<<
>>

Очерк направления иезуитского ордена, особенно в приложении к воспитанию и обучению юношества

...Это идеал благоустроенного общества, основанного на послушании. Все должности в ордене были распределены сообразно нуждам общества. Начальник его был генерал; провинциями заведовали провинциалы, а коллегиями, новициатскими и професскими домами и отдельными миссиями—префекты. Кроме исполнения частных своих обязанностей они должны были еще доносить— префекты провинциалам, а провинциалы генералу—обо всем, что касается ордена, и вообще, что происходит замечательного в той местности, где они находятся.
Донесения эти опять касались более внутреннего значения фактов, нежели внешних подробностей, так что, по сознанию самих врагов ордена, иезуитский генерал часто лучше знал расположение умов в стране, чем сам государь ее. Их стараются обвинять за это и наблюдательность их называют шпионством; но столь резкий отзыв не может быть оправдан, если обвинители вздумают серьезно и пристально всмотреться в характер иезуитской деятельности по этой части. Тут нет ни шпионства, ни клеветы, ни наушничества, а просто заметки умного посланника, описывающего своему начальнику, что он видит и узнает в стране, в которую послан. Префекты были также и ректорами школ, которые заводимы были иезуитами везде, где только они появлялись. Внешнее устройство этих школ не представляло резких особенностей в сравнении с большею частью католических учебных заведений в средние века. С течением времени оно изменялось и принимало различные формы, сообразно с потребностями века и местными условиями. Подробности о внешнем устройстве первоначальных школ иезуитских изложены у Раумера в «Geschichte der Padago- gik» !. Я не стану делать выписок из Раумера, отчасти имея в виду недавно сделанный перевод его статьи о иезуитах, а отчасти и потому, что от внешней формы нисколько не изменялось у иезуитов внутреннее направление воспитания и обучения. Их элементарные школы, inferiores u superiores classes2 их заведений, лицеи, университеты отличаются одним и тем же существенным характером. Характер этот заключается в стремлении к духовным целям и в полном презрении всех мирских отношений. Каждое постановление иезуитских школ, каждая черта их воспитания и обучения ясно говорит о глубоком убеждении этих отцов, что царство их «не от мира сего», что их цель—выше, их стремления— чище... В воспитании главным образом обращается внимание на развитие нравственности, на приучение к самоотверженной братской любви, к слепому повиновению; в обучении все познания направляются к цели религиозной, «во славу господа спасителя и ко спасению души». Один из умнейших иезуитов, Сакхин, составил «Paracnesis ad magistros scholarum inferiorum socictatis Jesu»3, которое много раз было перепечатано и в котором он весьма подробно говорит о важности учительской должности. Он смотрит на обучение как на дело богоугодное и предписывает учителю, между прочим, следующее: пусть смотрит он на школу как на таинственный царский цветник, насажденный, возделанный и украшенный с особенным тщанием, во славу господа; пусть смотрит на нее как на нежное стадо освященных агнцев, воспитываемых для святого жертвоприношения; пусть смотрит на нее как на святейший рассадник всевышнего царя, где отроки должны быть так воспитываемы, чтобы явиться пред царем своим в велелепии и послужить ему... На себя пусть смотрит как на живописца или скульптора, назначенного для того, чтобы сделать изображения господа Христа—изображения живые, пребывающие вечно, чтобы их можно было поставить во храме небесном («Paracnesis...», pars I, cap.
