<<
>>

Органическое развитие человека в связи с его умственной и нравственной деятельностью

(Органическое воспитание в применении к самообразованию и к развитию здоровья питомцев: Соч. К. Ф. Шнелля; Пер. с нем. Ф. Бемера. СПб., 1857; Книга о здоровом и больном человеке: Соч. доктора К. Э. Бока; Пер. с нем. И. Паульсона, Ф. Бемера. СПб., 1857. Две чйсти) ...В наше время успехи естественных наук, избавившие нас уже от многих предрассудков, дали нам возможность составить более здравый и простой взгляд и на отношение между духовной и телесной деятельностью человека. Антропология доказала нам ясно, что прежде всего все усилия наши представить себе отвлеченного духа без всяких материальных свойств или положительно определить, что он такое в своей сущности, всегда были и всегда останутся совершенно бесплодными.
Затем наука объяснила, что всякая деятельность, обнаруженная человеком, лишь настолько и может быть нами замечена, насколько обнаружилась она в телесных, внешних проявлениях, и что, следовательно, о деятельности души мы можем судить только по ее проявлению в теле. Вместе с тем мы узнали, что каждое из простых веществ, входящих в состав нашего тела, само по себе не имеет жизни,— следовательно, жизненность, обнаруживаемая нами, зависит не от того или другого вещества, а от известного соединения всех их. При таком точном дознании уже невозможно было оставаться в грубом, слепом материализме, считавшем душу каким-то кусочком тончайшей, эфирной материи; тут уже нельзя было ставить вопросы об органической жизни человека так, как их ставили древние языческие философы и средневековые схоластики. Нужен был взгляд более широкий и более ясный, нужно было привести к единству то, что доселе намеренно разъединялось; нужно было обобщить то, что представлялось до тех пор какими-то отдельными, ничем не связанными частями. В этом возведении видимых противоречий к естественному единству великая заслуга новейшей науки. Только новейшая наука отвергла схоластическое раздвоение человека и стала рассматривать его в полном, неразрывном его составе, телесном и духовном, не стараясь разобщать их. Она увидела в душе именно ту силу, которая проникает собою и одушевляет весь телесный состав человека. Ча основании такого понятия наука уже не рассматривает ныне телесные деятельности отдельно от духовных ч обратно. Напротив, во всех, самых ничтожных телесных явлениях наука видит действие той же силы, участвующей бессознательно в кроветворении, пищеварении и пр. и достигающей высоты сознания з с: правлениях нервной системы и преимущественно моз!а. Отличаясь простотой и верностью фактам жизни, согласный с высшим христианским взглядом вообще на личность человека как существа самостоятельно индивидуального, взгляд истинной науки отличается еще одним преимуществом. Им несомненно утверждается та истина, что душа не внешней связью соединяется с телом, не случайно в него положена, не уголок какой-нибудь занимает в нем — а сливается с ним необходимо, прочно и неразрывно, проникает его всё и повсюду так, что без нее, без этой силы одушевляющей, невозможно вообразить себе живой человеческий организм, и наоборот. Вникнувши в этот взглад, немудрено понять, в каком смысле здоровье может быть принимаемо за верховную цель развития человека. Если всякая душевная деятельность непременно проявляется во внешних знаках и если орудием ее проявления служат непременно органы нашего тела, то ясно, что для правильного проявления душевной деятельности мы должны иметь правильно развитые, здоровые органы.
При всем желании слушать хорошие советы и видеть добрые примеры человек слепой и глухой не может исполнить своего желания так же, как безногий не может ходить, немой говорить и т. п. Так точно, если в нас расстроены нервы, мы не можем быть спокойны и терпеливы; если поврежден мозг, не можем хорошо рассуждать и т. д. Во всех этих случаях мы нездоровы, хотя бы и не чувствовали острой телесной боли. Равным образом нельзя назвать совершенно здоровым и тот организм, в котором одна какая-нибудь сторона развивается слишком сильно, в ущерб другим. Таким образом, тот организм, в котором развитие мозговых отправлений поглощает собою все другие, развивается ненормально, болезненно. Точно так же ненормально и развитие того организма, в котором усиленной деятельностью мускулов ограничивается и заглушается развитие нервной системы и особенно мозга. В этом отношении, следовательно, как бледные, истощенные ученые дети, так и дикари, обладающие страшной физической силой, но грубые и необразованные, развиты одинаково односторонне, и односторонность эту можно назвать недостатком полного здоровья организма. Недостаток этот, разумеется, нисколько не мешает правильной деятельности тех органов, которые хорошо развились, хотя он и мешает водворению полной гармонии в организме. Оттого-то мы и видим всегда так много лихорадочного, судорожного в деятельности энтузиастов, у которых сила чувства и воображения преобладает над рассудком. Оттого-то мы находим такую ограниченность, тусклость понятий у людей, всю жизнь посвятивших физическому труду; животно-здоровой организации недостаточно для человека: для него нужно здоровье человеческое, здоровье, в котором бы развитие тела не мешало развитию души, а способствовало ему. Иначе является одностороннее, нездоровое развитие, при котором— совершенно естественно — болезненное состояние одних органов возбуждает к усиленной деятельности другие. Собственно говоря, всякую болезнь можно определить именно как нарушение правильного отношения между частицами, входящими в состав нашего организма. Следовательно, тот, например, факт, что при истощении тела от болезни усиливается деятельность воображения, нисколько не противоречит общей гармонии организма, а, напротив, подтверждает ее. Давно уже замечено, что природа как бы старается вознаградить человека.за недостаток одних органов большим совершенством других. Так, слепые бывают одарены хорошим слухом и осязанием; напротив, глухие часто отличаются остротой зрения и т. п. То же самое должно произойти и в деятельностях, совершающихся при непосредственном участии мозга. Они могут развиваться тем сильнее, чем менее развиваются прочие деятельности. Так, лишение зрения необходимо заставляет человека отказаться от некоторых общественных занятий и, кроме того, отнимает у него возможность приобретать новые впечатления посредством глаз. Весьма естественно, что, находясь в таком положении, человек более ооращаегся к своему субъективному миру и занимается переработкой тех впечатлений, которые были уже получены им прежде. Точно так и какой-нибудь Лойола мог развивать в своем воображении какие угодно великие планы, несмотря на слабость своего тела за время выздоровления. Этот факт весьма естественный; так, известно, что ослабление тела вследствие продолжительного голода оканчивается бредом и вообще бред всего чаще является в болезнях, истощающих организм. В подобных явлениях мы должны видеть скорее соответствие, нежели антагонизм. Смотря на человека как на одно целое, нераздельное существо, как на истинный индивидуум, мы устраняем и те бесчисленные противоречия, какие находят схоластики между телесной и душевной деятельностью.
