<<
>>

1859 Литературные мелочи прошлого года

...Одновременно с вопросом о железных дорогах поднялся в литературе вопрос о воспитании. Вопрос этот так общ, что и в прежнее. время нельзя было не говорить о нем, и действительно, даже в самое глухое время нашей литературы нередко появлялись у нас книжки и статейки: «О задачах педагогики как науки», «О воспитании детей в духе христианского благочестия», «Об обязанности детей почитать родителей»1 и т. п. Но с 1856 г. рассуждения о воспитании отличались несколько особенным характером. В них проводились следующие главные мысли: «Общее образование важнее специального; нужно главным образом внушать детям честные стремления и здравые понятия о жизни, а техника всякого рода, формальности и дисциплина—суть дело второстепенное; в раннем возрасте жизни важно семейное воспитание, и потому жизнь в закрытых заведениях вредно действует на развитие детей; воспитатели и начальники учебных заведений должны знать свое дело и заботиться не об одной чистоте зданий и соблюдении формы воспитанниками».
Все эти высокие, хотя далеко не новые, истины беспрестанно пересыпались, разумеется, не менее основательными рассуждениями о том, что просвещение лучше невежества, что умение танцевать и маршировать не составляет еще истинной образованности и т. п. Все это было прекрасно; но кто же поднял этот важный вопрос, кто обратил на него общее внимание? Все помнят, что дело началось с «Морского сборника», официального журнала, не случайно, а намеренно выдвинувшего на первый план статьи о воспитании, печатаю просившего присылать к нему такие статьи отовсюду. Статья г. Бема о воспитании помещена была в № 1 «Морского сборника» за 1856 г., и долго после того журнальные статьи по этому предмету писались: «По поводу статьи г. Бема», до тех пор, пока не явилась в «Морском» же «сборнике» статья г. Пирогова; тогда стали писать: «По поводу «Вопросов жизни» — и начинать словами: «В настоящее время, когда вопрос о воспитании поднят «Морским сборником» и когда Пирогов высказал столь ясный взгляд на значение образования» и пр. Значит, и тут нельзя сказать, чтоб инициатива дана была литературой собственно. Но заслуга ее представится нам еще менее значительной, когда мы проследим ее параллельно с административными распоряжениями по учебным ведомствам. Известно, что вопрос об общем и специальном образовании разрешен был правительственным образом в пользу общего образования еще в половине 1855 г. Экстерны в военно-учебных заведениях, преобразование Артиллерийской и Инженерной академий, предположение об уничтожении низших классов в некоторых корпусах сделаны были раньше, нежели хоть один голос поднялся в литературе против специального образования. Печатать об этом статьи стали уже тогда, когда вопрос был значительно выяснен не только в общественном сознании, но даже и в административных распоряжениях. Так было и во всем, относящемся к воспитанию и образованию. В ноябре 1855 г. разрешен был прием неограниченного числа студентов в университет2, вследствие этого в 1856 г. увеличилось количество университетских студентов, и когда обнародован был отчет Министерства просвещения за этот год, то в литературе появилось несколько заметок о пользе возможно большего расширения университетского образования..-. В декабре 1855 г. учреждены были особые попечители3 в тех округах, где прежде эта должность соединена была с генерал- губернаторской. В феврале 1856 г. повелено назначать в гражданских закрытых учебных заведениях воспитателей не из военных.