V)4. Далее он советует помнить правило св. Игнатия (Лойолы)5, что учителя, как во время уроков, так и вне их, должны всячески стараться о том, чтобы подвигнуть души своих питомцев к повиновению и любви божией и к исполнению тех добродетелей, которыми можно угодить богу; к этому должны быть направляемы все занятия (pars II, cap. I). Весьма подробно раскрыта у Сакхина важность нравственности и средства утвердить ее в душах питомцев. Он говорит, что воспитатели должны заботиться, чтобы «в учениках потреблялась всякая гордость и самонадеянность, всякая дерзость, но чтобы все дышало учтивостью, скромностью, умеренностью. Все, что близко к пороку и противно святейшим заповедям Христовым, должно быть почитаемо неприличным и безнравственным. Мщение, ложь, обман, осмеивание других, божба, произнесение неприличных или нечестивых слов, описание жизни отсутствующих, насмешливое передразнивание должны считаться грубостями, свойственными варварам и рабам... Напротив, высоко должна быть ценима откровенная правдивость, сострадание к несчастным, отвержение ругателей, свободное обличение тут же, на месте, тех, которые явно согрешают; речь нежная с равными, почтительная к старшим, ласковая ко всем... Пусть дети приучаются стыдиться себя не менее, чем других, и не слагают с себя украшений добродетели и нравственности, как только снимут свою мантию (pallium). Но пусть они и втайне хранят то, что выказывают явно, и пусть не иначе ведут себя в уединенной комнате, как и во храме и на площади. Пусть всегда благоговейно помнят они, что на них устремлены очи ангелов небесных, и особенно ангела-хранителя, и самого бога» (ibid, cap. XIX). Кто в этих наставлениях узнает иезуита, вечно притворствующего, не имеющего в душе ни капли нравственности, хитрого, льстивого, обманчивого, как рисуют его ярые памфлетисты?.. Далее Сакхин говорит о том, как воспитатель должен направлять детей к благочестию. Первое средство, и самое главное,— молитва о них к богу, а затем уже собственный пример и наставления. Наконец, самое устройство школы и расположение занятий должно вести к той же цели. Я переведу главу, где говорится об этом (cap. XIX). 1. Во-первых, учитель должен требовать строгого соблюдения школьной дисциплины, исполнения правил и учебных задач. Пусть он знает, что, стараясь об успехе учебных занятий, он тем самым способствует развитию благочестия: эти две вещи удивительно связаны между собою—так что кто отлично успевает в учении, тот великолепно успевает и в нравственности. 2. Нужно постоянно занимать их задачами, так чтобы они не имели досуга ни в школе, ни дома. Ничего не может быть пагубнее для отрока, как праздность и покой; они и вообще вредны, а тем более для отроков... Напротив, враг не найдет себе доступа к. отроку, который всегда занят. Но при этом необходимо, чтобы учитель, с благоразумною любовью, придумал средство усладить для учеников эти неусыпные труды. Поэтому хорошо будет, если он постарается возжечь в них огонь соревнования: тогда они сами не захотят быть праздными. Книги будут им милы, занятия—легки: они стремятся к победе, они должны избежать стыда поражения. Таким образом постоянно нужно занимать учеников, но кротко и любезно, не грубо и сердито— так, чтобы они могли и сами хотели исполнить приказанное... 3. Жизнь, нрав, дружеские отношения каждого должны быть известны учителю; он должен пользоваться этим, чтобы избирать на пользу каждого лучшее и более сообразное с характером каждого. 4. Весьма важно, чтобы ученик ни разу не отлучался из гимназии; это вещь весьма опасная.
Они могут попасть на дурных товарищей, увлечься обольстительными приманками зла и, раз увлеченные, могут совсем погибнуть; вкусивши сладость праздности и свободного разгула, они могут почувствовать ненависть к школе и к уединению. 5. Он должен знать, кого с кем посадить в классе, чтобы паршивая овца (morbosus agnus) не испортила близких к ней своим прикосновением. Если кто скроет свои руки в классе, то нужно выговаривать ему за невежливость и требовать, чтобы он всегда руки держал пред собою, поверх скамьи; иначе даже нужно наказывать. 