Разумеется, если рассекать человека на части, то непримиримых противоречий можно найти бездну, как и во всем можно отыскивать их при таком условии. Что было бы, если бы мы вздумали искать, например, в какой части скрипки сидит звук, издаваемый ею,— в струнах, или в колышках, или в вырезках ее, или в самой доске?.. К каким забавным рассуждениям привела бььнас попытка решить подобный вопрос, невозможный по самой сущности дела! Нечто совершенно подобное случилось с схоластиками, старавшимися противопоставить тело духу. Каким это образом, говорили они, душа наша может радоваться, когда тело чувствует боль? Как душа может не замечать предмета, когда глаза смотрят на него? Как душа может чувствовать холод, когда руки ощупывают предмет теплый непосредственно после горячего? и т. д. Противоречия были бесконечны, и из них схоластики — без всякого права, впрочем,— выводили заключение довольно курьезное, именно: душа, дескать, в человеке сама по себе?, и тело само по себе; одна действует по своим законам, а другое — по своим, совершенно особенным. Заключение это, как ни нелепо оно, долгое время принималось на слово, пока результаты, добытые естественными науками, не помогли определить точнее органическую природу человека. Теперь уже никто не сомневается в том, что все старания провести разграничительную черту между духовными и телесными отправлениями человека напрасны и что наука человеческая никогда этого достигнуть не может. Без вещественного обнаружения мы не можем узнать о существовании внутренней деятельности, а вещественное обнаружение происходит в теле; возможно ли же отделять . предмет от его признаков и что остается от предмета, если мы представление всех его признаков и свойств уничтожим? Совершенно простое и логичное объяснение фактов видимого антагонизма человеческой природы происходит тогда, когда мы смотрим на человека просто как на единый, нераздельный организм. Тогда тот факт, например, что мы иногда, смотря, не видим, объясняется совершенно просто. Акт зрения не состоит в том только, чтобы видимый предмет отразился в нашем глазу; главное дело здесь в том, чтобы нерв зрения был возбужден и передал в мозг впечатление предмета. Зрение совершается не в глазу, а в мозгу, как и все наши чувства; если перерезать, например, глазной нерв, то предметы будут отражаться в глазу по-прежнему, а видеть их мы не будем. Поэтому вовсе ничего нет странного, что когда мы заняты какими-нибудь важными думами, т. е. когда в мозгу совершается усиленная деятельность, то слабое раздражение зрительного нерва, чувствительное для нас в других случаях, делается уже недостаточным и не пробуждает в мозгу сознания о себе. Но как скоро раздражение нерва делается слишком сильным, то внимание наше немедленно отвлекается от предметов, о которых мы думали, и обращается на предмет, произведший раздражение. Таким же естественным образом объясняет физиология и все противоречия, придуманные схоластиками, впавшими без собственного ведома в слишком грубый материализм. Сделавши эти предварительные объяснения, мы полагаем, что в читателях уже не остается более недоумений относительно того, что мы разумеем под здоровым развитием организма и почему придаем ему такую важность. В наше время вообще вошло в обычай, с голоса превыспренних поэтов, жаловаться на материализм и практическое направление века. Но нам кажется, что гораздо с большим правом врачи и физиологи упрекают наше время в одностороннем, недальнем идеализме. Посмотрите, в самом деле, как презрительно смотрим мы на телесный труд, как мало обращаем внимания на упражнение телесных сил. Мы любим, правда, красоту, ловкость, грацию; но и тут часто выражается наше презрение к простому здоровому развитию организма. В лицах часто нам нравится мечтательное, заоблачное выражение и бледный цвет, «тоски примета»; в строении организма— талия, которую можно обхватить одной рукой; о маленьких ручках и ножках и говорить нечего. Этого, конечно, нельзя назвать положительно дурным, нельзя утверждать, что большая нога непременно лучше маленькой; но все-таки наше предпочтение, основываясь не на понятии о симметричности развития всех органов человека, а на каком-то безотчетном капризе, служит доказательством одностороннего, ложного идеализма. Мускулистые, сильно развитые руки и ноги пробуждают в нас мысль о физическом труде, развивающем, как известно, эти органы; и это нам не нравится. Напротив, миниатюрные, нежные ручки свидетельствуют, что обладающий или обладающая ими не преданы грубому труду, а упражняются в какой-нибудь высшей деятельности. Этого-то нам и нужно... Искаженные стремления идеализма постоянно в нас проглядывают. Мы, например, очень строги в суждениях о поступках других людей и очень склонны требовать от каждого, чтобы он был героем добродетели. Редко обратим мы внимание на положение человека, на обстановку его быта, на разные облегчающие обстоятельства, зато весьма часто мы с удивительным геройством говорим: «Он солгал; этого довольно; я считаю его человеком бесчестным». Ну. не идеальный ли это образ мыслей?.. А наши удовольствия? Мы даем благотворительные балы, разыгрываем благотворительные лотереи, составляем благородные спектакли, тоже благотворительные: можно ли не видеть в этом высоких стремлений, чуждых материального расчета? Мы восхищаемся всеми искусствами и утверждаем, что звуки опер Верди, пейзажи Калама настраивают нас к чему-то возвышенному, чистому, идеальному. На самом-то деле под всем этим скрывается, может быть, просто приятное удовлетворение слуха и глаз, а может быть, даже и желание убить скуку; но ведь мы в этом не признаемся, и тут-то и выражается наше стремление к какому-то идеализму. Мы совестимся представить себе вещи, как они есть; мы непременно стараемся украсить, облагородить их и часто навязываем на себя такое бремя, которого и снести не можем. Кто из нас не старался иногда придать оттенок героизма, великодушия или тонкого