В марте отменено преподавание военных наук в гимназиях и университетах. Все эти меры вызывали сочувствие литературных деятелей, и они, обыкновенно выждавши несколько месяцев, считали долгом высказать свое мнение о пользе того, что сделано. Таким образом, в продолжение 1857 г. (отчасти и в 1856 г., но очень мало) было высказано много дельных мыслей о том, что начальник училища не есть только администратор, что воспитатель должен смотреть не за одной только выправкой воспитанников и пр. То же самое было и во всех других частностях. В половине 1856 г. стали говорить о необходимости общения нашего с Европой. Сначала это говорилось довольно неопределенно, в общих чертах, мимоходом, по поводу споров с «Русской беседой» о народности, потом прямее высказали, что нам теперь нужно заимствовать многое от просвещенного Запада; наконец, как-то в конце года, кажется, по поводу статьи г. Григорьева о Грановском, решительно было высказано, что молодым ученым нашим полезно ездить учиться за границу. Но это говорилось уже в конце года, между тем как посылка молодых людей за границу была разрешена правительством еще в марте. В прошлом году по части просвещения были в ходу у нас особенно два вопроса: об изменениях учебной части в университетах и гимназиях и о женских школах. Что же, сама ли литература додумалась наконец до этих вопросов? Вовсе нет. Первая статья г. Бунге об университетах, после которой литература приняла в вопросе несколько живое участие, напечатана в «Русском вестнике» в апреле прошлого года; а правительственное определение о необходимости преобразований в университетах и гимназиях составилось еще в 1856 г.! Преимущественно с этой целью учрежден в мае 1855 г. Ученый комитет при Главном правлении училищ, и в отчете министра просвещения за 1856 г. указываются уже многие недостатки учебной части и меры к их исправлению. С женскими училищами то же самое. В конце 1857 г. в первый раз заговорили о женских институтах и вообще об образовании девиц среднего сословия; во все течение прошлого года продолжались статьи об этом предмете, преимущественно по поводу вновь открываемых женских училищ. Нельзя не сказать, что и тут литература наша опоздала. Еще в отчете министра просвещения за 1856 г. мы читали, что так как «лица среднего состояния, особенно в губернских и уездных городах, лишены возможности дать дочерям своим даже скромное образование», то министерство и составило «предположение об открытии школ для девиц в губернских и уездных городах и в больших селениях». Вслед за этим предположением приступлено было тогда же и к «соображениям об устройстве таковых школ на первый раз в губернских городах, по мере способов, какие могут к тому представиться». В прошлом году предположения перешли уже в действительность: основано было много женских открытых школ, не только правительством, но даже и частными лицами. А литература только что начала говорить об их пользе и надобности! ...Зато вопрос о грамотности сделал в течение прошлого года истинно замечательные успехи. Почти решено, что грамота не ведет народ к погибели. С благородной прямотой и смелостью выразился один из защитников грамотности, что «вреда от грамотности нельзя ждать большого!» (Земледельческая газета, № 98, с. 786)4. Вопрос остановился уже на том, какие знания нужны крестьянам и каких не требуется. Разумеется, высказаны были мнения, что равенство образования всех сословий в государстве есть утопия; что для высших знаний (как, например, знание законов, истории и т. п.) есть «некоторое количество людей, занимающих в организации государства известное место и значение» (Земледельческая газета, № 15, 44, 45)5.
Против этого мнения говорили некоторые довольно неопределенными фразами, но вообще с ним соглашались. Затем для крестьян определялось учение: читать, писать и закон божий; преимущественно же указывалось на нравственное воспитание, состоящее в исполнении своих обязанностей в отношении к властям. Впрочем, особенных подробностей не было высказано: все еще упивались повторением новой, с таким трудом, с бою взятой истины, что от образования крестьян нельзя ожидать большого вреда... И то хорошо! Вопрос о телесном наказании тоже был на очереди, но решался как-то странно. Нужно, впрочем, заметить предварительно, что если кто подумает, будто дело шло в литературе об отменении розог,—тот жестоко ошибается. Нет, до этого литература еще не договорилась. Дело шло ни больше ни меньше, как о том, кому сечь—помещику или сельскому управлению. Ранее всех, кажется, поднял этот любопытный вопрос