиянии религии. На протяжении XVI—XVIII столетий римская католическая церковь «пеклась» — как говорили квакеры — о народах, стонущих под игом европейской эксплуатации, в чем далеко превосходила объединенные протестантские церкви. Католические священники не рассматривали эту проблему как вопрос о человеческой свободе. Но героизм католических миссионеров хотя бы только в Америке, не говоря об остальном мире, прославил их самопожертвование на всех широтах, от северных до южных ледяных пространств. Можно ли сомневаться в том, что их пример обострил в европейском сознании чувство совести, взаимных обязанностей людей.

Первые современные лозунги, открыто призывающие к ликвидации рабства, были сформулированы не католиками и не методистами. Эта высокая честь принадлежит квакерам, в особенности такому апостолу человеческой свободы, как Джон Вулмэн. Гражданская война в Америке стала захватывающим историческим событием, которое явилось вершиной тяжкого движения цивилизации к свету.

Так в движении мысли, в конце концов увенчавшемся разрушением чудовищного в своей несправедливости рабства как основы цивилизации, сплелись духовные прозрения и героизм гуманистов-скептиков, католиков, методистов, квакеров. Но интеллектуальный источник этого движения восходит к двухтысячелетней давности рассуждениям греческих философов о том, что такое человеческая душа и каково ее место в мире изменений.

8. Мы довели до середины наше повествование о том. как греческая метафизика перерастала в социальную концепцию человеческой свободы. В следующей главе я более подробно остановлюсь на критике этого движения к Демократии и Свободе , развитой в XIX в. Но уже сказанного достаточно, чтобы ощутить крайнюю трудность выражения в языке таких предельных обобщений. Никто не станет спорить, что человек—это пример высшей организации живого. Но попробуйте выразить это общее понятие, чтобы потом применить его к анализу поведения человека: на каждом шагу вы столкнетесь с противоречиями. В точности то же самое можно сказать и о грандиозной истории платоновского понятия души с его влиянием на религию и социальную теорию.

Жизнь человека движется вперед смутными предвосхищениями, настолько общими, что их неспособен выразить язык. Такие идеи нельзя понять, если брать их в отдельности, одну за другой. Движение человечества к пониманию наиболее общей природы вещей должно происходить так, чтобы возникающие при этом системы идей взаимно проясняли друг друга. Рост общности такого понимания—самое медленное из всех эволюционных изменений. Задача философии в том, чтобы способствовать этому росту. По мере того, как эта задача успешно разрешается, конкретные воплощения великих идей постепенно очищаются от множества диких фантазий, связанных с ними. Возьмите пример Карфагена. Это был великий цивилизованный народ, генетически связанный с одной из самых быстро прогрессирующих ветвей человеческого рода. Карфагеняне вели оживленную торговлю у берегов Сирии, проходили через Средиземное море к Атлантике, к оловянным рудникам Корнуолла в Англии. Они обогнули Африку, правили Испанией, Сицилией и Северной Африкой. Но в эпоху, когда Платон создавал свое учение, этот великий народ приносил детей в жертву Молоху. Рост общности понимания делает подобную жестокость невозможной в современных цивилизациях.

Человеческие жертвоприношения, рабство—это примеры того, как великие религиозные чаяния и цели цивилизации получают выражение посредством унаследованных жестокостей инстинктивного поведения. Религиозные интуиции, даже если они исходят из чистейшего источника, всегда подвержены опасности соединиться с низменными страстями и деяниями, которыми охвачено реально существующее общество. Религия дает толчок филосо- фии. Задача последней в том, чтобы оградить самые высокие прозрения людей от низменных побуждений, не дать им смешаться; философия выполняет эту задачу тем, что убеждает в существовании высших смыслов, очищенных от фактов обыденного бытия людей.

История идей — это история ошибок. Но несмотря на все ошибки—это также и история постепенного очищения поведения. Когда социальные условия изменяются к лучшему, гарантией от возврата к прежним мерзостям служит возрастающее влияние сознательно воспринимаемых идей. И в этом смысле Платон был прав, когда говорил, что сотворение мира—т. е. мира цивилизованного — есть победа убеждения над силой.

Примечания

1 См. об этом: Strachey L. Book and Characters. Ch. The Poetry of Blake.

<< | >>
Источник: Уайтхед А.. Избранные работы по философии — М.: Прогресс. (Философская мысль Запада).. 1990

Еще по теме Человеческая душа:

  1. IV. ТЕЛЕСНАЯ ДУША
  2. 17. ДУША И ТЕЛО.
  3. 4. ПСИХОЛОГИЯ 4.1. Душа и ее трехчастность
  4. Душа как анима.
  5. Персона, см. душа*
  6. ДУША И ТЕЛО
  7. Как возникла наша душа?
  8. II. ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ ДУША СПОСОБНОСТЬЮ?
  9. Душа как персона
  10. 4.4. Понимающая душа и рациональное познание
  11. 3. Роль культуры в человеческих отношениях Культура и человеческие страсти
  12. Душа управляемая: прикладные методики
  13. ДУША КАК НОСИТЕЛЬ ЗНАНИЯ
  14. § 4. Душа — дар моего духа другому человеку