соображения самому простому своему поступку, сделанному иногда совершенно случайно? Кто не убирал розовыми цветами идеализма простой, весьма понятной склонности к женщине? Кто из образованных людей, наконец,— сошлемся на самих читателей — не говорил с уверенностью, даже иногда с восторгом, о Гомере, о Шекспире, пожалуй, о Бетховене, о Рафаэле и его мадонне, и между тем многие ли сами-то понимали в глубине души своей то, что говорили? Нет. что ни говорите, а желание поидеальничать в нас очень сильно; врачи и натуралисты «имеют резон>-. Но ни в чем этот ложный и бесплодный идеализм не выражается так ясно и не приносит столько вреда, как в воспитании. Где ныне заботятся о применении воспитания к индивидуальному организму детей? Где занимаются наглядным обучением в раннем детском возрасте? Кто ищет для своих детей здорового развития организма более, чем внушения им всяческих, часто очень уродливых отвлеченностей? В старину любили откармливать детей; ныне любят морить их голодом, чтоб они не ожирели и не отупели. В старину до пятнадцати лет не принимались за учение в той мысли, что пусть дескать, дитя побегает, учение-то еще не уйдет; ныне детям не дают бегать, заставляя их сидеть смирно и учиться. Бывало спозаранку прогоняли детей спать, чтобы не изнурились, и они просыпали половину суток; теперь детей заставляют сидеть за уроком до тех пор, пока отяжелевшая голова их сама не упадет на стол. Двухлетнему мальчику толкуют уже об учении, а с пяти лет, иногда и раньше, стараются уже вбить ему в голову высокие идеи о его назначении— быть архитектором, инженером, генералом, правоведом и т. п. Может быть, в этом скрывается материализм самый грубый; но только результаты его вовсе не благоприятны для телесного здоровья и развития детей. Ныне уже не редкость встретить мать, которая с гордостью и тайным самоуслаждением рассказывает о том, как сын ее не спал ночи, потерял аппетит, похудел и высох, как спичка, во время экзаменов. Хвалиться прилежанием и любовью к науке дело чрезвычайно похвальное — об этом что и говорить; но детей все-таки жалко. В дальнейшем учении тоже нельзя не заметить фальшивоидеального направления, соединенного с пренебрежением к органическому развитию детей. Родители желают, например, чтобы из сына их произошел знаменитый полководец. Они понимают, конечно, что этой цели не достигнут, если дитя умрет, и вследствие этого стараются предохранить его от смерти, т. е. не пускают бегать и резвиться, берегут от простуды и сквозного ветра, кутают, держат на медицинской диете и т. п. Ребенок, разумеется, слаб и нездоров, но от случайных болезней оберегается, хотя и то не всегда. Приходит время учения, и мальчику сейчас — геройские внушения и великие исторические примеры. Слабость и малодушие постыдны, внушают ему; нужно всегдашнее мужество и присутствие духа. Вот каков был Леонид Спартанский, Александр Македонский, Юлий Цезарь и пр. Вот какие труды переносил Суворов; вот каким опасностям подвергался Наполеон; вот что сделали Муций Сцевола, Гораций Коклес и пр. и пр. Достохвальные качества и подвиги этих господ, равно как и красноречивые внушения родителей, производят сильное впечатление на ребенка. Он готов хоть сейчас идти на войну и совершать чудеса храбрости. Но сейчас, к сожалению, нельзя выйти и на двор: вчера шел дождик, и потому еще сыро. Подражать Муцию Сцеволе мальчик тоже рад бы, но его останавливает воспоминание о том, какая суматоха поднялась на днях по всему дому, когда будущий герой; запечатывая письмо, капнул себе сургучом на пальчик. Он сам ревел на целую улицу, мать упала в обморок, побежали за доктором, обвязали, уложили героя и два дня продержали в постели. И видит мальчик, что быть Муцием Сцеволой несколько затруднительно, и едва ли не напрасны все высокие внушения, которые ему делают, стараясь действовать только на дух и совершенно презирая тело. Так точно поступают у нас во всем, что касается развития детей. Особенно часто терпят от этого дети, которых назначение— вообще учиться, быть образованными людьми. С ними начинают с того, что сажают их за книгу и из книги заставляют их выучиться тому, что следовало бы узнать живьем, на деле. Так, мальчик, живущий в Петербурге, только уже начиная учиться разным наукам, получает сведения о многом, что его окружает. Из географии узнает, что Петербург стоит на Неве, которая впадает в Финский залив, образуя при этом несколько островов; из истории знакомится он с Петербургской стороной, домиком Петра Великого и пр.; из естественной истории узнает о существовании гранита и т. д. А подумайте, скоро ли еще, следуя системе наших учебников, дойдешь до всех этих предметов? Немудрено, если случаются у нас анекдоты, подобные недавно слышанному нами, который, ради его курьезности, приведем здесь. Мальчика, очень образованного, привезли в гимназию; он выдержал экзамен прямо во второй класс и остался жить у дядюшки. На другой день по отъезде родителей он за обедом начал жаловаться, что он есть ничего не может, потому что Трифон у дядюшки дурной и что Трифона нужно высечь. В доме дядюшки никакого Трифона не было, и потому никто понять не мог, чего мальчику нужно; а он никак не мог объясниться, повторяя только одну брань и жалобы на Трифона. Так дело и осталось неразрешенным. Но на другой день поднялась та же история, и тут только объяснилось, что деревенский повар у родителей мальчика назывался Трифон, и образованный мальчик, приготовленный во второй класс гимназии, никогда не подумал о том, что такое Трифон, и не знал, что значит повар!.. Все это очень ясно свидетельствует о том. как мало распространено у нас понятие о необходимой связи органических отправлений с действиями внутренних, душевных способностей. Мы вбиваем детям в голову огромнейшую массу разнородных отвлеченных понятий, совершенно им чуждых, бог знает, кем и как выдуманных и часто на деле вовсе ненужных, а между тем не хотим позаботиться о правильном, разумном