некто г. Петрово- Соловово, предложивший его в «Одесском вестнике» в такой форме: «Каким количеством ударов розгами владелец может наказывать срочно-обязанных крестьян по своему желанию и усмотрению?»6. На вопрос, конечно, явились ответы. В «Журнале землевладельцев» г. Рощаковский высказал гуманную мысль, что не следует отстаивать 40 ударов, а можно спуститься до 207. Князь Черкасский в «Сельском благоустройстве» поступил еще гуманнее: он спустил еще десеть процентов и согласился уменьшить число ударов, предоставленных в ведение дворянства, до 188. Но тут-то (не знаем уж почему — потому, должно быть, что в последовательных уступках увидели слабость противников) и восстали благородные рыцари, совершенно разбившие князя Черкасского. Кончилось тем, что он отказался и от 18 ударов в пользу дворянства и уступил их сельскому управлению. Но тут, разумеется, рыцари ободрились еще более и начали пускать грязью в бегущего с поля битвы князя Черкасского и в друзей его. Но беглецы скрылись, а рыцари оказались перепачканными в грязи. Затем все стихло... Не столь счастливо, как народ, отделались дети—о них наши передовые люди всё еще сомневались в прошлом году: сечь или не сечь по своему желанию и усмотрению9. Впрочем, и то хорошо, что сомневались: сомнение есть путь к истине. Таким образом, на поприще грамоты и розог успехи наши в прошлом году несомненны. Много уже сделано; говоря словами одной современной песенки, мы обсуждали очень тонко (Хоть не решили в этот год), Пороть ли розгами ребенка, Учить ли грамоте народ. Вообще о народном просвещении у нас сильно говорили в прошедшем году. Особенно занимали всех вопросы о женском образовании и об отношении гимназий к университетам. Согласились единодушно, что девочек учить тоже нужно; с большой радостью приветствовали открытие женских школ. Что касается до направления и характера женского образования — на этом поприще подвизался преимущественно г. Аппельрот, желавший вообще проводить воспитание «от центра домашнего быта к периферии всемирной жизни»10. Впрочем, литература на этот предмет как-то мало обратила внимания. Но зато учреждению женских школ она ужасно радовалась!.. В простоте души она не стыдилась хвалиться тем, что у нас наконец будут женские школы! Из этого видно, что она считает женские школы в некотором роде роскошью, без которой можно и обойтись11, потому что нельзя же считать великим подвигом удовлетворение необходимейших своих потребностей, нельзя серьезно восторгаться и хвалиться тем, что я ночью ложусь спать, поутру просыпаюсь и за обедом ем. Об университетах и гимназиях тоже хорошо говорили. Один профессор сказал, что в университете студенты ничему не выучиваются, потому что в гимназиях плохо бывают подготовлены к слушанию ученых лекций профессоров (Атеней, № 38)12. А гимназии оттого приготовляют плохо, утверждал тот же профессор, уже вместе с другим (Журнал для воспитания, № 2)13, что университету не предоставлено контроля над ними. Но профессорам с разных сторон дали сильный отпор. Они глумились над гимназистами, поступающими в университет, и рассказывали уморительные анекдоты, случавшиеся с молодыми людьми на приемных экзаменах; а им отвечали еще более уморительными анекдотами о профессорских лекциях. Профессор говорил: «Что делать с тупоумным учеником, который на экзамене отвечает слово в слово по скверному учебнику?» А ему отвечали: «Что же делать ученику, ежели профессора и вообще знающие люди презирают составление учебников и предоставляют это дело какому-нибудь г. Зуеву?» Профессор говорил: «Если ученик не знает географии, то, читая, например, историю, не могу же я замечать ему, что Лион находится во Франции, а Тибр течет в Италии...» А ему отвечали: «Отчего же бы и нет? Это было бы и лучше и короче, чем читать, например, целый трактат о разных породах голубей и об их воспитании, как делал один профессор по поводу слова, встретившегося в каком-то памятнике...» И анекдоты о профессорах были отличные! Словом, литература показала себя! По этой же части еще был один важный вопрос, которого, однако, так и не решила литература. Дело было в том: нужно ли учителям (особенно уездным) внутренне возвыситься до того, чтобы заслужить сначала уважение общества, а потом, за добродетель,— хорошее жалованье; или же нужно учителям прибавить жалованье для того, чтобы они могли получше держать себя в обществе. В «Журнале для воспитания» почти целый год об этом препирания производились14; «Атеней», в лице г. Некрасова, объявил себя за внутреннее возвеличение учителей15, г. Гаярин в «Русском вестнике» объявил себя за прибавку жалованья15. Но окончательного решения по столь многотрудному вопросу до сих пор еще не произнесено... И кажется, не литература произнесет его: прибавка жалованья учителям уже решена, говорят, в Министерстве просвещения. ...