6. Сколько позволяет монашеское состояние и повиновение, учитель должен заботиться и о здоровье и о других человеческих нуждах учеников; должен облегчать слабых, посещать больных, покровительствовать потерпевшим неудачу; как нежный отец или мать, должен он обо всех заботиться, особенно же о чужестранных и о бедных учениках. Пусть будет все идти так, чтобы ученики, чувствуя заботы, прилагаемые о них, сами, всею своею волею, предавались учению тех, кто о них так заботится... Эти прекрасные наставления учителю (который есть вместе и воспитатель, как живущий постоянно с учениками) показывают довольно ясно характер всего воспитания. Во всем видна та христианская любовь, помышляющая единственно о душевном спасении, о котором говорил я выше. Третье правило, которое, по уверениям врагов иезуитов, вело всегда к шпионству, наушничеству и т. п., может в самом деле представиться несколько странным. Но оно совсем не удивляет нас, когда мы всматриваемся в весь характер воспитания в иезуитских школах. Привожу, для яснейшего представления дела, еще отрывок из главы той же книги Сакхина об обращении товарищей учителей друг с другом. Они должны помнить, что все составляют одну семью и работают для одного общего дела, во славу создателя. «Каждый из них должен смотреть друг на друга не только как на сослужителей, союзников, братьев, но еще более — как на божии храмы, как на жертвы, как на живые изображения бога, как на его служителей и наместников (vicanos)». Таким образом, все земные расчеты здесь бросаются в сторону; остается одно живое, непоколебимое убеждение в высокости общего назначения, в святости цели, соединяющей всех членов общества. Для достижения этой цели нужно жертвовать всем — и мелочным самолюбием, как своим собственным, так и ближних своих, и ложным стыдом, и внешней деликатностью, и светскими дружескими отношениями, и материальными выгодами. Всякий обязан поэтому делать явным, доносить кому нужно все, что только может быть противно общему благу. Это сознание, столь сильное у всякого благомыслящего человека, было и должно было быть развито особенно сильно у иезуитов, как у людей, у которых личность решительно уничтожалась в общем. Многие обвиняли иезуитов за принятую ими меру пересказывания старшим всего, что говорится между товарищами. Называли это разными позорными именами, но никогда не хотели глубже вникнуть в сущность дела. Имя ничего не значит. Назовем это, пожалуй, хоть и шпионством. Что же в нем преступного, что предательского? Неужели менее предательства будет, если, из каких-нибудь личных отношений и расчетов, человек станет скрывать то, что считает противным своим убеждениям или общему благу? В этом случае он тоже предатель— или самого себя, или общества. Дух школьничества, заставляющий стоять за товарищей, даже когда они не правы, много участвовал в том ожесточении, с которым обличалось так называемое шпионство иезуитских училищ. Но мы можем смотреть на эти вещи спокойнее. Разве мы не имеем в своем государстве благотворного учреждения, имеющего целью сохранять тишину и порядок в целой стране неусыпным наблюдением за действиями частных лиц и непубличным доведением до сведения правительства всего, что происходит в умах народа? Еще более: разве каждый верноподданный, при самом начале своей службы, не произносит священного обета: служить помазаннику божьему не щадя себя, до последней капли крови — и доносить немедленно обо всем, что найдет с пользами государя и государства несогласным? И неужели можно извинить неисполнение этой священной обязанности в ком бы то ни было, с сознанием и убеждением произнесшем свой обет? А иезуиты произносили свои обеты после долгого искуса, следовательно, с сознанием и убеждением, и их дело, их служение было еще выше нашего: они обрекали себя на службу царю небесному! А он сам заповедал — отвергнуться, ради него, от всяких житейских расчетов и всем пожертвовать для служения ему: аще кто любит отца или матерь паче мене, несть мене достоин. Следовательно, здесь выбора быть не может: или сокрытие проступка брата и отвержение от Христа, от своих убеждений; или объявление о проступке и пожертвование любовью братскою любви к богу. А жертва эта должна быть, потому что конец всех наших действий и стремлений есть бог. Обличение же братьев прямо заповедуется писанием: если твой брат согрешит, обличи его при двух или трех свидетелях; если же не послушает, повеждь церкви... Это самое и исполняли иезуиты; к этому и приучали они детей с малых лет... Говорят, что это противно любви христианской; но при этом опять не берут в расчет общности иезуитских понятий. Для них блага земной жизни ничего не значили; все стремления и желания, вся деятельность их направлялись к тому, чтобы сподобиться благ жизни вечной. С этой точки зрения они опять совершенно правы и последовательны. Донос на товарища мог еще иметь дурное влияние на некоторые материальные его удобства: он мог подвергнуться выговору, наказанию и т. п. Но зато для блага душевного тут ничего нельзя указать, кроме пользы. За тем, кто подвергался разным слабостям, строже следили, старались исправлять его недостатки, навести его на путь истинный и таким образом спасали его от душевной гибели. Не нужно при этом упускать из виду и управления