воспитании тех органов, которые необходимы для того, чтобы умственная и нравственная деятельность могла совершаться правильно. В своих непрактических — а может быть, и слишком уже практических — мечтаниях мы забываем, что человеческий организм имеет свои физические условия для каждой духовной деятельности, что нельзя говорить без языка, слушать без ушей, нельзя чувствовать и мыслить без мозга. Это последнее обстоятельство особенно часто опускается из виду, и потому у нас вовсе не заботятся о том, чтобы дать правильное развитие деятельности мозга при воспитании. А между тем это-то и служит важнейшей помехой для достижения успешных результатов нашего воспитания, бесспорно, очень умного и нравственного, но одностороннего в своих средствах. Но для того, чтобы мозг был здоров и развился правильно, необходимы некоторые особые условия. В организме человека нет ни одной части, которая существовала бы сама по себе, без всякой связи с другими частями; но ни одна из частей нашего тела не связана так существенно со всеми остальными, как головной мозг. Не входя ни в какие подробности, довольно сказать, что в нем сосредоточиваются нервы движения и чувствования. Понятно поэтому, в какой близкой связи находится деятельность мозга с общим состоянием тела. Очевидно, что всякое изменение в организме должно отражаться и на мозге, если не в мыслительной, то в чувствовательной его части. Доселе еще физиологические исследования не объяснили вполне микроскопическое строение частиц и химический состав мозга, и, следовательно, нельзя еще сказать, какими именно материальными изменениями организма обусловливается та или другая сторона деятельности мозга. Тем не менее дознано уже достоверно, что кроме охранения мозга от повреждений для его развития необходимы два главных условия: здоровое питание и правильное упражнение. Питание мозга производится из крови. Следовательно, для правильного питания его необходимо, чтобы в организме правильно совершалось кроветворение, кровообращение и кровоочищение. Примеры того, что порча крови вредно действует на правильность отправления, мозга, нередки. Так, например, бывает при разлитии желчи, в нервной горячке, в так называемом собачьем бешенстве и пр. Кроме питания для развития мозга необходимо еще упражнение посредством восприятия внешних впечатлений. «Здоровый мозг,— говорит доктор Бок (с. 171),— должен развить свои умственные способности постепенно с помощью пяти чувств и внешних впечатлений. На этом основывается весь процесс воспитания. Человек, которого тотчас по рождении удалили бы совершенно от общества людей, не имел бы и следа человеческого разума; а окруженный при тех же условиях одними животными, он непременно усвоил бы себе все их привычки, разумеется настолько, насколько это позволяет человеческая организация». Наблюдения над историей духовного развития человека несомненно подтверждают мнение Бока, показывая, что чем менее внешних впечатлений получал человек, тем менее, уже круг его понятий, а вследствие того ограниченнее и способность суждения. Против этого положения возражают многие, утверждая, что понятия и суждения существуют в человеке при самом рождении и что иначе он ничем бы не отличался от животных, имеющих внешние чувства столь же совершенные, а иногда и лучшие, чем человек. Кроме того, говорят, если бы все понятия приобретались из внешнего мира, то дети, взросшие под одними влияниями, должны бы быть одинаково умными. Такое возражение совершению неосновательно: при нем упускается из виду то обстоятельство. что ощущение внешних впечатлений совершается не в самых органах чувств, а в мозгу: мозг же неодинаков у людей и животных и ;аже допускает некоторое различие в различных людях. Что некоторые особенности в строении тела, в темпераменте. н расположениях переходят наследственно от родителей к етям— JTO есть факт, еще необъяснимый для естествоведения, • го г.нолне достоверный. Поэтому часто одни и ге же впечатления действуют неодинаково на разных людей. При этом для сравнения можно вспомнить замечательный факт, представляемый медициной. Лекарства даваемые больным, действуют не на все органы гела одинаково, а преимущественно на те или другие, для которых они и назначаются. ! 1роцесс их уподобления организ- пом совершенно одинаков во всех случаях; они входят в кровь и имеете с нею разносятся по всему телу. Но при этом обращении их совершается по некоторым, иногда известным, а иногда и неизвестным нам, химическим законам притяжение их к той или другой части организма. Таким образом, можно полагать, что и в деятельности мозга совершается восприятие одних впечатлений преимущественно пред другими и что те впечатления, которые проходят как бы незаметно через чувственные органы одного человека, производят сильное действие на другого. Что человек не из себя развивает понятия, а получает их из внешнего мира—это, несомненно, доказывается множеством наблюдений над людьми, находившимися в каких-нибудь особенных положениях. Так, например, слепорожденные не имеют никакого представления о свете и цветах; глухие от рождения не могут составить себе понятия о музыке. Люди, выросшие в лесах, в обществе животных, без соприкосновения с людьми, отличаются дикостью и неразвитостью понятий. Иногда эта неразвитость доходит почти до совершенного отсутствия всяких признаков разумности, как, например, у известного Каспара Гаузера1, этой «неудачной попытки на разумное существование», по выражению одного немецкого писателя. То же самое подтверждается наблюдениями над детьми, находящимися даже в нормальном состоянии. В первое гремя жизни младенец не имеет сознательной деятельности. По мнению физиологов, он даже не чувствует ни боли, ни голода; он берет грудь матери, но совершенно бессознательно, механически, просто вследствие известного физиологического процесса в его нервах. Он кричит и возится, потому что нервы ощущения, раздражаясь, передают раздражение и нервам