Итак, мы повторим здесь еще раз, что, указывая на мелочность литературы, мы не думали обвинять ее. Но вот в чем мы ее обвиняем: она хвалится многими из своих мелочей вместо того, чтобы стыдиться их. Говоря о правосудии, когда неправедно судят невинного брата, она не сознает ничтожности своей речи для пользы дела, не говорит, что прибегает к этому средству только за неимением других, а напротив — гордится своим красноречием, рассчитывает на эффект, думает переделать им натуру взяточника и иногда забывается даже до того, что благородную речь свою считает не средством, а целью, за которой дальше и нет ничего. А невинно осужденный терпит между тем заключение, наказание, подвергается страданиям всякого рода. И литература не хочет видеть или не хочет сознаться, что ее деятельность слаба, что того, чем она может располагать, мало, слишком мало для спасения невинного человека от осуждения корыстного судьи. Вот что возмутительно17 для людей, которые ищут дела, а не хотят остановиться на праздном слове! Вот что и вызвало нашу статью. Мы хотели напомнить литературе, что при настоящем положении общества она ничего не может сделать, и с этой целью мы перебрали факты, из которых оказывалось, что в литературе нет инициативы. Далее мы хотели сказать, что литература унижает себя, если с самодовольством останавливается на интересах настоящей минуты, не смотря в даль, не задавая себе высших вопросов. Для этого мы припомнили, какой ничтожностью и мелкотой отличались многие из патетических рассуждений нашей литературы о вопросах, уже затронутых в административной деятельности и в законодательстве. Литература всегда может оправдать себя от упрека в мелочности, сказав, что она делает что может и что не от нее, а от общества зависит делать больше или меньше. Но нет для нее никакого оправдания, ежели она самодовольно забудется в своем положении, примирится со своей мелочностью и будет толковать о своем серьезном значении, о великости своего влияния, о прогрессе общества, которому она служит. Такое самодовольное забытье покажет нам, что литература действительно не имеет высших стремлений, что она смиренно довольствуется всем, что ни сделает с нею общество, ради временной надобности или даже просто ради потехи. При такой узости взглядов и стремлений литература действительно может показаться противной для всякого свежего человека, ищущего деятельности*8... И с нею может тогда помирить только вопль отчаяния, в котором будет и энергический укор, и мрачное сожаление, и громкий призыв к деятельности более широкой. Призыв этот будет относиться не к одной литературе, а и к целому обществу. Его смысл будет в том, что гнусно тратить время в бесплодных разговорах, когда по нашему же сознанию возбуждено столько живых вопросов. Не надо нам слова гнилого и праздного, погружающего в самодовольную дремоту и наполняющего сердце приятными мечтами, а нужно слово свежее и гордое, заставляющее сердце кипеть отвагою гражданина, увлекающее к деятельности широкой и самобытной...
<< | >>
Источник: Добролюбов Н. А.. Избранные педагогические сочинения. 1986

Еще по теме 1859 Литературные мелочи прошлого года:

  1. Дж. Дьюи (1859-1952)
  2. Коллектив авторов. ОЧЕРКИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ РУМЫНИИ (1859—1944), 1983
  3. Очерки Дона. А. Филонов. СПб., 1859
  4. Пермский сборник Повременное издание. Книжка L М., 1859
  5. Политическое и административное объединение Дунайских княжеств (1859—1861)
  6. Темное царство Сочинения А. Островского. Два тома. СПб., 1859
  7. АЙГУНСКИЙ ТРАКТАТ. ПРОДОЛЖЕНИЕ ПЕРЕСЕЛЕНИЯ. ОБРАЗОВАНИЕ АМУРСКОГО ВОЙСКА В 1859 ГОДУ.
  8. 3. Церковь в возрожденной Греции: объявление церковной автокефалии; декларация 1833 года; признание автокефалии Константинополем; законы 1852 года (об устройстве Синода и др.)
  9. Глава II Первое столетие Петербурга в 1803 голу • — Наводнение 7 ноября 1824 года. — Влияние Отечественной войны на русское общество. — Заговор и бунт 14 декабря 1825 года. — Воцарение императора Николая I.
  10. ИЗ ПРОШЛОГО АНАЛИТИЧЕСКОЙ ГЕОМЕТРИИ
  11. ЧАСТЬ 2 ОБШЕСТВА ПРОШЛОГО
  12. Опыт прошлого.
  13. Б. Литературные произведения.
  14. 1. ЛИТЕРАТУРНЫЙ ОБЗОР
  15. I. ЛИТЕРАТУРНЫЙ ОКЧОР
  16. ГЛАВА I УСОЛЬЕ : ВЗГЛЯД В ПРОШЛОЕ.
  17. Машина, везущая в прошлое