иезуитского, совершенно отеческого, чуждого всякой формальности, чуждого уголовных казней. Здесь даже и для материального благосостояния не было большого ущерба от доноса. Таким образом, и с этой стороны мы находим, что иезуиты были правы, т. е. они действовали гораздо последовательнее своим принципам, нежели те господа, которые их обвиняли. Постоянное послушание и отречение от собственной воли также весьма много способствовали развитию этой откровенности подчиненных с начальниками. По принципам и правилам иезуитским, не только ученики, но даже и профессы не могли сами собою осуждать и обличать своих товарищей. Он должен был пред всеми молчать и смиряться. Вот одна глава из книги другого уважаемого иезуита—«Reverendi Potris Claudii Iudde societatis Iesu documenta pro magistris ejusdem societatis» (Viennae, 1847)6. Он говорит, что молодой професс, живя в коллегии, должен со всеми быть в мире (гл. III). «Будь со всеми вежлив и обходителен. Человечность (humanitas) весьма тесно связана с любовью (chari- tote). Предо всеми вставай, обнажай голову, чтобы показать знаки твоего уважения. Везде старайся занять последнее место. Избегай поспешности в речи, в суждениях, в противоречии: ты юноша и мало испытал; ты ничего не знаешь, а что и знаешь—то несовершенно знаешь. Поучись же, прежде чем учить других. Юноше весьма прилична почтительность; будь скорее боязлив, нежели смел в разговоре, и особенно избегай бесстыдства. Ты не ангел и живешь не с ангелами: приноровляйся к характерам других, а не их старайся приноровить к твоему характеру. Не пытайся никого преобразовывать: это тебе не удастся; постарайся преобразовать самого себя: это удастся вернее. От чужих дел удаляйся, хотя бы тебе и казалось, что другие в твои дела вмешиваются; не любопытствуй знать о том, что делается или что должно быть делано, живи дома без шума, как будто бы тебя и не было. Старайся не внушать другим подозрений о себе и в себе не питай недоверчивости. Никому — по дружбе или в секретных разговорах—не сообщай о падении и ошибках других; и и сам не доверяйся в таких случаях словам других или собственным предположениям; ты сто раз можешь обмануться и нарушить тем мир со всеми и мир твоей совести... Никогда не описывай жизни твоих товарищей или, что еще хуже, старших тебя: это преступление, достойное гнева божия и человеческого... Если все это трудно тебе кажется исполнить, вспомни великую заповедь любви христианской: все люди—братья, все носят в себе Христа, все некоторым образом составляют одно со Христом, который считает сделанным для него то, что ты сделаешь для братьев своих». Я не знаю, что еще нужно прибавлять к этой выписке? Не ясно ли здесь рисуется вся нравственность иезуитов, с этой мягкостью и спокойствием, с этим отсутствием всего резкого и возмущающего?.. Пусть говорят рационалисты против иезуитских принципов и их деятельности: им это простительно потому, что они ничего не видят за пределами земной жизни. Но мы смотрим на дело иначе. Правда, заключим мы, мысль имеет мало простора в иезуитском воспитании, ум развивается односторонне; но нам и не нужно особенного разгула мыслей и особенно премудрого ума: мы ум Христов имамы. Правда, иезуитизм подавляет личность, стесняет, умерщвляет; учение иезуитов останавливает свободное развитие, это есть смерть человечества. Но не оживет, аще не умрет, скажем мы словами апостола и охотно подвергнемся этой смерти душевной, которая должна послужить для нас залогом духовной, небесной, вечной жизни. К достижению этой-то жизни направлены все стремления, все учреждения иезуитов, и их направление совершенно верно и последовательно. Если я не успел убедительно и неопровержимо доказать это, то, конечно, вина принадлежит неискусству моего изложения, а не самому делу, которое еще найдет себе когда-нибудь достойного адвоката.
<< | >>
Источник: Добролюбов Н. А.. Избранные педагогические сочинения. 1986

Еще по теме Очерк направления иезуитского ордена, особенно в приложении к воспитанию и обучению юношества:

  1. СИСТЕМА ВОСПИТАНИЯ ЮНОШЕСТВА В ДРЕВНЕМ КИТАЕ
  2. Королевская власть и ордена в Испании XVI в. (по документам ордена Калатрава, ЛОМИ АН сссру
  3. 11.1. Профессиональное воспитание и обучение специалистов социальной работы
  4. О КРИТЕРИЯХ ЭФФЕКТИВНОСТИ НРАВСТВЕННОГО ВОСПИТАНИЯ В ОБУЧЕНИИ ИСТОРИИ
  5. ЗАДАЧИ И ПУТИ НРАВСТВЕННОГО ВОСПИТАНИЯ УЧАЩИХСЯ В ОБУЧЕНИИ ИСТОРИИ СССР
  6. Проблемы школьного воспитания и обучения в трудах II. Ф. Каптерева
  7. МЕСТО И РОЛЬ ОБУЧЕНИЯ ИСТОРИИ В НРАВСТВЕННОМ ВОСПИТАНИИ
  8. Особенности воспитания
  9. Особенности воспитания
  10. Мажарина Юлия Николаевна. МЕМУАРНЫЕ ПОРТРЕТНЫЕ ОЧЕРКИ Б.К. ЗАЙЦЕВА: ОСОБЕННОСТИ ПОЭТИКИ, 2014