движения. Примеры подобного непроизвольного движения обнаруживаются нередко и в трупах и в телах растительного царства. Что же касается до сознания, то его еще нет и не может быть в новорожденном дитяти. «Внешние впечатления,— говорит Бок (с. 506),— не производят в младенце ощущений или боли, потому что орган ощущения и сознания, т. е. мозг, еще не способен к деятельности. Крик дитяти происходит без всякого сознания, вследствие того, что раздраженные чувствительные нервы действуют на нервы органа голоса. Только впоследствии, с развитием мозга, появляется сознание и ощущения». , Каким образом мало-помалу происходит развитие сознательной жизни в человеке, довольно подробно излагается в книге доктора Бока, на с. 521—529. Мы считаем нелишним представить здесь его главные положения. Появление сознательности в ребенке начинается, по мнению доктора Бока, довольно рано. «К сожалению,— говорит он,— ббльшая часть родителей думает, что разум, т. е. способность мозга чувствовать, мыслить и желать, является не в младенческом возрасте, а гораздо позже; поэтому им и в голову не приходит, что грудной ребенок нуждается уже в правильном воспитании». Воспитание, предлагаемое доктором Боком, вовсе, впрочем, не то отвлеченное воспитание, о котором у нас хлопочут, а диетическое. Сначала чувства новорожденного чрезвычайно тупы, так что в первое время он не может отличить даже молока матери от самых горьких веществ, и только привычка к сладкому мало- помалу научает его различать сладкий и горький вкус. Точно так же постепенно, вследствие привычки к впечатлениям известного рода, развиваются й все остальные чувства; следовательно, в это уже время легко произвести в ребенке много привычек и потребностей, которые могут впоследствии укорениться в нем. Раньше всех чувств появляется у ребенка осязание в губах, которыми он ищет грудь матери; затем развивается зрение, слух и т. д. В первый месяц жизни глаза дитяти совершенно недеятельны, а потому и взгляд у него совершенно бессмысленный и неопределенный. На пятой или шестой неделе ребенок начинает уже всматриваться в окружающие предметы, вследствие чего в мозгу его происходят первые чувственные впечатления, т. е. умственные образы, постепенно все более проясняющиеся. Мало-помалу они доходят до такой степени ясности, что могут представляться сознанию ребенка даже и тогда, когда самих предметов нет пред его глазами. С этого начинается деятельность способности представлений. Слух развивается параллельно со зрением, и оба органа в развитии своем помогают друг другу, так что, например, впечатление, произведенное на слух, заставляет уже дитя открыть глаза и смотреть в ту сторону, откуда выходит звук. На третьем месяце жизни в ребенке уже проявляется желание схватить видимый им предмет; но при этом замечается в нем полное отсутствие понятия о расстоянии и величине, равно как и неумение употреблять свои мускулы. Ребенок протягивает ручонки обыкновенно мимо предмета, и если ему дадут что в руки, то он не умеет держать. Но мало-помалу развивается в нем и осязание. Трех месяцев дитя уже начинает лепетать, или, как говорится, гулить. Если ребенок часто слышит одно и то же слово, соединяемое с видом какого-нибудь предмета, то оба представления—и названия, и самого предмета—сближаются в его I олове, так что при названии вещи он может вспомнить ее вид и понять, о чем идет речь. Только связь между предметами и порядок действий остаются еще ему чужды; связная речь совершенно непонятна для него. В это же время (т. е. пяти или шести месяцев^ ребенок научается различать ласковый тон речи от сердитого. Месяца два спустя в нем являются уже темные представления и о том, в каком порядке и для чего делается то или другое. Достигши такой степени умственного развития, ребенок уже пытается сам говорить, но это умение дается ему раньше или позже, смотря по тому, как развиты у него органы движения. Воля развивается позже всего, уже на втором году, когда дитя может бегать без посторонней помощи и когда имеет уже запас впечатлений, достаточный для того, чтобы составлять собственные суждения и выводы. Из этого видно, как важны первые впечатления, ложащиеся на мозг ребенка, для будущего его характера и деятельности. Замечено, что дети, с которыми мать или кормилица весело болтала и шутила в первые месяцы их жизни, получают нрав добрый и веселый. Многие дети, которых долго водили на помочах, не позволяя им ходить без посторонней помощи, навсегда сохраняют в характере нерешительность и недоверие к своим силам. Дети, которые в первый год жизни привыкли только к приятным ощущениям и от которых при первом их крике удаляли все неприятное, с большим трудом и впоследствии переносят неудовольствия и злятся при малейшей неудаче. Большая часть детей, которых учат говорить, т. е. натверживают им слова, не показывая самого предмета, обнаруживают впоследствии большую поверхностность. Еще большее значение имеют внешние впечатления для дитяти, вступившего уже в третий, четвертый год жизни. До этого времени, по мнению Бока, можно еще допустить награды и наказания, даже телесные; но вовсе не как разумную педагогическую меру, а единственно в уважение того, что в дитяти не развиты еще органы разумной деятельности и животная непосредственность преобладает. Так ленивая лошадь неутомимо едет целую дорогу, если впереди ее едет воз с сеном; так ездок пришпоривает коня, чтобы он бежал скорей. В период ранней, почти бессознательной жизни дитяти награды и наказания допускаются именно в этом смысле. С четвертого года они становятся излишними и заменяются убеждением. По мнению д-ра Бока (с. 543), «ожидание обычной награды за благонравие может вселить в детей начало корыстолюбия, продажности, эгоизма». Наказания, конечно, пугают детей, а «боязнь,— по словам Бока (с. 550),— есть начало трусости, криводушия и подлости». С пятого и особенно шестого года необходимо приучать детей к рассуждению и отчетливости во всем, что они делают. Поэтому никогда не следует заставлять детей делать то, что превышает их понятия и в чем они не могут ясно убедиться при маленьком запасе своих знаний, почерпнутых из наблюдения внешнего мира. Нужно сколько можно более и правильнее упражнять внешние чувства ребенка, чтобы» увеличился запас впечатлений в его мозгу, и тогда светлые взгляды и суждения о различных отношениях предметов неизбежно явятся в голове его сами собою. Набивая же голову ребенка разными понятиями, которые выше его соображения, мы производим только то, что дитя не может дать себе отчета в своих ощущениях, не может подчинить их своей воле и освободиться от них. «Многие воспитатели,—говорит доктор Бок,—конечно, думают, что такого рода воспитание развивает в детях благородные и возвышенные чувства, но они ошибаются. На деле выходит совсем другое, т. е. образуются не люди с благородными чувствами, а сентиментальные фантазеры, совершенно негодные в практической жизни и бесполезные себе и другим» (с. 551). Несколько данных, приведенных нами, могут, кажется, дать некоторое понятие о связи нервных и мозговых отправлений с умственной деятельностью человека. Несомненные факты ясно показывают нам, что для правильного хода и обнаружения нашей мысли необходимо нам иметь мозг здоровый и правильно развитый. Следовательно, если мы хотим, чтобы умственная сторона существа нашего развивалась, то не должны оставлять без внимания и физического развития мозга. Но читателю может еще представиться вопрос: «Что же нужно делать для нравственного развития, на которое мозг должен иметь влияние не прямое, а посредственное?» На этот счет мы 1]ривели уже мимоходом несколько заметок д-ра Бока; но здесь можем прибавить и еще несколько соображений. Они очень нехитры и потому не будут продолжительны.'^ Сели следовать старинному (и доселе общепринятому) разделению душевных способностей человека, то кроме ума остается еще чувство и воля. Деятельность чувства относится обыкновенно к сердцу и совершенно освобождается от мозгаТ; Мнение это нельзя назвать совершенно основательным. Собственно говоря, сердце в наших чувствах и страстях не виновато нисколько. Все, что мы привыкли приписывать сердцу, зарождается опять-таки все в том же головном мозгу. Но от мозга идут к сердцу особые нервы сердца, которые находятся в связи со всеми прочими нервами тела; поэтому всякое сколько-нибудь чувствительное раздражение, где бы и отчего бы оно ни произошло, немедленно сообщается в головном или спинном мозгу нервам сердца и производит усиленное его биение. Так как это биение для нас легче заметить, чем деятельность мозговых нервов, то мы и приписываем всякое чувство сердцу. Но что первоначальная причина всякого чувства все-таки мозг, в этом нетрудно убедиться посредством, например, такого соображения. Чувствования возникают в нас вследствие впечатлений, полученных от предметов внешнего мира. Но впечатления эти только тогда могут быть нами осознаны, когда они подействовали на мозг. Иначе мы будем смотреть на предмет и не видеть; перерезанный нерв будет раздражаем всеми возможными средствами, и мы не будем чувствовать боли, потому что нерв разобщен с мозгом. Отсюда очевидно, что всякое чувство, прежде своего отражения в сердце, должно явиться в мозгу, как мысль, как сознание впечатления, и уже оттуда подействовать на организм и проявиться в биении сердца. Следовательно, на чувство надобно опять действовать посредством мысли. Одни чувства развиваются в нас сильнее, чем другие; одни люди чувствуют иначе, нежели другие,— все это так. Но причина такого различия вовсе не заключается в развитии сердца, этого полого мускула, выгоняющего кровь кверху. Причина находится по большей части в различии первоначальных впечатлений, воспринятых нашим мозгом.[^Если человек с первых дней детства привык, например, слышать постоянно мелодические звуки, то естественно, что у него разовьется чувство музыкальное; если в детстве не привык человек переносить неприятных ощущений, то понятно, что малейшая неприятность выводит его из себя; если в ребенке успешно старались задерживать свободную деятельность мысли, то неизбежно родится в нем чувство отвращения к умственной деятельности и т. дГ) Вообще нужно сказать, что наши дурные чувства происходят непременно вследствие неполного, неправильного или совершенно превратного восприятия впечатлений мозгом. Как после сильного звука мы уже не слышим посредственного, но довольно слышного звука или как мы ничего не видим, внезапно перейдя от яркого освещения в место, слабо освещенное, но все же довольно светлое, так точно бывают подобные неправильные восприятия, а вследствие того и чувства, и в предметах, прямо относящихся к нашей духовной деятельности. Человек, привыкший постоянно получать похвалы, не рад и даже досадует, когда его хвалят меньше обыкновенного: тот, кто привык к праздной жизни и мало испытывал сильных впечатлений, пугается ничтожного труда как неисполнимого; человек, из детства привыкший к восприятиям сцен грязных и грубых, наслаждается даже и в пошлом кругу, который хоть немножечко поопрятнее его прежнего общества. Таким образом, все, дурные и хорошие, чувства и страсти наши находятся в полной зависимости от степени развития и от здоровья или нездоровья мозга. Развитие симпатических чувствований вместе с образованностью и преобладание эгоистических при невежестве известно всякому. На основании этих данных можно положительно сказать, что старания многих воспитателей действовать на сердце дитяти, не внушая ему здравых понятий, совершенно напрасны. Результатом подобного «действования на сердце» бывает обыкновенно добродушие по привычке, при совершенной шаткости и бессилии убеждений. Можно решительно утверждать, что только та доброта и благородство чувствований совершенно надежны и могут быть истинно полезны, которые основаны на твердом убеждении, па хорошо выработанной мысли. Иначе — нет никакого ручательства за нравственность человека с добрым сердцем, а тем менее за полезность его для других: вспомним, что «услужливый медведь опаснее врага». При воспитании, следовательно, развитие чувства является само собою, если только умственные восприятия правильны, последовательны и ясны. У детей часто можно замечать, какое удовольствие доставляет им ясное сознание какого-нибудь нового предмета, новой мысли. Как будто какой-то свет озаряет их, глаза их светятся, все лицо как будто сияет, они начинают говорить от избытка чувства, составляют свои соображения, планы и т. д. Это значит, что мысль усвоена ими с полнотой и ясностью, достаточной для того, чтобы возбудить в них внутреннее чувство,— и счастлив учитель, который умеет часто приводить своих учеников в такое состояние. В этом отношении г. Шнелль совершенно справедливо говорит (с. 146): «При обучении не нужно патетических речей, декламаций и т. д., для того чтобы мысль действовала и на чувство ученика. Всякое истинное преподавание само по себе доставляет богатый материал чувству, потому что познание просветляет не только ум, но и сердце, оживляя и радуя его. Познание и радость находятся в ближайшем сродстве между собою». Что касается до воли, то она еще более, нежели чувство, зависит от впечатлений,1 производимых на наш мозг внешним миром. В наше время уже всякий понимает, что абсолютная свобода воли для человека не существует и что он, как все предметы природы, находится в зависимости от ее вечных законов. Кроме г. Берви, автора «Физиологическо- психологического взгляда»2, никто уже не может ныне сказать, что человек существует вне условий пространства и времени и может по произволу изменять всеобщие законы природы. Всякий понимает, что человек не может делать все, что только захочет, следовательно, свобода его есть свобода относительная, ограниченная. Кроме того, самое маленькое размышление может убедить всякого, что поступков совершенно свободных, которые бы ни от чего, кроме нашей воли, не зависели, никогда не бывает. В решениях своих мы постоянно руководствуемся какими-нибудь чувствами или соображениями. Предположить противное — значит допустить действие без причины. Собственно говоря, воли как способности отдельной, самобытной, независимой от других способностей допустить невозможно. Все ее действия обусловливаются и даже неизбежно производятся тем запасом знаний, какой скопился в нашем мозгу, и той степенью раздражительности, какую имеют наши нервы. Орудием выполнения наших желаний служат нервы движения, идущие от мозга ко всем мускулам. Поэтому степень развития мускулов также обусловливает нашу деятельность. Необходимо также, чтобы нервы мускулов были соединены с мозгом; иначе они не будут нам повиноваться, и мы не в состоянии будем произвести движения. Что желания появляются сначала в мозгу, доказательством может служить уже одно то, что желания эти имеют всегда какой-нибудь предмет, какую-нибудь цель. Значит, для желания нужно, чтобы предмет произвел сначала впечатление на наш мозг, потому что нельзя же желать того, о чем не имеешь никакого представления. Далее нужно, чтобы впечатление предмета было приятное, т. е. успокоительное, а не разрушительное, для нашей натуры: как все в мире, человек стремится только к тому, что соответствует его натуре в каком-нибудь отношении, и отвращается от того, что ей противно. Таким образом, так называемая свобода выбора в сущности означает именно возможность, существующую в нашем уме, сличить несколько предметов и определить, какой из них лучше. Здесь очень кстати припомнить известный афоризм, что «всякий преступник есть прежде всего худой счетчик». Действительно, большая часть преступлений и безнравственных поступков совершается по невежеству, по недостатку здравых понятий о вещах, по неумению сообразить настоящее положение дел и последствия поступка3; и только немногие безнравственные действия совершаются вследствие твердого, но ложного убеждения. По этому можно отличить ле!Комысленные проступки от заблуждений серьезных. Некото рые безнравственные люди оправдывают себя, считая свой образ мыслей справедливым и соображая с ним свои действия. Но таких не слишком много. Большая часть людей совершает проступки всякого рода потому, что ни о чем собственно не имеет определенного понятия, а так себе, колеблется между добром и злом. Хороший стих нападет, так кажется, что вот это безнравственно, а другая минута придет, так, пожалуй, то же самое и нравственным покажется. Хочет человек выпить рюмку ради стомаха4 и очень хорошо понимает, что много пить не следует; но для компании он не откажется выпить еще одну и другую рюмку, и тут уже понятия его совершенно переворачиваются. Пока у человека есть деньги и нет ни в чем нужды, он не захочет принять какой-нибудь благодарности, считая это бесчестным. Но тот же самый человек будет, пожалуй, даже напрашиваться на благодарность, ежели нужда горькая придавит его. Так все взяточники, обманщики, притеснители мало-помалу приобретают привычку и достигают некоторого искусства в своем деле. Иногда вместе с практикою приходит и теоретическое убеждение, с нею сообразное. Но чаще всего нравственное убеждение остается в голове само по себе, в отвлечении, а дела идут сами по себе. Все это — следствие того, что понятия о нравственности в головах многих людей не вырабатываются самобытно, а западают в голову мимоходом, со слов других, в то время, когда еще мы и не в состоянии понять таких внушений. Понятия многих людей о нравственности можно сравнить с нашими понятиями о вреде, например, курения табака, питья чая, кофе и т. п. Мы все слыхали что-то такое о вреде всего этого; но ведь мало ли что мы слыхали? Ясное и верное суждение о том, вредны ли табак и чай и в каких случаях вредны, приобрести довольно трудно; поэтому мы и довольствуемся слухами, да и о тех часто забываем. Нельзя же за каждой папироской и за каждой чашкой чаю вспоминать медицинские наставления, которые еще, может быть, и несправедливы. Совершенно так же многие забывают и о нравственности в своих житейских попечениях. Вообще произвол, который столь многие смешивают с истинной свободой, означает, напротив, самую рабскую зависимость человека от первого встречного впечатления. Оттого-то дети, которых все прихоти беспрекословно исполнялись, несмотря на всю их нелепость, вырастают столь же мало нравственно свободными, как и те дети, у которых с самого начала жизни подавляемы были все проявления воли, т. е. все попытки к самостоятельному обсуждению предметов. Г-н Шнелль совершенно справедливо говорит об этом (с. 222): «Преимущественно должны мы предохранять себя и других от произвола. Кто слепо следует минутному настроению духа, кто в своих поступках руководствуется только произволом, не подчиняя свою волю высшей власти разума и справедливости, тот будет или слабым, бесхарактерным человеком, или притеснителем и тираном самого себя и других, и это случается даже с детьми... Люди жестокие, мучители человечества — все воспитываются таким образом. Это несчастнейшие и опаснейшие люди. Им нельзя доверять, хотя бы они сами проповедовали братство и законную гражданскую свободу, потому что произвол, служащий рычагом всех их поступков, есть также источник несправедливости, жестокости и злодейства». 1 Несомненное влияние органического развития на умственную и нравственную деятельность человека уже очень давно сделалось предметом исследования натуралистов. Способ и самая сущность этого влияния со дня на день все более объясняются новейшими физиологическими исследованиями. Опираясь на эти исследования, мы уже смело можем сказать теперь, что естественное, правильное, здоровое развитие всех сил организма гораздо более значит для умственной деятельности, нежели всевозможные искусственные внушения. Здоровое же состояние и нормальное развитие мозга отражается и на чувствованиях и желаниях наших сильнее и скорее, нежели всяческие нравоучительные сентенции и патетические тирады, которые мы заучиваем наизусть большей частью без всякого толку. Указывая в этой статье на некоторые результаты физиологических исследований, мы вовсе не пускались ни в какие объяснительные подробности относительно строения организма вообще, состава и устройства нашего мозга, нервной системы и пр. Мы не хотели вводить этих подробностей в статью нашу потому, что они слишком увеличили бы объем статьи, а между тем все-таки не могли бы дать читателям, не знакомым с анатомией и физиологией, совершенно ясного понятия о строении всего нашего организма: такое понятие может быть почерпнуто не иначе, как из книги, специально посвященной этому предмету. Между тем статья наша написана именно для людей, совершенно не знакомых с физиологией: кто хоть сколько-нибудь занимался ею, тот не найдет здесь, вероятно, ни одного факта, ни одного положения нового... Но и для незнающих современного положения физиологии статья наша не может показаться удовлетворительной именно по отсутствию подробностей. Строгие критики заметят, что, следовательно, вся наша статья бесполезна и написана совершенно напрасно! Предупреждая такое заключение, мы спешим оговориться, что вовсе не приписываем нашим заметкам какого-нибудь особенного значения. Единственная наша цель была пробудить в читателях, совершенно чуждых естественным наукам, хотя некоторый интерес к ним и вместе с тем обратить внимание публики на две книги, весьма небесполезные для первого знакомства с физиологией и с ходом человеческого развития. Все анатомические и физиологические подробности, которых недостает в нашей статье, читатель может найти в «Книге о здоровом и больном человеке» доктора Бока, сочинении весьма простом и популярном. Применение же физиологических начал к воспитанию можно найти в сочинении Шнелля, который тоже излагает много полезных и справедливых мыслей, хотя иногда и увлекается кое-какими мечтаниями, в сущности вовсе ненужными для правильного органического развития человека.
<< | >>
Источник: Добролюбов Н. А.. Избранные педагогические сочинения. 1986

Еще по теме Органическое развитие человека в связи с его умственной и нравственной деятельностью:

  1. Органическое развитие человека в связи с его умственной и нравственной деятельностью
  2. О влиянии умственного развития на нравственное воспитание
  3. О влиянии умственного развития на нравственное воспитание
  4. 8 2. Социал-органические (gemein-schaftlichen) связи как тип и его разделение на подтипы
  5. Фундаментальные свойства человека, обеспечивающие его связи с окружением
  6. ФОРМИРОВАНИЕ ЗНАНИЙ О ТРУДОВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ НАРОДНЫХ МАСС КАК ОСНОВЕ РАЗВИТИЯ ОБЩЕСТВА — СРЕДСТВО НРАВСТВЕННОГО ВОСПИТАНИЯ
  7. СВЯЗИ «МАРСЕЛИЗМА» Познание индивидуального бытия неотделимо от акта любви, т. е. caritasблагодаря которому это бытие проявляется в том, что делает его существом неповторимым или — если угодно — образом бога. Габриель Марсель Первичный опыт человека является опытом другого человека... Акт любви — самое полное утверждение человека. Неопровержимое экзистенциальное cogito43. Я люблю — значит, существует бытие и есть смысл жить. Эмманюэль Мунье
  8. § 1. УМСТВЕННОЕ РАЗВИТИЕ И ИНТЕЛЛЕКТ
  9. § 7. Связи, наследуемые и создаваемые универсальной деятельностью, — связи со-творческие. Общность творчески-свободного времени в противоположность досугу
  10. Глава IV ДИАГНОСТИКА УМСТВЕННОГО РАЗВИТИЯ И ОБЩИХ СПОСОБНОСТЕЙ
  11. § 9. ПРОБЛЕМЫ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ПСИХОДИАГНОСТИКИ УМСТВЕННОГО РАЗВИТИЯ
  12. Труд - основание для понимания человека и общества. Общественные отношения. Процесс производства; производительные силы; человек как предмет труда. Стимулы, мотивы и средства деятельности. Экологическая деятельность и экологические отношени
  13. 4. Позиции в герменевтической деятельности. Выход в рефлективную позицию в связи с практической деятельностью.